Жанр: Классика
Масоны
...ться? -
присовокупила Миропа Дмитриевна.
Аггей Никитич опять слегка пожал плечами.
- Потому что я мужчина и сам себе должен хлеб добывать, - проговорил
он.
- А я женщина и тоже могу зарабатывать для себя и для других! -
возразила ему Миропа Дмитриевна. - Кроме того, я имею безбедное состояние!..
Значит, об этом и говорить больше нечего - извольте жить, как я вам
приказываю!
Аггея Никитича хоть и покоробливало, но он подчинился желанию Миропы
Дмитриевны, и таким образом они стали обитать в весьма близком соседстве,
сохраняя совершеннейшую непорочность и чистоту отношений.
Когда Миропа Дмитриевна услыхала от Аггея Никитича об его назначении в
губернию, то сначала как будто бы и ничего, даже обрадовалась, хотя все-таки
слезы тут же заискрились на ее глазах.
- Поздравляю вас, от души поздравляю! - проговорила она.
Затем последовавший обед шел как-то странно, и видно было, что Зверев и
Миропа Дмитриевна чувствовали большую неловкость в отношении друг друга,
особенно Аггей Никитич, который неизвестно уж с какого повода заговорил
вдруг о Канарском.
- Да-с, это был полячок настоящий, с гонором и с душой! - сказал он.
- Кто это такой? - переспросила Миропа Дмитриевна с удивлением и
неудовольствием.
- Канарский - польский бунтовщик и революционер, - объяснил Аггей
Никитич.
- Но с какой же стати он пришел вам в голову? - продолжала с тем же
недоумением Миропа Дмитриевна.
- Да так, случайно! - отвечал опешенный этим вопросом Аггей Никитич,
так как он вовсе не случайно это сделал, а чтобы отклонить Миропу Дмитриевну
от того разговора, который бы собственно она желала начать и которого Аггей
Никитич побаивался. - Мне пришлось раз видеть этого Канарского в одном
польском доме, - продолжал он рассказывать, - только не под его настоящей
фамилией, а под именем Януша Немрава.
- Что это такое: Януш Немрава? - произнесла насмешливым и досадливым
голосом Миропа Дмитриевна.
- Это по-польски значит: неловкий, - пояснил ей Аггей Никитич, - хотя
Канарский был очень ловкий человек, говорил по-русски, по-французски,
по-немецки и беспрестанно то тут, то там появлялся, так что государь, быв
однажды в Вильне, спросил тамошнего генерал-губернатора Долгорукова: "Что
творится в вашем крае?" - "Все спокойно, говорит, ваше императорское
величество!" - "Несмотря, говорит, на то, что здесь гостит Канарский?" - и
показал генерал-губернатору полученную депешу об этом соколе из Парижа!
- Но неужели же его и до сих пор не поймали? - поспешила перебить его
Миропа Дмитриевна, от души желавшая этому Канарскому в землю провалиться,
чтобы только Аггей Никитич прекратил о нем свое разглагольствование.
- Как не поймать?.. Пойман уж!.. Мне недавно встретился один наш офицер
из Вильны и рассказывал, что Канарского сцапали в дороге и он теперь
содержится в упраздненном базильянском монастыре{296}... Я держал там иногда
караул; место, доложу вам, крепкое... хотя тот же офицер мне рассказывал,
что не только польского закала офицерики, но даже наши чисто русские дают
большие льготы Канарскому: умен уж очень, каналья, и лукав; конечно, строго
говоря, это незаконно, но что ж делать?.. И я бы так же, рассуждая
по-человечески, поступал!.. Он не разбойник же в самом деле, а только поляк
закоснелый.
- А вот если бы вы попались Канарскому и другим полякам, так они с вами
так бы нежничать не стали, извините вы меня! - заметила с озлоблением Миропа
Дмитриевна.
- Стали бы! - сказал утвердительно Аггей Никитич. - Поверьте, поляки
народ благородный и великодушный!
- У вас все обыкновенно добрые и благородные, - произнесла с тем же
озлоблением Миропа Дмитриевна, и на лице ее как будто бы написано было:
"Хочется же Аггею Никитичу болтать о таком вздоре, как эти поляки и разные
там их Канарские!"
- Нет-с, не все, вы ошибаетесь! - возразил Аггей Никитич и встал,
воспользовавшись тем, что обед весь был съеден.
- Куда же вы? Посидите еще со мной и не уходите! - произнесла Миропа
Дмитриевна жалобным голосом.
- Не могу, мне еще надобно поразобраться с моими вещами; мундир я тоже
думаю заказать здесь, чтобы явиться к Александру Яковличу и поблагодарить
его.
Миропа Дмитриевна потупилась, понимая так, что Аггей Никитич опять-таки
говорит какой-то вздор, но ничего, впрочем, не возразила ему, и Зверев ушел
на свою половину, а Миропа Дмитриевна только кинула ему из своих небольших
глаз молниеносный взор, которым как бы говорила: "нет, Аггей Никитич, вы от
меня так легко не отделаетесь!", и потом, вечером, одевшись хоть и в
домашний, но кокетливый и отчасти моложавый костюм, сама пришла к своему
постояльцу, которого застала в халате. Он ужасно переконфузился и бросился
было в другую комнату, чтобы поприодеться.
- Не смейте этого делать! - остановила его повелительным тоном Миропа
Дмитриевна.
- Но это невозможно! - возразил было Аггей Никитич. - Ваша прислуга
может бог знает что подумать!
- Прислуга моя ничего не посмеет подумать! - сказала, величественно
усмехнувшись, Миропа Дмитриевна. - Сядьте на свое место!
Аггей Никитич опустился на занимаемый им до того стул, конфузливо спеша
запахнуть свой не совсем полный и довольно короткий халат, а Миропа
Дмитриевна поместилась несколько вдали на диване, приняв хоть и грустную
отчасти, но довольно красивую позу.
- Что же вы тут поделывали?.. Может быть, я вам помешала? - спросила
она тоже грустным голосом.
- Я... ничего особенного не делал и очень рад, что вы пришли ко мне...
я должен еще заплатить вам мой долг!
И с этими словами Аггей Никитич вынул слегка дрожащими руками из
столового ящика два небольшие столбика червонцев, которые были им сбережены
еще с турецкой кампании. Червонцы эти он пододвинул на столе к стороне,
обращенной к Миропе Дмитриевне.
- Вы мне нисколько не должны, - проговорила она, не поднимаясь с дивана
и держа руки скрещенными на несколько приподнятой, через посредство ваты,
груди: Миропа Дмитриевна знала из прежних разговоров, что Аггею Никитичу
больше нравятся женщины с высокой грудью.
- Миропа Дмитриевна, вы меня этим оскорбляете, - сказал он, как-то
мрачно потупляясь.
- А вы меня еще больше оскорбляете! - отпарировала ему Миропа
Дмитриевна. - Я не трактирщица, чтобы расплачиваться со мной деньгами! Разве
могут окупить для меня все сокровища мира, что вы будете жить где-то там
далеко, заинтересуетесь какою-нибудь молоденькой (Миропа Дмитриевна не
прибавила "и хорошенькой", так как и себя таковою считала), а я, -
продолжала она, - останусь здесь скучать, благословляя и оплакивая ту
минуту, когда в первый раз встретилась с вами!
У Аггея Никитича выступил даже пот на лбу: то, что он смутно
предчувствовал и чего ожидал, началось осуществляться. Он решительно не
находился, что бы ему такое сказать.
- Впрочем, Аггей Никитич, я вас нисколько не упрекаю; вы всегда держали
себя как благородный человек, - говорила между тем Миропа Дмитриевна, - и
никогда не хотели воспользоваться моею женскою слабостью, хотя это для меня
было еще ужаснее! - и при этом Миропа Дмитриевна вдруг разрыдалась.
Аггея Никитича точно кто острым ножом ударил в его благородное сердце.
Он понял, что влюбил до безумия в себя эту женщину, тогда как сам в
отношении ее был... Но что такое сам Аггей Никитич был в отношении Миропы
Дмитриевны, - этого ему и разобрать было не под силу.
- Любя вас так много, - объясняла она сквозь слезы, - мне было бы
нетрудно сделаться близкой вам женщиной: стоило только высказать вам мои
чувства, и вы бы, как мужчина, увлеклись, - согласитесь сами!
- Увлекся бы! - не заперся Аггей Никитич, вспомнив многие случаи своей
жизни, за которые он после знакомства своего и бесед с Егором Егорычем
презирал себя.
- Но я этого не сделала, потому что воспитана не в тех правилах, какие
здесь, в Москве, у многих женщин! - текла, как быстрый ручей, речь Миропы
Дмитриевны. - Они обыкновенно сближаются с мужчинами, забирают их в свои
ручки и даже обманут их, говоря, что им угрожает опасность сделаться
матерями...
Аггей Никитич на это только пыхтел; в голове и в сердце у него
происходила бог знает какая ломка и трескотня. То, что он по нравственному
долгу обязан был жениться на Миропе Дмитриевне, - это было решено им, но в
таком случае предстояло изменить постоянно проповедуемой им аксиоме, что
должно жениться на хорошенькой! "Но почему же Миропа Дмитриевна и не
хорошенькая?" - промелькнула в его голове мысль. Противного и отталкивающего
он в ней ничего не находил; конечно, она была не молода и не свежа, - и при
этом Аггей Никитич кинул взгляд на Миропу Дмитриевну, которая сидела
решительно в весьма соблазнительной позе, и больше всего Звереву кинулась в
глаза маленькая ножка Миропы Дмитриевны, которая действительно у нее была
хороша, но потом и ее искусственная грудь, а там как-то живописно
расположенные на разных местах складки ее платья. Надо всем этим, конечно,
преобладала мысль, что всякий человек должен иметь жену, которая бы его
любила, и что любви к нему Миропе Дмитриевне было не занимать стать, но, как
ни являлось все это ясным, червячок сомнения шевелился еще в уме Аггея
Никитича.
- Миропа Дмитриевна, скажу вам откровенно, - начал он суровым голосом,
- я человек простой и нехитростный, а потому не знаю хорошенько, гожусь ли я
вам в мужья, а также и вы мне годитесь ли?
- Вы мне годитесь, и я вам гожусь, - ответила Миропа Дмитриевна. -
Может быть, вы иногда будете фантазировать о молоденьких женщинах...
- Нет, я больше не буду фантазировать об этом: я теперь постарел, и
мне, главное, одно надо - как можно больше учиться и читать и прежде всего
повидаться с Егором Егорычем.
- С Егором Егорычем вы повидаетесь, как мы только поедем на вашу
службу, и я вместе с вами заеду к нему и поучусь у него.
- Не мешает это никому! - заметил Аггей Никитич, мотнув глубокомысленно
головой.
Конечно, Миропа Дмитриевна, по своей практичности, втайне думала, что
Аггею Никитичу прежде всего следовало заняться своей службой, но она этого
не высказала и намерена была потом внушить ему, а если бы он не внял ей, то
она, - что мы отчасти знаем, - предполагала сама вникнуть в его службу и
извлечь из нее всевозможные выгоды, столь необходимые для семейных людей,
тем более, что Миропа Дмитриевна питала полную надежду иметь с Аггеем
Никитичем детей, так как он не чета ее первому мужу, который был изранен и
весь больной.
¶IV§
Ченцов в последнее время чрезвычайно пристрастился к ружейной охоте, на
которую ходил один-одинешенек в сопровождении только своей лягавой собаки.
Катрин несколько раз и со слезами на глазах упрашивала его не делать этого,
говоря, что она умирает со страху от мысли, что он по целым дням бродит в
лесу, где может заблудиться или встретить медведя, волка...
- А если встречу, так пристрелю, - у меня с собою ружье двуствольное:
одно с дробью, а другое с пулей, - отвечал ей, смеясь, Ченцов.
- Но все-таки бери с собой кого-нибудь! - не отставала от него Катрин.
- Ну, хоть управляющего, что ли... Он, конечно, знает здешнюю местность
лучше, чем ты!
- Зачем же я буду брать управляющего, когда он вовсе не охотник; кроме
того, он завален делами по хозяйству, а я, вдобавок, еще буду таскать его за
собой верст по тридцати в день, - это невежливо и бесчеловечно! - возражал
ей Ченцов.
- Если он не охотник, пусть ходит с тобой кто-нибудь из людей: между
ними множество охотников.
- Ни одного!
- Как ни одного, когда у нас псарей двадцать человек! - воскликнула с
удивлением Катрин.
- То псари, а не ружейные охотники: они не понимают этой охоты! И что ж
мне за радость водить за собой ничего не понимающего дурака, который будет
мне только мешать! - стоял упорно на своем Ченцов.
Тогда Катрин придумала новое средство не пускать мужа одного на охоту.
- Если уж ты так любишь охотиться, - говорила она, - так езди лучше со
псовой охотой, и я с тобой стану ездить... По крайней мере я не буду тогда
мучиться от скуки и от страха за тебя, а то это ужасно, что я переживаю, -
пощади ты меня, Валерьян!
- Какая же в июле псовая охота? - сказал ей тот. - Она начнется с
осени, а теперь охота на дичь!
- Но ты и дичи ничего не застреливаешь и всегда возвращаешься с пустым
ягдташем! - заметила Катрин.
Ченцов при этом покачал головой.
- В ягдташ мой даже заглядывает!.. - проговорил он с досадой. - Ты
скоро будешь меня держать, как Людовик XI{300} кардинала ла-Балю{300}, в
клетке; женясь, я не продавал же тебе каждой минуты своей жизни!
- Как ты не хочешь понять, что это от любви к тебе проистекает! -
проговорила жалобным голосом Катрин.
- Любовь, напротив, делает людей снисходительными, а не деспотами! -
возразил Ченцов.
Катрин сама понимала, что она слишком многого требовала от мужа. Добро
бы он возвращался домой пьяный или буйный, - ничего этого не было. Ченцов,
дома даже, стал гораздо меньше пить; спал он постоянно в общей спальне с
женой, хотя, конечно, при этом прежних страстных сцен не повторялось.
Словом, все, что делал и говорил муж, она находила весьма натуральным; но
непонятный страх и совершенно уверенное ожидание каких-то опасностей и
несчастий не оставляли ее ни на минуту, и - увы! - предчувствия не
обманывали Катрин. Действительно, над ее головой висела опасность, которая
вскоре и разразилась. Дело в том, что Ченцов, по указанию управляющего,
отыскал в селе старуху Арину Семенову и достигнул через посредство ее
возможности таинственных наслаждений, каковые Арина первоначально устроила
ему с одною сельскою девицею, по имени Маланьей; но та оказалась столь
бесстыжею и назойливою, что с первого же свидания опротивела Ченцову до
омерзения, о чем он объявил Арине; тогда сия обязательная старуха употребила
все свое старание и уменье и свела его с тою снохою пчеловода, на которую
намекнул ему Тулузов. Бабенка эта действительно оказалась прехорошенькой и
премечтательной, так что в этом отношении Людмиле, пожалуй, не уступала.
Ченцов увлекся ею до чертиков. Между тем Маланья, побуждаемая главным
образом корыстью, ждала с великим нетерпением получить от синьковского
барина новое приглашение; когда же такового не последовало, она принялась
разведывать, нет ли у нее соперницы, и весьма скоро дознала, что барин этот
стал возжаться с своей крепостной крестьянкой из деревни Федюхиной. Прежде
всего Маланья прибежала к старухе Арине, разругалась с ней, почесть
наплевала ей в глаза, говоря, что это ей, старой чертовке, а также и подлой
Аксютке (имя мечтательной бабенки) не пройдет даром! Все это старуха Арина
скрыла от Ченцова, рассчитывая так, что бесстыжая Маланья языком только
брешет, ан вышло не то, и раз, когда Валерьян Николаич, приехав к Арине,
сидел у нее вместе с своей Аксюшей в особой горенке, Маланья нагрянула в
избу к Арине, подняла с ней ругню, мало того, - добралась и до Ченцова.
- Так барину поступать нехорошо! - заорала она, распахнув дверь в
горенку. - Коли я теперича согласилась с вами, так зачем же вам брать
другую?.. Что же я на смех, что ли, далась? Я девушка честная, а не
какая-нибудь!
- Какая ты честная девушка, коли ты в остроге сидела за то, что купца
обокрала! - кричала не тише Маланьи стоявшая за ней старуха Арина.
- Врешь, врешь!.. Ты не клепли, ведьма!.. А уж тебе, Аксинья, коли где
встречу, всю косу растреплю!.. Ты не отбивай у других! - продолжала орать
Маланья.
Бедная Аксюша при этом хлобыснулась своим красивым лицом на стол и
закрылась рукавом рубахи, как бы желая, чтобы ей никого не видеть и чтобы ее
никто не видел. Ченцов, ошеломленный всей этой сценой, при последней угрозе
Маланьи поднялся на ноги и крикнул ей страшным голосом:
- Вон!.. Прогони ее, Арина! - приказал он старухе.
- А я ее вот чем смажу, - подхватила та и прямо же хватила попавшею ей
под руку метлою Маланью по шее.
- Метла-то, дьяволица, о двух концах! - вскрикнула, в свою очередь,
Маланья и хотела было вырвать у Арины метлу, но старуха крепко держала свое
оружие и съездила Маланью уже по лицу, которая тогда заревела и побежала,
крича: "Погодите! Постойте!"
Старуха Арина поспешила запереть весь свой домишко изнутри, но не
прошло и пяти минут, как перед ее избой снова показалась Маланья и уже в
сопровождении своего старого родителя, который явился босиком и в совершенно
разорванной рубахе. Он был пропившийся кузнец, перед тем только пересланный
из Москвы в деревню по этапу. Кузнец и Маланья принялись стучать во входную
дверь в избу, но старуха Арина не отпирала; тогда Маланья и ее родитель
подошли к окнам горенки и начали в них стучать. Ченцову наконец надоело
такое осадное положение: он с бешенством в лице подскочил к окну и распахнул
его.
- Что вам надобно? - крикнул он громовым голосом, так, что кузнец,
видимо, струхнул.
- Ваше превосходительство, - начал он, прижимая руку к своей
полуобнаженной груди, - теперича я родитель этой девушки, за что ж так меня
и ее обижать?..
- Не вас обижают, а вы буяните тут! - кричал Ченцов. - Чего,
собственно, вы хотите от меня?
- Ваше превосходительство, мы люди бедные, - продолжал кузнец, - а
чужим господам тоже соблазнять не дозволено девушек, коли нет на то согласия
от родителей, а я как же, помилуйте, могу дать позволенье на то, когда мне
гривны какой-нибудь за то не выпало.
- Вот тебе не гривна, а больше! - проговорил Ченцов и кинул
десятирублевую.
- Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство! - сказал кузнец
радостным голосом и хватая бумажку с земли.
- Ну, и убирайтесь сию же минуту!
- Уберемся, ваше превосходительство, - отвечал кузнец.
Ченцов затворил окно, но еще видел, как родитель Маланьи медленно пошел
с нею от избы Арины, а потом, отойдя весьма недалеко, видимо, затеял брань с
дочерью, которая кончилась тем, что кузнец схватил Маланью за косу и куда-то
ее увел.
- Черт знает, что это такое! - произнес Ченцов, садясь на небольшой
диванчик: несмотря на разнообразие его любовных похождений, с ним никогда
ничего подобного не случалось.
- Ах, барин, здесь ужасть какой народ супротивный, и все что ни есть
буяны! - проговорила тихим голосом Аксюша, поднявшая наконец лицо свое.
- Пойдем, моя милая, я тебя провожу! - сказал Ченцов, встав с диванчика
и облекаясь в свои охотничьи доспехи.
- Проводите, барин, а то они беспременно подстерегут меня и изобьют!
- Пусть себе попробуют! - произнес Ченцов, молодецки мотнув головой, и
повел Аксюшу под руку по задворкам деревни.
Идти потом в Федюхино пришлось им по небольшому березовому перелеску.
Ночь была лунная и теплая. Аксинья, одетая в новый ситцевый сарафан, белую
коленкоровую рубаху и с красным платком на голове, шла, стыдливо держась за
руку барина. Она была из довольно зажиточного дома, и я объяснить даже
затрудняюсь, как и почему сия юная бабеночка пала для Ченцова: может быть,
тоже вследствие своей поэтичности, считая всякого барина лучше мужика; да
мужа, впрочем, у нее и не было, - он целые годы жил в Петербурге и не сходил
оттуда.
Версты через три Аксинья, слабенькая физически, заметно утомилась.
- Присядь и отдохни, Аксюша, - сказал, заметивши ее усталость, Ченцов.
В это время они проходили довольно сухую поляну.
- Да, барин, уж извините! - проговорила она и опустилась на траву.
Ченцов уселся рядом с нею; Аксинья немедленно же склонила свою голову
на его ноги. Оба они при довольно тусклом лунном освещении, посреди травы и
леса, с бегающею около и как бы стерегущею их собакою, представляли весьма
красивую группу: молодцеватый Ченцов в щеголеватом охотничьем костюме,
вооруженный ружьем, сидел как бы несколько в грозной позе, а лежавшая
головою на его ногах молодая бабеночка являла бог знает уже откуда
прирожденную ей грацию. Начавшийся между ними разговор тоже носил
поэтический характер.
- Ты меня любишь, Ксюша? - спрашивал Ченцов.
- Люблю, барин, - отвечала она, не поднимая головы.
- И я тебя люблю! - произнес трепетно-страстным голосом Ченцов.
- Я знаю это, барин, - говорила Аксинья, не изменяя своей позы.
- Но тебя, может быть, беспокоит эта нахальная Маланья? - спросил
Ченцов.
- Нет, барин... Что ж это?.. Нет, нет! - повторила Аксинья. - Только,
барин, одно смею вам сказать, - вы не рассердитесь на меня, голубчик, - я к
Арине ходить боюсь теперь... она тоже женщина лукавая... Пожалуй, еще, как
мы будем там, всякого народу напускает... Куда я тогда денусь с моей бедной
головушкой?..
- Где ж мы будем видаться? К тебе в избу мне приехать нельзя!.. -
проговорил Ченцов.
- Ай, барин, как это возможно! - воскликнула Аксинья. - У нас дом очень
строгий!..
- Так в лесу, что ли, где-нибудь? - спрашивал Ченцов.
- Нет, в лесу нельзя! Он полнехонек теперь мальчишками и старухами, -
все за ягодами ходят!
- В таком случае где же, милая моя? Неужели мы с тобой и видаться
перестанем?
- Как это возможно не видаться?! - опять воскликнула Аксинья. - А я,
барин, вот что удумала: я буду попервоначалу рожь жать, а опосля горох
теребить, и как вы мне скажете, в какой день придете в нашу деревню, я уж
вас беспременно увижу и прибегу в овины наши, - и вы туда приходите!
- Но как я узнаю ваш овин? Их там несколько! - заметил Ченцов.
- Да я вас подожду у нашего-то овина; там теперь николи ни единого
человека не бывает.
- Отлично придумала!.. О, моя милушка, душка моя! - сказал Ченцов и
начал целовать Аксюшу так же страстно и нежно, как когда-то целовал он и
Людмилу, а затем Аксинья одна уже добежала домой, так как Федюхино было
почти в виду!
Условленные таким образом свидания стали повторяться почти каждодневно,
но продолжались они, впрочем, недолго. Маланья, не получившая от родителя ни
копейки из денег, данных ему Ченцовым, и даже прибитая отцом, задумала за
все это отомстить Аксинье и барину, ради чего она набрала целое лукошко
красной морошки и отправилась продавать ее в Синьково, и так как Екатерина
Петровна, мелочно-скупая, подобно покойному Петру Григорьичу, в хозяйстве,
имела обыкновение сама покупать у приходящих крестьянок ягоды, то Маланья,
вероятно, слышавшая об этом, смело и нагло вошла в девичью и потребовала,
чтобы к ней вызвали барыню. Катрин вышла к ней. Маланья запросила за свое
лукошко очень дорого.
- Ты, девушка, с ума, я вижу, сошла! - возразила Катрин. - Я покупаю
морошку втрое дешевле.
- Да вы, сударыня, может, покупаете у ваших крестьян: они люди богатые
и все почесть на оброках, а нам где взять? Родитель у меня в заделье,
господа у нас не жалостливые, где хошь возьми, да подай! Не то, что вы с
вашим супругом! - выпечатывала бойко Маланья. - У вас один мужичок из
Федюхина - Власий Македоныч - дом, говорят, каменный хочет строить, а тоже
откуда он взял? Все по милости господской!
- Какая же ему особенная милость господская была? - спросила Катрин с
некоторым любопытством, так как она вовсе не считала ни себя, ни покойного
отца своего особенно щедрыми и милостивыми к своим крепостным людям.
- Этого не сказывают, а хвастают! - придумывала и врала Маланья,
попадавшая, впрочем, безошибочно в цель.
- А из кого семья Власия состоит? - спросила Катрин; голос ее при этом
был какой-то странный.
- Да у них старик со старухой, сын ихний - питерщик - и сноха.
- Молоденькая и хорошенькая эта сноха?
- Женщина очень красивая! - объяснила Маланья.
Для ревнивого и сметливого ума Катрин было достаточно этого короткого
разговора, чтобы заподозрить многое. Купив ягоды и сказав Маланье, что она
может идти домой, Екатерина Петровна впала в мучительное раздумье: основным
ее предположением было, что не от Валерьяна ли Николаича полился золотой
дождь на старика Власия, которого Катрин знала еще с своего детства и вовсе
не разумела за очень богатого мужика, - и полился, разумеется, потому, что у
Власия была сноха красивая. "Но тогда, - спрашивала себя Катрин, - откуда у
Валерьяна могли появиться такие значительные деньги, на которые можно было
бы выстроить каменный дом? Может быть, он взял у управляющего?" - пришло на
мысль Екатерине Петровне. Пользуясь обычным отсутствием мужа, она, не
откладывая времени, позвала к себе Тулузова.
- Послушайте, Василий Иваныч, - начала она довольно строгим тоном, - не
требовал ли от вас Валерьян Николаевич значительной суммы денег?
- Никак нет-с! - отвечал тот, как бы даже удивленный таким вопросом.
- И нисколько не требовал? - спросила еще раз Катрин.
- Нисколько-с! - отвечал управляющий, не мигнувши ни одним глазом, хоть
и говорил неправду: Валерьян Николаич брал у него деньги, - конечно, не в
такой значительной цифре, как предполагала Катрин.
- Ну, смотрите же, - сказала она снова строгим тоном, - я буду
внимательно рассматривать ваши отчеты, и, наконец, если когда-нибудь муж
будет просить у вас денег, то вы должны мне предварительно сказать об том.
- Я очень хорошо понимаю, кто владелец порученных мне имений! -
проговорил на это, слегка улыбаясь, управляющий.
Катрин, однако, этими распоряжениями не успокоилась. Не высказав мужу
нисколько своих подозрений, она вознамерилась съездить в деревню Федюхино,
чтобы взглянуть на житье-бытье Власия, с каковою целью Катрин, опять-таки в
отсутствие мужа, велела запрячь себе кабриолет и, никого не взяв с со
...Закладка в соц.сетях
