Жанр: Классика
Масоны
...обозначенные мизерным камер-юнкером под буквами Н., Р. и Ч.,
которых Тулузов, равно как и супругу свою, прикрываясь полицией, застал
среди их невинных развлечений, подняли против него целый поход и стали
частью сами, а частью через родных своих и знакомых доводить до сведения
генерал-губернатора, что нельзя же дозволять разным полудиким мужьям и
полупьяным полицейским чиновникам являться на совершенно неполитические
сборища и только что не палками разгонять общество, принадлежавшее к лучшему
московскому кругу. Добрый властитель Москвы по поводу таких толков имел
наконец серьезное объяснение с обер-полицеймейстером; причем оказалось, что
обер-полицеймейстер совершенно не знал ничего этого и, возвратясь от
генерал-губернатора, вызвал к себе полицеймейстера, в районе которого
случилось это событие, но тот также ничего не ведал, и в конце концов
обнаружилось, что все это устроил без всякого предписания со стороны
начальства толстенький частный пристав, которому обер-полицеймейстер за сию
проделку предложил подать в отставку; но важеватый друг актеров, однако,
вывернулся: он как-то долез до генерал-губернатора, встал перед ним на
колени, расплакался и повторял только: "Ваше сиятельство! Я полагал, что это
Евин клуб; за Евин клуб, ваше сиятельство, я счел это... Конечно, ваше
сиятельство, это была ошибка моя, но ошибка невинная!" Маститый властитель,
поверив, что это в самом деле была невинная ошибка со стороны частного
пристава, позволил ему остаться на службе, строго наказав ему, чтобы впредь
подобных ошибок он не делал.
Вскоре после того к генерал-губернатору явился Тулузов и, вероятно,
предуведомленный частным приставом, начал было говорить об этом столь
близком ему деле, но властитель отклонил даже разговор об этом и выразился
таким образом: "Les chevaliers aux temps les plus barbares faisaient mourir
leurs femmes, pousses par la jalousie, mais ne les deshonoraient jamais en
public!"* Тулузов не вполне, конечно, понял эту фразу, но зато совершенно
уразумел, что генерал-губернатор недоволен им за его поступок с Екатериной
Петровной. Но этим начавшаяся над ним невзгода еще не окончилась... здесь,
впрочем, я должен вернуться несколько назад.
______________
* "Рыцари в самые варварские времена, побуждаемые ревностью, убивали
своих жен, но никогда не затрагивали их чести публично!" (франц.).
Застав жену на афинском вечере, Тулузов первоначально напугал ее,
сказав, что она будет арестована, а лотом объяснил, что ей можно откупиться
от этой беды только тем, если она даст ему, Тулузову, купчую крепость на
деревню Федюхино, по которой значится записанным Савелий Власьев - человек
весьма нужный для него в настоящее время. Екатерина Петровна, пристыженная и
растерявшаяся, согласилась и на другой же день, как мы знаем, продала по
купчей это именьице Тулузову, и затем супруги совершенно перестали видаться.
Но так как вся Москва почти знала, что генерал-губернатор весьма милостиво
взглянул на афинские сборища, то оные были возобновлены, и в них принялись
участвовать прежние дамы, не выключая и Екатерины Петровны, которая, однако,
к великому огорчению своему, перестала на этих сборищах встречать
театрального жен-премьера, до такой степени напуганного происшедшим
скандалом, что он не являлся более и на дом к Екатерине Петровне. Как бы на
выручку ее из горестного одиночества на афинские сборища успел пробраться
знакомый нам камер-юнкер и сразу же стал ухаживать за m-me Тулузовой.
Конечно, такой мизерный господин для всякой женщины не большою был находкой;
но по пословице: на безрыбье и рак рыба, сверх того, если принять в расчет
собственное признание Екатерины Петровны, откровенно говорившей своим
приятельницам, что она без привязанности не может жить, то весьма будет
понятно, что она уступила ухаживаньям камер-юнкера и даже совершенно
утешилась в потере красивого жен-премьера. Камер-юнкер, с восторгом занявший
такого рода пост около m-me Тулузовой, оказался столь же, если еще не
больше, трусливым по характеру, как и юный театральный любовник, так что
всякий раз, когда бывал у Екатерины Петровны, то ему чудилось, что вот
сойдет сейчас сверху скотина Тулузов и велит его отдуть палками. Чтобы
спасти себя от подобного неприятного казуса, камер-юнкер придумал
рассказывать Екатерине Петровне городские слухи, в которых будто бы все ее
осуждали единогласно, что она после такого варварского с ней поступка мужа
продолжает с ним жить, тем более, что она сама имеет совершенно независимое
от него состояние. Сначала Екатерина Петровна возражала несколько и
говорила, что разойтись с мужем вовсе не так легко, особенно с таким
человеком, как Тулузов, потому что он решится на все.
- Тогда и против него надобно решиться на все! - возразил камер-юнкер.
- Но что же я ему могу сделать? - спросила Екатерина Петровна.
Камер-юнкер даже рассмеялся при таком наивном, по его мнению, вопросе
ее.
- Все, что вы захотите! - воскликнул он. - Неужели вы не чувствуете, в
какое время мы живем? Сколь ни грубый город Москва, но все-таки общественное
мнение в подобных случаях всегда стоит за женщину.
Екатерина Петровна хоть соглашалась, что нынче действительно стали
отстаивать слабых, бедных женщин, но все-таки сделать какой-нибудь
решительный шаг колебалась, считая Тулузова почти не за человека, а за
дьявола. Тогда камер-юнкер, как сам человек мнительный и способный придумать
всевозможные опасности, навел ее за одним секретным ужином на другого рода
страх.
- Наконец, - сказал он, - муж ваш, имея в виду седьмую часть вашего
состояния, способен отравить вас!
Такое предположение Екатерину Петровну поразило.
- Как же он отравит меня? - спросила она. - Я никогда с ним не обедаю,
ни чаю не пью вместе?
- Тем удобнее это сделать для него. Он подкупит повара и подложит вам
какого-нибудь снадобья, а нынче такие яды изобретены, что на вкус не
узнаешь...
- О, зачем вы меня так пугаете?! - произнесла укоризненным голосом
Екатерина Петровна и для придачи себе храбрости выпила залпом стакан
довольно крепкого нюи.
- Я делаю только логический вывод из того порядка вещей, каким вы
обставлены... А разве вы сомневаетесь, что муж ваш способен сделать подобную
вещь?
- Нет, я не то, что сомневаюсь... - произнесла Екатерина Петровна, и
так как была с несколько уже отуманенной головой, то рассказала своему
обожателю о подозрениях в личности Тулузова, а равно и о том, что об этом
даже началось дело, от которого Тулузов до сих пор увертывается.
- Где же это дело производится? - спросил камер-юнкер с явным
удовольствием: ему весьма было бы приятно поймать Тулузова по какому бы то
ни было делу и упрятать его подальше.
- Не знаю! - отвечала Екатерина Петровна.
- Кто ж, по крайней мере, это дело начал и возбудил? - расспрашивал
камер-юнкер.
- Это один мой родственник по первому мужу, Марфин, который давно
вредит Тулузову.
- А где теперь этот родственник?
- В Москве.
- Но не можете ли вы поехать к нему и расспросить его о деле вашего
мужа?
- Нет, - отвечала, отрицательно мотнув головой, Екатерина Петровна, -
после истории с нашим афинским вечером Марфин, вероятно, меня не примет.
На этом кончилось совещание камер-юнкера с Екатериной Петровной, но она
потом не спала всю ночь, и ей беспрестанно мерещилось, что муж ее отравит,
так что на другой день, едва только Тулузов возвратился от
генерал-губернатора, она послала к нему пригласить его придти к ней.
Василий Иваныч, предчувствуя заранее что-то недоброе для него, пошел на
приглашение супруги неохотно. Екатерина Петровна приняла его гневно и
величественно и с первого же слова сказала ему:
- После всех ваших проделок против меня вы, надеюсь, понимаете, что
продолжать мне жить с вами глупо и неприлично...
Тулузова сильно покоробили эти слова.
- Какую же проделку мою вы разумеете?
- Да хоть последнюю, которою вы осрамили меня на всю Москву, -
отвечала, злобно взглянув на мужа, Екатерина Петровна.
- Это, конечно, был неосторожный и необдуманный поступок с моей
стороны, - отвечал он, едва выдерживая уставленный на него взгляд жены.
- А мне, напротив, он показался очень обдуманным и выгодным для вас! -
подхватила, с тою же злостью рассмеявшись, Екатерина Петровна. - Я заплатила
вам за нею двадцатью душами, в числе которых находится любимец ваш Савелий
Власьев.
Она знала через людей, что Савелий Власьев постоянно расспрашивал у
всех об образе ее жизни и обо всем, конечно, докладывал барину.
- Если вам угодно, я вам заплачу за эти двадцать душ, - продолжал
Тулузов, видимо, желавший на этот раз поумилостивить Екатерину Петровну.
- О, нет, зачем же? - воскликнула она. - Если бы я стала получать с вас
все ваши долги мне, вам пришлось бы много заплатить; и я теперь требую от
вас одного, чтобы вы мне выдали бумагу на свободное прожитие в продолжение
всей моей жизни, потому что я желаю навсегда разъехаться с вами и жить в
разных домах.
Тулузов, кажется, вовсе не ожидал услышать такое решение со стороны
жены.
- Но, Катерина Петровна, - произнес он почти жалобным голосом, - это
будет новый скандал, за который меня и вас опять обвинят.
- Скандалов я не боюсь, - возразила она по-прежнему злобно-насмешливым
тоном, - я столько их имела в жизни, как и вы, я думаю, тоже!..
- У меня не было в жизни скандалов, - имел наглость сказать Тулузов,
так что Екатерина Петровна не удержалась и презрительно засмеялась при этом.
- Но главное, - продолжал он, - какой мы предлог изберем для нашего
разъезда? Если бы произошло это тотчас же за последним несчастным случаем,
так это показалось бы понятным, но теперь, по прошествии месяца...
- Время тут ничего не значит! - перебила его Екатерина Петровна. -
Сначала я была ошеломлена, не поняла хорошо; но теперь я вижу, какую вы
ловушку устроили для меня вашим неосторожным поступком.
- Я в этом поступке моем прошу у вас прощения, - попробовал было еще
раз умилостивить жену Тулузов.
- А я вас не прощаю и не извиняю, - ответила та ему, - и скажу прямо:
если вам не угодно будет дать сегодня же бумагу, которую я требую от вас, то
я еду к генерал-губернатору и расскажу ему всю мою жизнь с вами, - как вы
развращали первого моего мужа и подставляли ему любовниц, как потом женились
на мне и прибрали к себе в руки весь капитал покойного отца, и, наконец,
передам ему те подозрения, которые имеет на вас Марфин и по которым подан на
вас донос.
Тулузов делал неимоверные усилия над собою, чтобы скрыть свой почти
ужас и проговорить:
- Ничего вам не придется этого делать. Я дам желаемую вами бумагу и
хотел бы только, чтобы мы расстались по-дружески, а не врагами...
- Это я могу вам обещать, - отвечала насмешливо Екатерина Петровна, -
и, с своей стороны, тоже прошу вас, чтобы вы меня после того ничем не
тревожили, не посещали никогда и денег от меня больше не требовали.
- Извольте-с! - сказал Тулузов, слегка пожав плечами. - За этим вам
собственно и угодно было позвать меня?
- За этим, - подтвердила Екатерина Петровна.
Тулузов поклонился ей и ушел, а вечером прислал ей вид на отдельное от
него житье.
Пока все это происходило, Егор Егорыч возвратился с Сверстовым в
Москву. Первое, о чем спросила его Сусанна Николаевна, это - о здоровье
Пьера Углакова.
- Совершенно поправляется и скоро приедет в Москву, - отвечал Егор
Егорыч.
Сусанна Николаевна, услышав это, одновременно обрадовалась и обмерла от
страха, и когда потом возник вопрос о времени отправления Лябьевых в
назначенное им место жительства, то она, с своей стороны, подала голос за
скорейший отъезд их, потому что там они будут жить все-таки на свежем
воздухе, а не в тюрьме. Под влиянием ее мнения, Егор Егорыч стал хлопотать
об этом через старика Углакова, и тут же его обеспокоил вопрос, чем Лябьевы
будут жить на поселении? Он сказал об этом первоначально Сусанне Николаевне,
та спросила о том сестру и после разговора с ней объявила Егору Егорычу:
- Вообрази, у них есть средства! Помнишь ту подмосковную, которую
мамаша так настоятельно хотела отдать Музе? Она у них сохранилась. Лябьев,
проиграв все свое состояние, никак не хотел продать этого имения и даже
выкупил его, а кроме того, если мы отдадим ту часть, которая досталась мне
после мамаши, они будут совершенно обеспечены.
- Превосходно, превосходно! - восклицал на все это Егор Егорыч. - Я
буду управлять этим имением и буду высылать им деньги, а там они и сами
возвратятся скоро в Москву.
Отправка Лябьева назначена была весьма скоро после того, и им даже
дозволено было ехать в своем экипаже вслед за конвоем. Об их прощании с
родственниками и друзьями говорить, конечно, нечего. Ради характеристики
этого прощания, можно сказать только, что оно было короткое и совершенно
молчаливое; одна только Аграфена Васильевна разревелась и все кричала своему
обожаемому Аркаше:
- Ты смотри же, там в Сибири сочини еще соловья!
В самый день отъезда Лябьевых Сусанна Николаевна сказала мужу, что она
непременно желает послезавтра же уехать в деревню, да и доктор Сверстов,
сильно соскучившись по своей gnadige Frau, подговаривал к тому Егора
Егорыча, так что тот, не имея ничего против скорого отъезда, согласился на
то.
Екатерина Петровна между тем разъехалась с мужем и наняла себе квартиру
на сколь возможно отдаленной от дома Тулузова улице.
Тулузов, с которым она даже не простилась, после объяснения с нею,
видимо, был в каком-то афрапированном состоянии и все совещался с Савелием
Власьевым, перед сметкой и умом которого он заметно начал пасовать, и когда
Савелий (это было на второй день переезда Екатерины Петровны на новую
квартиру) пришел к нему с обычным докладом по делам откупа, Тулузов сказал
ему:
- Катерина Петровна не будет больше жить со мною, и потому в ее
отделение я перевожу главную контору мою; кроме того, и ты можешь
поместиться там с твоей семьей.
Савелий перед тем только женился на весьма хорошенькой особе, которая
была из мещанского звания и с весьма порядочным приданым. За предложенную
ему квартиру он небольшим поклоном поблагодарил своего господина.
- А что, скажи, Лябьева сослали? - спросил тот.
- Отправили-с, но только не в каторгу, а на поселенье, - объяснил
Савелий.
- Почему ж так? - воскликнул Тулузов с неудовольствием.
- Мне наш частный пристав передавал, что сам государь повелел господина
Лябьева только выслать на жительство в Тобольскую губернию.
Такое известие взбесило Тулузова, и он почуял в нем дурное
предзнаменование для себя.
- Кто ж ему это выхлопотал? - отнесся он как-то уж строго к Савелию.
- Частный пристав сказывал, что господин Марфин хлопотал по этому делу
очень много.
- А эта гадина еще здесь?
- Никак нет-с, уехал в имение свое; я нарочно заходил к ним на квартиру
справляться, но никого там не нашел, и дверь заколочена.
- Для нас очень хорошо и полезно, что черт его унес... Ну, а дела моего
еще не прислали сюда?
- Никак нет-с, не шлют!
- Но как же они смеют это делать?.. Значит, тебе опять надобно ехать
туда.
Савелий при этом приказании вспыхнул в лице.
- Ехать-с, Василий Иваныч, я готов, но пользы от того не будет никакой!
- возразил он. - Тамошний господин исправник недаром Зверевым прозывается,
как есть зверь лютый... Изобьет меня еще раз, тем и кончится... Нельзя ли
вам как-нибудь у генерал-губернатора, что ли, или у тамошнего губернатора
похлопотать?
- Нигде я не могу хлопотать, понимаешь ли? Меня судьба лупит со всех
сторон! - воскликнул Тулузов.
- Это точно, что с кажинным человеком бывает... Вот тоже один из
свидетелей наших ужасно как начинает безобразничать.
- Кто такой? - спросил Тулузов с более и более возрастающим гневом.
- Все тот же безобразный поручик... требует себе денег, да и баста...
- Ему давали уж денег, и сколько раз после того! - кричал Тулузов.
- А он еще хочет, и если, говорит, вы не дадите, так я пойду и скажу,
что дал фальшивое показание.
Тулузов при этом окончательно вышел из себя.
- Так зачем же ты, каналья этакая, меня с такими негодяями свел?.. Я не
с них, а с тебя спрошу, - ты мой крепостной, - и изволь с ними улаживать!
Тут, в свою очередь, Савелий обозлился.
- Улаживать с ним можно только одним - дать ему денег.
- Ну, так ты и давай из своего кармана. Довольно ты их у меня
наворовал.
- Да ведь это что же-с?.. И другие, может, еще больше меня воровали...
Тулузов, поняв, на чей счет это было сказано, бросился было бить
Савелия, но тот движением руки остановил его.
- Не смейте меня пальцем тронуть! Не вы мне, а я вам нужен! -
проговорил он.
- Никто мне не нужен! - ревел на весь дом Тулузов. - Я убью тебя здесь
же на месте, как собаку!
- Нет, не убьете! Вы людей убивали, когда в бедности были, а теперь
побережете себя, - возразил, каким-то дьявольским смехом усмехнувшись,
Савелий и затем пошел.
- Я тебя завтра же на каторгу сошлю! - кричал ему вслед Тулузов.
- Не сошлете! - отозвался опять с тем же демонским смехом Савелий.
¶XIV§
Савелий Власьев не ошибся, говоря, что барин не сошлет его; напротив,
Василий Иваныч на другой же день, ранним утром, позвал его к себе и сказал
ему довольно ласковым голосом:
- Тебе глупо было вчера так грубить мне!
- Да это простите, виноват! Обидно тоже немного показалось, - слегка
извинился Савелий Власьев.
- Ну, и этому негодяю поручику дай немного денег! - продолжал Тулузов.
- Непременно-с надобно дать! Он уверяет, что никаких средств не имеет,
на что существовать.
- Я готов ему помочь; но все-таки надобно, чтобы предел был этой
помощи, - заметил Тулузов.
- Предел будет-с; решись только дело в вашу пользу, мы ему сейчас в шею
дадим, да еще и самого к суду притянем, - умно сообразил Савелий Власьев.
- И нужно будет это сделать непременно, - подхватил Тулузов, - но ты
сегодня же и дай ему!
- Сегодня, если только найду; а то его, дьявола, иной раз и не сыщешь,
- объяснил Савелий.
- Где ж он, собственно, живет? - спросил Тулузов.
- Это трудно сказать, где он живет; день пребывает около Иверских
ворот, а ночи по кабакам шляется или посещает разных метресс своих, которые
его не прогоняют.
- Ну, а другие свидетели ничего не говорят?
- Из других старичок-чиновник помер; замерз ли он, окаянный, или удар с
ним был, - неизвестно.
- А другой, молодой?
- Тот ведь-с человек умный и понимает, что я ему в те поры заплатил
дороже супротив других!.. Но тоже раз сказал было мне, что прибавочку, хоть
небольшую, желал бы получить. Я говорю, что вы получите и большую
прибавочку, когда дело моего господина кончится. Он на том теперь и
успокоился, ждет.
Объяснив все это барину, Савелий Власьев поспешил на розыск пьяного
поручика, и он это делал не столько для Тулузова, сколько для себя, так как
сам мог быть уличен в подговоре свидетелей. Произведенный, однако, им розыск
поручика по всем притонам того оказался на этот раз безуспешным. Тщетно
Савелий Власьев расспрашивал достойных друзей поручика, где тот обретается,
- никто из них не мог ему объяснить этого; а между тем поручик, никак не
ожидавший, что его ищут для выдачи ему денег, и пьяный, как всегда, стоял в
настоящие минуты в приемной генерал-губернатора с целью раскаяться перед тем
и сделать донос на Тулузова. Обирай заявления у просителей и опрашивай их
какой-нибудь другой чиновник, а не знакомый нам камер-юнкер, то поручик за
свой безобразно пьяный вид, вероятно, был бы прогнан; но мизерный
камер-юнкер, влекомый каким-то тайным предчувствием, подошел к нему первому.
- Вы имеете надобность до князя? - спросил он.
- Имею!.. - отвечал нетвердым голосом поручик. - Я пришел с жалобой
на... фу ты, какого важного барина... Тулузова и на подлеца его Савку -
управляющего.
При имени Тулузова камер-юнкер впился в поручика и готов был почти
обнять его, сколь тот ни гадок был.
- Чем именно обидел вас господин Тулузов? - сказал он, внимательнейшим
образом наклонив ухо к поручику, чтобы слушать его.
- Чем он может меня обидеть?.. Я сам его обижу!.. - воскликнул тот с
гонором, а затем, вряд ли спьяну не приняв камер-юнкера, совершавшего
служебные отправления в своем галунном мундире, за самого
генерал-губернатора, продолжал более униженным тоном: - Я, ваше сиятельство,
офицер русской службы, но пришел в бедность... Что ж делать?.. И сколько
времени теперь без одежды и пищи... et comprenez vous, je mange се que les
chiens ne mangeraient pas*... а это тяжело, генерал, тяжело...
______________
* и, понимаете, я ем то, чего не стали бы есть собаки... (франц.).
И при этом у бедного поручика по его опухшей щеке скатилась уж слеза.
Камер-юнкер выразил некоторое участие к нему.
- Вы успокойтесь и объясните, что же собственно сделал вам неприятного
господин Тулузов?
- Он... - начал нескладно объяснять поручик. - У меня, ваше
сиятельство, перед тем, может, дня два куска хлеба во рту не бывало, а он
говорит через своего Савку... "Я, говорит, дам тебе сто рублей, покажи
только, что меня знаешь, и был мне друг!.." А какой я ему друг?.. Что он
говорит?.. Но тоже голод, ваше сиятельство... Иные от того людей режут, а я
что ж?.. Признаюсь в том... "Хорошо, говорю, покажу, давай только деньги!.."
- Господа, прошу прислушаться к словам господина поручика! - обратился
камер-юнкер к другим просителям, из коих одни смутились, что попали в
свидетели, а другие ничего, и даже как бы обрадовались, так что одна
довольно старая салопница, должно быть, из просвирен, звонким голосом
произнесла:
- Как, сударь, не слыхать?.. Слышим, не глухие...
- И что же вы показали?.. - отнесся потом камер-юнкер к поручику.
У того от переживаемых волнений окончательно прилила кровь к голове.
- Не помню, пьян очень был... Кажется, сказал, что служил с ним...
- Но в самом деле вы не служили с ним? - расспрашивал камер-юнкер.
- Как же я служил с ним, - возразил с гневом поручик, - когда у нас в
бригаде офицеры были все благороднейшие люди!.. А тут что ж?.. Кушать
хотелось... Ничего с тем не поделаешь...
- Конечно, - согласился камер-юнкер; потом, вежливо попросив поручика
подождать его тут и вместе с тем мигнув стоявшему в приемной жандарму, чтобы
тот не выпускал сего просителя, проворно пошел по лестнице наверх, виляя
своим раззолоченным задом.
Шел камер-юнкер собственно в канцелярию для совещаний с управляющим
оной и застал также у него одного молодого адъютанта, весьма любимого
князем. Когда он им рассказал свой разговор с поручиком, то управляющий на
это промолчал, но адъютант засмеялся и, воскликнув: "Что за вздор такой!",
побежал посмотреть на поручика, после чего, возвратясь, еще более смеялся и
говорил:
- Это какой-то совсем пьяный... Он и со мной полез было целоваться и
кричит: "Вы военный, и я военный!".
- Но как же, однако, с ним быть?.. Докладывать мне об этом князю или
нет?
- Конечно, нет! - воскликнул адъютант, думавший, что князь по-прежнему
расположен к Тулузову, но управляющий, все время глядевший в развернутую
перед ним какую-то министерскую бумагу, сказал камер-юнкеру:
- Я полагаю, вам следует взять от поручика письменное заявление о том,
что он вам говорил.
- Я и то уже сказал прочим просителям: "Прошу прислушать, господа!" -
объяснил камер-юнкер.
- Тогда потрудитесь все это оформить и составьте на законном основании
постановление! - посоветовал ему управляющий.
Камер-юнкер поспешил сойти вниз и в какие-нибудь четверть часа сделал
все нужное. Возвратясь к управляющему с бумагой, он спросил его:
- Вы доложите князю или я?
- Я-с, - отвечал управляющий, несколько ревнивый в этих случаях и
старавшийся обо всем всегда докладывать князю сам. Просмотрев составленную
камер-юнкером бумагу, он встал с своего кресла, и здесь следовало бы описать
его наружность, но, ей-богу, во всей фигуре управляющего не было ничего
особенного, и он отчасти походил на сенаторского правителя Звездкина, так
как подобно тому происходил из духовного звания, с таким лишь различием, что
тот был петербуржец, а сей правитель дел - москвич и, в силу московских
обычаев, хотя и был выбрит, но не совсем чисто; бакенбарды имел далеко не
так тщательно расчесанные, какими они были у Звездкина; об ленте сей
правитель дел, кажется, еще и не помышлял и имел только Владимира на шее,
который он носил не на белье, а на атласном жилете, доверху застегнутом.
Захватив с собою постановление камер-юнкера, также и министерскую бумагу,
управляющий пошел, причем начал ступать ногами как-то вкривь и вкось.
Словом, обнаружил в себе мужчину нескладного и неотесанного, но при всем том
имел вид умный. Направился первоначально управляющий в залу, где, увидя
приехавшего с обычным докладом обер-полицеймейстера, начал ему что-то такое
шептать, в ответ на что обер-полицеймейстер, пожимая плечами, украшенными
густыми генеральскими эполетами, произнес не без смущения:
- Это бог знает что такое!..
- Да, - подтвердил и управляющий, - ни один еще министр, как нынешний,
не позволял себе писать такие бумаги князю!.. Смотрите, - присовокупил он,
показывая на несколько строчек министерской бумаги, в которых значилось:
"Находя требовани
...Закладка в соц.сетях
