Жанр: Классика
Масоны
...воскликнула:
- Браво!.. Вы отлично стреляете?
- Да, я недурно стреляю, - отвечал Тулузов, молодцевато выпрямляясь на
седле.
Катрин смотрела на него внимательно: он почти напомнил ей в эти минуты
Ченцова.
- Как же муж мне говорил, что вы не охотник, и что он потому не брал
вас с собою! - сказала она.
- Валерьян Николаич ходил, собственно, не за охотой, - заметил,
усмехнувшись, Тулузов.
- Именно, даже охотой нельзя назвать этой гадости, которую он позволял
себе, - проговорила Катрин презрительным тоном.
Возвратясь на этот раз с охоты в каком-то особенно экзальтированном
состоянии, она сказала Тулузову, когда он ее ссаживал с лошади:
- Василий Иваныч, я сегодня проголодалась и буду ужинать; приходите
разделить со мной mon souper froid!*
______________
* мой холодный ужин! (франц.).
- Благодарю вас! - ответил Тулузов.
- Ну, смотрите же, je vous attends!..* К десяти часам, не позже! -
проговорила Катрин.
______________
* я вас жду!.. (франц.).
Тулузов на это только поклонился и в десять часов был уже в большом
доме: не оставалось почти никакого сомнения, что он понимал несколько
по-французски. Ужин был накрыт в боскетной и вовсе не являл собою souper
froid, а, напротив, состоял из трех горячих блюд и даже в сопровождении
бутылки с шампанским.
- Вы знаете ли, Василий Иваныч, - начала Катрин, усевшись с Тулузовым
за стол, - что Валерьян заставил было меня пристраститься к вину, и не
тогда, когда я сделалась его женой, нет!.. Еще прежде, когда я была
девушкой, он приезжал иногда к нам поздно-поздно ужинать, и я непременно уж
с ним беседовала и бражничала.
- Вы поэтому были очень влюблены в Валерьяна Николаича? -
поинтересовался Тулузов.
- Еще бы! - воскликнула Катрин. - Сколько же я безумств сделала для
него!
- Ну, а теперь, что вы чувствуете к нему? - спросил как бы с некоторою
робостью управляющий.
- Теперь, - отвечала Катрин, - я не то чтобы совершенно разлюбила его,
но он раздвоился для меня: прежнего Ченцова я люблю немного, но теперешнего
ненавижу и презираю... Впрочем, что об этом говорить? Скажите лучше: вы
никогда не пили вина?
- Никогда! - отвечал Тулузов. - Вредно оно мне; шампанского я, конечно,
могу еще выпить стакан или два с удовольствием.
- Ну, так выпьемте! - проговорила Катрин и пододвинула бутылку к
Тулузову, которую он очень умело взял и, налив из нее целый стакан, выпил
его.
- Потом вот что, - продолжала она, хлопнув перед тем стакана два
шампанского и, видимо, желая воскресить те поэтические ужины, которые она
когда-то имела с мужем, - вот что-с!.. Меня очень мучит мысль... что я живу
в совершенно пустом доме одна... Меня, понимаете, как женщину, могут
напугать даже привидения... наконец, воры, пожалуй, заберутся... Не желаете
ли вы перейти из вашего флигеля в этот дом, именно в кабинет мужа, а из
комнаты, которая рядом с кабинетом, вы сделаете себе спальню.
Проговорив это, Екатерина Петровна на мгновение остановилась, а потом
снова продолжала с небольшой улыбкой:
- Но вам, Василий Иваныч, может быть, это будет неудобно на случай
каких-нибудь рандеву, если только вы имеете их в вашем отдельном флигельке.
- Нет-с, я ни в моем флигельке и нигде никаких рандеву не имею.
- Ну, полноте, пожалуйста, поверю я вам! - перебила его Катрин. - Бывши
таким молодым человеком, вы будете обходиться без рандеву!
- Совершенно обхожусь без них, - повторил Тулузов, - и в доказательство
того я с величайшим восторгом принимаю ваше предложение поселиться в одном с
вами доме, чтобы каждую минуту быть защитником вашим, и надеюсь, что скорей
лягу костьми, чем что-либо случится неприятное для вас.
При таком изъяснении Тулузова, Катрин немного покраснела; но, тем не
менее, ей, как кажется, было приятно выслушать, что он ей высказал.
На другой день управляющий со всем своим имуществом, не выключая и
окованного железом сундука, переселился в большой дом и расположился там с
полным удобством. По поводу сих перемен дворовые и крестьяне Екатерины
Петровны, хотя и не были особенно способны соображать разные тонкости,
однако инстинктивно поняли, что вот-де прежде у них был барин настоящий,
Валерьян Николаич Ченцов, барин души доброй, а теперь, вместо него,
полубарин, черт его знает какой и откедова выходец. Слухи о том же самом
невдолге дошли и до губернского города, и первая принялась их распространять
косая дама, если только еще не забыл ее читатель. Дама сия, после долгого
многогрешения, занялась богомольством и приемом разного рода странников,
странниц, монахинь, монахов, ходящих за сбором, и между прочим раз к ней
зашла старая-престарая богомолка, которая родом хоть и происходила из
дворян, но по густым и длинным бровям, отвисшей на глаза коже, по грубым
морщинам на всем лице и, наконец, по мужицким сапогам с гвоздями, в которые
обуты были ее ноги, она скорей походила на мужика, чем на благородную
девицу, тем более, что говорила, или, точнее сказать, токовала густым басом
и все в один тон: "То-то-то!.. То-то-то!.."
Косая дама сейчас принялась эту старицу накачивать чаем, а та в
благодарность за то начала ей толковать:
- Была, я, сударыня, нынешним летом у Егора Егорыча Марфина, - супруга
у них теперича молодая, - им доложили обо мне, она позвала меня к себе в
комнату, напоила, накормила меня и говорит мне: "Вы бы, старушка, в баню
сходили, и имеете ли вы рубашку чистую?" - "Нету, говорю, сударыня, была у
меня всего одна смена, да и ту своя же братья, богомолки, украли". - "Ну,
так, говорит, нате вот вам!" - и подарила мне отличнейшие три рубахи и тут
же приказала, чтобы баню про меня истопили... Добрая, что уж это говорить!..
А тут, на родину-то пришемши, заходила было я тоже к племянничку Егора
Егорыча, Валерьяну Николаичу Ченцову, - ну, барыню того нигде и никому не
похвалю, - мужа теперь она прогнала от себя, а сама живет с управляющим!
- Как с управляющим? Со своим крепостным, значит, мужиком? -
воскликнула с любопытством косая дама.
- Может, что и мужик, но ходит стриженый и в дворянском платье.
- Да кто же вам сказывал, что Катерина Петровна унизилась до какого-то
лакея? - продолжала расспрашивать свою гостью косая дама.
- Кому сказывать, окромя людишек ихних? Известно, кто про нас, бар,
говорит - все рабы наши... Я тоже в усадьбу-то прибрела к вечеру, прямо
прошла в людскую и думала, что и в дом меня сведут, однако-че говорят, что
никаких странниц и богомолок от господ есть приказание не принимать, и так
тут какая-то старушонка плеснула мне в чашку пустых щей; похлебала я их, и
она спать меня на полати услала... На-ка, почет какой воздали гостейке
почтенной! А мое тоже дело старое: вертелась-вертелась на голых-то досках, -
не спится!.. Слышу, две горничные из горниц прибежали полопать, что ли, али
так!.. Сначала ругмя-ругали все господ своих, а тут одна и говорит другой:
"Я, говорит, девонька, вчерася-тко видела, как управляющий крался по
коридору в спальню к барыне!" Тьфу, согрешила грешная! - закончила сердито
свое токованье старуха и отплюнулась при этом.
- Ах, это интересно, очень интересно! - воскликнула косая дама. -
Недолго же Катерина Петровна грустила по своем муже... скоро утешилась!
Впрочем, если рассудить беспристрастно, так все мужчины того и стоят! -
проговорила она, припомнив, как сама, после измены каждого обожателя своего,
спешила полюбить другого!
¶VI§
В описываемое мною время суд над женщинами проступившимися был среди
дворянского сословия гораздо строже, чем ныне: поэтический образ Татьяны,
сказавшей Онегину: "Я вас люблю - к чему лукавить? - но я другому отдана и
буду век ему верна!", еще жил в сознании читающего общества. Конечно, дело
обходилось не без падений, и если оно постигало павшую с человеком, равным
ей по своему воспитанию и по своему положению в свете, то принимаемы были в
расчет смягчающие обстоятельства; но горе было той, которая снизошла своей
любовью до мужчины, стоявшего ниже ее по своему рангу, до какого-нибудь
приказного или семинариста, тем паче до своего управляющего или
какого-нибудь лакея, - хотя и это, опять повторяю, случалось нередко, но
такая женщина безусловно была не принимаема ни в один так называемый
порядочный дом. Екатерина Петровна, хорошо знавшая законы и обычаи
дворянского сословия, жила безвыездно в своем Синькове. Она даже за обедню
не ездила к приходу своему, опасаясь, чтобы тамошний священник, очень
дерзкий на язык, не сказал чего-нибудь в проповеди насчет ее поведения, тем
более, что он был зол на Екатерину Петровну за скудость приношений, которые
она делала церкви и причту. Впрочем, Катрин вовсе не скучала своей
уединенной жизнью. Тулузов окончательно заменил для нее Ченцова и даже
превосходил того тем, что никогда ничем не заставлял страдать Катрин, а,
напротив, всегда старался успокоить ее и сгладить неровности собственного ее
характера.
За одним из обедов Тулузов, сидя, по обыкновению, с глазу на глаз с
Катрин, проговорил с небольшой улыбкой:
- Я получил первый офицерский чин.
- А!.. - воскликнула радостно Катрин. - Вы поэтому теперь дворянин?
- Какой еще дворянин!.. Личный, как определено в законах, или лычный,
как чиновники называют.
- Но что же это значит по закону: личный дворянин?
- Значит, что если бы я женился, то детям моим не передам дворянства
своего!
- А когда же вы можете передать это дворянство?
- Когда сделаюсь потомственным дворянином!
- А этим скоро ли вы сделаетесь? - расспрашивала Катрин.
- Думаю, что не скоро!
- Неужели же никакого нет средства ускорить это... попросить, что ли,
кого... губернатора, что ли?..
- Губернатор тут ни при чем, - возразил, нахмурившись и потупляясь,
Тулузов.
- Ну, подкупить, что ли, от кого это зависит? Покойный отец часто при
мне говорил, что деньгами у нас все можно сделать!
- Разумеется, что многое можно сделать, - отвечал Тулузов, по-прежнему
держа глаза устремленными в тарелку. - Для меня, собственно, - продолжал он
неторопливо и как бы соображая, - тут есть один путь: по происхождению моему
я мещанин, но я выдержал экзамен на учителя уездного училища, следовательно,
мне ближе всего держаться учебного ведомства.
- Вы и держитесь его! - воскликнула Катрин.
- Держаться этого ведомства я теперь не могу, потому что числюсь в
другом ведомстве, по министерству внутренних дел; но здесь открывается
другое обстоятельство, которое уже прямо зависит от денег. Вам, вероятно, не
известно, что года два тому назад в учебном ведомстве произошли большие
перемены: гимназии вместо четвероклассных стали семиклассными; учеников
поэтому прибавилось втрое. В нашем же губернском городе помещение для
гимназии небольшое, и вот мне один знакомый чиновничек из гимназической
канцелярии пишет, что ихнему директору секретно предписано министром
народного просвещения, что не может ли он отыскать на перестройку гимназии
каких-либо жертвователей из людей богатых, с обещанием награды им от
правительства.
Катрин, хоть и женщина была, но очень хорошо поняла, что говорил
Тулузов и даже ради чего он это говорил.
- Поэтому и вы можете быть таким жертвователем? - спросила она.
- Могу! - отвечал ей лаконически Тулузов.
- А чем же вас за это наградят?
- Дадут, может быть, даже Владимира, а с ним и потомственное
дворянство.
- И что же мешает это сделать?
- Мешает, что у меня денег нет, чтобы пожертвовать значительную сумму.
- А у меня, Василий Иваныч, как вы думаете, есть настолько денег, чтобы
их достало на ваше пожертвование, за которое бы дали вам дворянство?
- Без сомнения, для этого всего надобно тысяч тридцать!
- И как же вы говорите, что у вас нет денег? Я думаю, что мои деньги и
ваши, при наших отношениях, одно и то же!
- Я вот и прошу вас одолжить мне эту сумму! - сказал Тулузов.
- Вам не просить следовало этой суммы, а просто сказать мне, что вам
нужна такая-то сумма и именно на то-то! Какой вы скрытный человек!.. Мне
очень не нравится эта черта в вашем характере!
- Как же я мог говорить вам об этом, когда я вчера только сам узнал и
сообразил, что посредством пожертвования могу получить даже дворянство
потомственное.
- Но когда вы должны сделать это пожертвование?
- Чем скорее, тем лучше!
- Вам надобно ехать куда-нибудь для этого?
- Да, в наш губернский город непременно, чтобы видеться с директором
гимназии, а может быть, и в Петербург придется съездить.
- Ну, вот видите ли, Василий Иваныч, - начала Катрин внушительным
тоном, - мне очень тяжело будет расстаться с вами, но я, забывая о себе,
требую от вас, чтобы вы ехали, куда только вам нужно!.. Ветреничать, как
Ченцов, вероятно, вы не станете, и я вас прошу об одном - писать ко мне как
можно чаще!
- Каждую почту буду писать, но и вас прошу о том же; мне тоже нелегка
будет разлука с вами!
- Верю вам! - ответила ему сентиментальным голосом Катрин.
Тулузов на другой день, после трогательно-печального прощания с Катрин,
происшедшего, разумеется, втайне от прислуги, уехал в губернский город.
Слепая фортуна сильно благоприятствовала всем его начинаниям. По случаю
ходивших по городу бесспорных слухов об его отношениях к m-me Ченцовой,
завись его дело от какого-нибудь другого начальствующего лица, а не от Ивана
Петровича Артасьева, Тулузов вряд ли бы что-нибудь успел. В то время еще
обращали некоторое внимание на нравственную сторону жизни господ
жертвователей, но простодушнейший Артасьев, вероятно, и не слыхавший ничего
о Тулузове, а если и слыхавший, так давно это забывший, и имея в голове одну
только мысль, что как бы никак расширить гимназическое помещение, не
представил никакого затруднения для Тулузова; напротив, когда тот явился к
нему и изъяснил причину своего визита, Иван Петрович распростер перед ним
руки; большой и красноватый нос его затрясся, а на добрых серых глазах
выступили даже слезы.
- Душа моя! - воскликнул он. - Вы нам истинное благодеяние оказываете!
Позвольте мне познакомить вас с моим другом Пилецким!
И добряк хотел было Тулузова ввести в комнату к Мартыну Степанычу, до
сих пор еще проживавшему у него и тщетно ждавшему разрешения воротиться в
Петербург. Тулузов уклонился от этого приглашения и сказал, что он просит
это дело вести пока конфиденциально.
- Извольте, извольте, душа моя, но чем же вы желаете, чтобы вас
вознаградило правительство? Я на это имею такого рода бумагу! - говорил Иван
Петрович все с более и более краснеющим и трясущимся носом и с торжеством
выкладывая перед глаза Тулузова предложение министра, в котором было
сказано: отыскать жертвователей с обещанием им награды.
- Я желаю получить одну милость от правительства, - стал отвечать
Тулузов, - я личный дворянин, и так как у меня могут быть дети...
- О, без сомнения, бог благословит вас этим! - перебил его Иван
Петрович.
- Да-с, и потому хотелось бы, чтобы они наследовали от меня дворянство.
- Да как же им и не наследовать, когда вы для чужих детей делаете
столько добра! - восклицал Иван Петрович.
- Способ для этого такой: чтобы дали мне Владимира хоть третьей
степени, - толковал ему Тулузов.
- Конечно, конечно! - соглашался Иван Петрович.
- Я бы попросил вас записать о моем желании! - добавил Тулузов.
- Сию же секунду! - говорил Иван Петрович, торопливо записывая в свою
памятную книжку желание Тулузова.
- А кому деньги прикажете мне представить? - спросил тот.
- Мне, если только доверяете! - сказал Иван Петрович.
- О, помилуйте, ваше превосходительство!.. - подхватил Тулузов, хотя и
знал, что Артасьев был только еще статский советник, и потом, вынув из
кармана безыменный билет, на котором внушительно красовалась цифра: тридцать
тысяч, почтительно подал его Ивану Петровичу.
- Святые эти денежки, святые! - говорил тот, смотря на билет. - Кто
внушил вам эту благую мысль, я не знаю!
- Собственное мое сердце, ваше превосходительство: я сам вышел из людей
бедных и знаю, что образование нам необходимее даже, чем богатым людям, и
если на мои деньги хоть десять мальчиков получат воспитание, так бог и за то
меня вознаградит.
- Сторицею вознаградит и еще более изольет на вас благодати, которую вы
и без того уже издавна в душе вашей имели!
- Благодаря бога, имею склонность к добрым делам! - произнес с чувством
Тулузов и, получив квитанцию в представленных им Артасьеву тридцати тысячах,
раскланялся с ним и уехал.
Добряк Артасьев, не медля ни минуты, поспешил прийти к другу своему
Пилецкому, чтобы передать ему, какие есть в русской земле добрые и
великодушные люди. Мартына Степаныча тоже обрадовала и умилила эта новость.
- Слава всевышнему! - сказал он, поднимая глаза к небу. - Его волей
вселяется в сердца людей маловедомых великое изречение: "Блюдите, да не
презрите единого от малых сих!"
Собственно на любви к детям и была основана дружба двух этих старых
холостяков; весь остальной день они сообща обдумывали, как оформить
затеянное Тулузовым дело, потом сочиняли и переписывали долженствующее быть
посланным донесение в Петербург, в котором главным образом
ходатайствовалось, чтобы господин Тулузов был награжден владимирским
крестом, с пояснением, что если он не получит столь желаемой им награды, то
это может отвратить как его, так и других лиц от дальнейших пожертвований;
но когда правительство явит от себя столь щедрую милость, то приношения на
этот предмет потекут к нему со всех концов России. Последняя мысль была
изобретена Мартыном Степанычем, который был бесконечно выше Артасьева как по
уму своему, так и по известного рода хитрости. Донесение в таком виде и
полетело в Петербург. Тулузов, получив от знакомого гимназического
чиновничка с этого донесения копию и видя, как оно веско было написано и
сколь много клонилось в его пользу, счел преждевременным ехать в Петербург и
отправился обратно в Синьково, которого достигнул на другой день вечером.
Прежде всего он спросил бывшего камердинера Валерьяна Николаича, а теперь у
него находящегося в услужении, здорова ли Катерина Петровна?
- Здоровы-с! - отвечал тот. - У них теперь стоит мужик из Федюхина.
- Какой мужик из Федюхина? - проговорил Тулузов.
- Сын Власия!
Тулузов не расспрашивал далее и пошел к Екатерине Петровне в боскетную,
где она по большей части пребывала. Здесь я не могу не заметить, что Тулузов
в настоящие минуты совершенно не походил на того, например, Тулузова,
который являлся, приехав из губернского города после похорон Петра
Григорьича, то был почти лакей, а ныне шел барин; походка его была смела,
важна; вид надменен; голову свою он держал высоко, как бы предвкушая
Владимира не в петлице, а на шее.
Катрин вскрикнула от радости, увидав его.
- Какое счастие, что вы приехали! - сказала она. - Вы мне очень нужны!
Перед ней действительно стоял сын Власия, Савелий Власьев, малый лет
тридцати, с лицом корявым и ясно показывающим, что печенка у него порядком
подгнила. Он имел очень жиденькую бороду и был одет в длиннополый, но из
довольно тонкого сукна сюртук, в сапоги выростковые чищенные; на
указательном пальце его правой руки виднелся позолоченный перстень; словом,
Савелий скорее походил на мещанина, чем на мужика. По мастерству своему он
был маляр, но маляр чистый, то есть он расписывал потолки по трафарету,
занимался очисткою и убранством церквей, был часто нанимаем иконописцами и
даже академическими художниками приготовлять для них полотно, закрашивать
фон и тянуть, где им нужно было, филенки. Сверх того, Савелий умел подводить
белые двери под слоновую кость, что тогда было в большой моде. Таким образом
он зарабатывал много денег, но все их проживал, потому что любил играть на
бильярде и вдобавок к тому имел возлюбленную в лице одной, тоже чистой,
кухарки. О жене и родителях своих он нисколько не думал и отпихивался от них
деньгами. Когда же до Савелья дошел слух, что жена его убежала с барином, он
вдруг вознегодовал и дал себе слово разыскать жену... Имея в Петербурге
большие знакомства, Савелий... Но предоставим лучше ему самому рассказывать
об этом.
Когда первый пыл радости от свиданья с Тулузовым позатих в Катрин, то
она ему сказала, указывая на Савелья:
- Это сын Власия и муж Аксиньи.
Тулузов гордо взглянул на Савелья и ничего не проговорил.
- Он отыскал свою жену и привез ее сюда с собой! - присовокупила
Катрин.
- Где ж ты отыскал ее? - проговорил Тулузов Савелью весьма
неприветливым тоном.
- В Петербурге-с, - отвечал тот не очень подобострастно.
- Она жила у Ченцова на его квартире, - дообъяснила Катрин.
Тулузов некоторое время соображал.
- А как же ты разыскал Валерьяна Николаича? - спросил он.
- Разыскал я, почесть, и сам не знаю как, - отвечал Савелий не совсем
охотно.
- Ты, пожалуйста, говори Василию Иванычу все, что и мне говорил, -
сказала ему Катрин.
- Говорить тут, сударыня, особенно нечего, - продолжал Савелий. - Я,
слышучи, что Аксинья сбежала из дома и приехала в Петербург, первоначально
пошел к генералу Сквозникову...
- К какому это генералу Сквозникову? - остановил его Тулузов.
- К генерал-ахитектору, - отвечал, не запнувшись и не без важности,
Савелий.
- Что же это за должность такая генерал-архитектор? - поинтересовался
Тулузов.
- По дворцовой части они служат... Я им доложил, что вот так и так!..
"Ах, говорит, братец, на тебе записку, ступай ты к частному приставу
Адмиралтейской части, - я теперь, говорит, ему дом строю на Васильевском
острову, - и попроси ты его от моего имени разыскать твою жену!.." Господин
частный пристав расспросил меня, как и что, и приказал мне явиться к ним дня
через два, а тем временем, говорит, пока разыщут; туточе же, словно нарочно,
наш один мужик встретился со мной в трактире и говорит мне: "Я, говорит,
Савелий, твою жену встретил, идет нарядная-пренарядная!.. Знать, у
кого-нибудь в кормилицах живет!" - "Ты где же, говорю, ее встретил?" - "На
Песках, говорит, вышла из дома, что супротив самых бань"!.. Я опять к
господину приставу Адмиралтейской части, объяснил ему. "Ну, говорит, значит,
мы ее найдем!.. Приходи ты опять дня через два!" Я пришел. "Жена твоя,
говорит, живет в квартире отставного поручика Ченцова, и мы по твоему
прошению заарестовали ее: она призналась, что твоя жена... Хочешь, ты ее
возьми на поруки; хочешь, мы ее отправим по этапу!" Я пожелал ее себе взять.
- А Валерьяна Николаича ты видел? - спросил Тулузов.
- Никак нет-с! Я к ним даже и на квартиру не ходил, - отвечал Савелий,
- а привез только сюда хозяйку мою, и теперь я ожидаю защиты от вашей
господской власти!.. Где ж нам ее стеречь?
- Стеречь и мы ее не можем! - проговорила Катрин.
- Как же нам, сударыня, быть после того? - произнес явно грубым тоном
Савелий.
- Ты там как знаешь будь, - перебил его строго Тулузов, - а мы вот
повидаем твоего отца, который поумнее тебя, и с тем рассудим, как лучше
распорядиться.
- Это-с как вам угодно, а я только к тому говорю, что при жене жить не
стану, чтобы ее беречь; пусть тот же родитель мой будет ее стражем!
- Устережем и без тебя! - отозвался Тулузов.
- Сделайте милость! - сказал Савелий и, по приказанию Екатерины
Петровны, удалился.
Она же, оставшись с Тулузовым вдвоем, сообщила тому боязливым голосом:
- Кроме этого грубияна, я от Валерьяна получила письмо, которое я не
знаю в какое ставит меня положение. Нате, прочтите!
Тулузов стал было про себя читать письмо.
- Читайте вслух, тут каждое слово важно!
Тулузов начал читать письмо вслух:
- "Катрин! Вы когда-то говорили мне, что для меня способны пожертвовать
многим, - Вы не лгали это, - я верил Вам, и если, не скрою того, не вполне
отвечал Вашему чувству, то потому, что мы слишком родственные натуры,
слишком похожи один на другого, - нам нечем дополнять друг друга; но теперь
все это изменилось; мы, кажется, можем остаться друзьями, и я хочу подать
Вам первый руку: я слышал, что Вы находитесь в близких, сердечных отношениях
с Тулузовым; нисколько не укоряю Вас в этом и даже не считаю вправе себя это
делать, а только советую Вам опасаться этого господина; я не думаю, чтобы он
был искренен с Вами: я сам испытал его дружбу и недружбу и знаю, что первая
гораздо слабее последней. На днях Тулузов сыграл со мной ужасную вещь: он
напустил на меня мужа Аксиньи, которую я, каюсь, чтобы спасти от ссылки,
увез с собою при отъезде моем в Петербург".
- Я напустил Савелья, тогда как я и не знал ничего! - произнес Тулузов,
остановившись на мгновение читать, и потом снова продолжал:
"Муж Аксиньи отнял ее у меня, а это все равно, что отнять жизнь у меня!
Вы сами, Катрин, знаете и испытали чувство любви и, полагаю, поймете меня,
если я Вам скажу, что во взаимной любви с этой крестьянкой я очеловечился: я
перестал пить, я работаю день и ночь на самой маленькой службе, чтобы
прокормить себя и кроткую Аксюту. Мне еще в молодости, когда я ездил по
дорогам и смотрел на звездное небо, казалось, что в сочетании звезд было как
бы предначертано: "Ты спасешься женщиной!" - и прежде я думал найти это
спасение в моей первой жене, чаял, что обрету это спасение свое в Людмиле,
думал, наконец, что встречу свое успокоение в Вашей любви!"
- Вот уж я уверена, что от любви моей о
...Закладка в соц.сетях
