Жанр: Классика
Смех и горе
...стороны мир. - вот что должно быть нашей
задачей в данную минуту, потому что cocordia arva re crecut - малые
вещи становятся великим согласием, - вот что читается на червонце, а мы это
забываем, и зато у нас нет ни согласия, ни червонцев. Вот вам и тема
садитесь и пишите!
Я молчал, а губернатор хлебнул воды и перевел дух.
- Вам навязывают труд о сельских больницах, - заговорил он после этой
поправки. - Это всегда так у нас свежий, способный человек - его сейчас и
завалят хламом нет, а вы дайте человеку идти самому пусть он сам берет
себе вопрос и работает... Я разработать ничего не могу - некогда я могу
бросить мысль - вот мое дело, - и он опять начал пускать на воздух щелчки...
- Но я должен иметь людей, способных поднять, подхватить мою мысль на лету и
развить ее... тоже на лету, а таких людей нет, положительно нет. И, не
забудьте, их у нас нигде теперь нет! Их у самого Горчакова нет... я по
крайней мере их там не вижу. То же самое, что везде-с... Возятся со
славянским вопросом, и ни взад, ни вперед! Разве так надо? Если б это вести
как должно, то есть если бы не скрывать, что, с одной стороны,
панславистский вопрос - это вопрос революционный что вообще национальности
- дело аристократическое, ибо мужику-с все равно, русский с него подати
берет или нерусский, а насильственно обрусить никого нельзя, потому что...
был-с век созидания искусственных монархий, а теперь...
Губернатор бросил свои руки по разным направлениям и проговорил:
- Теперь-с вот что: теперь век разъединения всяких насильственных
политических сцеплений, и против этого бороться глупо-с... Извините, бросая
мысли, я увлекаюсь, но вы это оформите мягче.
Я только поглядел на этого мечтателя... Нет, думаю, сам, брат,
оформливай, что набросал.
Он, вероятно, заметил мое недоумение и спросил, намерен ли я служить.
- Нет, - отвечаю, - отнюдь не намерен.
- А почему?
Я хотел было сказать, что неспособен но, думаю, попадусь скажет: "да
неспособным-то и служить", и ответил, что мое здоровье плохо.
- Полноте, бога ради! Нынешняя служба никого не изнуряет. Василий
Иванович говорил мне, что вы нуждаетесь в некоторых материалах для своей
работы о больницах. Чудак этот Василий Иванович! - вставил губернатор с
добродушной улыбкой. - Труженик вечный, а мастер - никогда! Я как увидел его
- сказал это, и не ошибся.
- А я его очень люблю, - сухо заметила губернаторша, выбрасывая
стеклышко из глаза и делаясь опять из страшного льва просто неприятной
женщиной.
- И я, мой друг, его люблю, - отозвался губернатор, - но не могу же я
его способностям давать больше цены, чем они стоят. Не могу я ему ставить
пять баллов, когда ему следует два... только два! Он прекрасный человек,
mai il et ore... он ограничен, - перевел мне его превосходительство и
добавил, что он велел Фортунатову пустить меня в канцелярию, где мне "все
откроют", и просил меня быть с ним без чинов и за чем только нужно - идти
прямо к нему, в чем даже взял с меня и слово. Для первого визита мне
показалось довольно.
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Я поблагодарил, раскланялся и ушел обласканный, но очень недовольный
собой. Что это за вздорное знакомство? Противно даже. Зато, думаю, более
меня не позовут, потому что, верно, и я им, в свою очередь, не очень
понравился. Но Фортунатов зашел вечером и поздравляет:
- Прекрасно, - говорит, - ты себя держал, ты верно все больше молчал.
- Да, - говорю, - я молчал.
- Ну вот, губернатор тебя нашел очень дельным и даже велел сегодня же к
нему писаря прислать: верно хочет "набросать мыслей" и будет просить тебя их
развить а губернаторша все только сожалеет, что не могла с тобой наедине
поговорить.
- О чем же? Мы с ней и так, кажется, много говорили и о поляках и о
призваниях.
- Ну, да про поляков теперь уж все пустое, с полгода тому беда была у
нас. Тут есть полячок, Фуфаевский, - он все нашим дамам будущее
предсказывает по линиям рук да шулерничает, - так он ее напугал, что на ней
польская кровь где-то присохла. Она, бедняга, даже ночью, как леди Макбет,
по губернаторскому дому все ходила да стонала: "Кровь на нас, кровь! иди
прочь, Грегуар, на тебе кровь!" Ну, а тому от нее идти прочь неохота: вот
она его этим и переломила на польскую сторону... Да все это вздор. Она мне
что-то другое о тебе говорила. О чем бишь она хотела от тебя, как от
способного человека, узнать?.. Да! вспомнил: ей надо знать, открыто или нет
средство, чтобы детей в реторте приготовлять?
- Это, - говорю, - что за глупость?
- Писано, - говорит она, - будто было про это, а ей непременно это
нужно: она дошла по книжке Пельтана, что женщины сами виноваты в своем
уничижении, потому что сами рождают своих угнетателей. - Она хочет, чтобы
дети в ретортах приготовлялись, какого нужно пола или совсем бесполые. Я
обещал ей, что ты насчет этих реторт пошныряешь по литературе и скажешь ей,
где про это писалось и как это делать.
- Ты, - говорю, - шут гороховый и циник.
- Нет, ей-богу, - говорит, - я ей обещал, - да еще сам, каналья, и
смеется.
- Ну, а успел обещать, так умей сам и исполнять как знаешь.
Целую ночь я однако ж продумал, лежа в постели: что это за люди и что
за странный позыв у них к самой беспричинной и самой беззаветной
откровенности? Думал, решал и ничего не решил а наутро только что сел было
за свою записку, как вдруг является совсем незнакомый господин, среднего
роста, белый, белобрысый, с толстыми, бледными, одутловатыми щеками,
большими выпуклыми голубыми глазами и розовыми губками сердечком.
Вошел он очень торопливо, размахивая фуражкой, плюхнул прямо на стул у
моего письменного стола и, усевшись, отрекомендовался Семеном Ивановичем
Дергальским.
Говорит картавя, присюсюкивая и сильно поплевывая в собеседника.
- Плишел, - говорит, - к вам с доблым намелением, вы человек чузой и не
видите, что с вами тволят. Кто вас лекомендовал Фольтунатову?
Я отвечал, что мы с Фортунатовым старые знакомые.
- Плесквельно, это плесквельно! - заговорил мой гость. - Фольтунатов
пельвый подлец! Извините меня: он вась длуг, но я плезде всего цестный
целовек и го-волю плявду. Это он вас повел к губельнатолю?
- Он. - Ах, мельзавец! Извините, я говолю всегда плямо. Он ведь не
плявитедь канцелялии, а фокусник он сам и есть "севельный маг и
вольсебник". Он хитл как челт. Длугие плячут... Но, позвольте, я это
на-писю.
Я подал ему карандаш, а он написал прячут и продолжал:
- Да-с плячут от начальства новых людей, а он налосьно всех подводит и
члесь то бесплистлястным слывет, а потом всех в дуляцкие кольпаки налязает.
Я самое тлюдное влемя в западных губельниях слюзил, и полезен был, и нагляды
полючал, потому сто я плямой на-стояссий лусский целовек... Я не хитлец, как
он, сто баляхнинским налечием говолит, а сам и насым и васым, хузе зида
Иоськи, что ваксу плодает а я, видите, я даже на визитных кальточках себя
не маскилую... - и с этим он подал мне свою карточку, на которой было
напечатацо: Семен Иванович Дергальский - почтовый люстратор. - Видите, как
плямо иду, а он ботвинью и бузянину лопает, а люсских людей выдает ляху
Фуфаевскому. Он сказал мне: "я тебя с губельнатолом сблизу и всех ляхов
здесь с ним выведесь"... как самого способного целовека меня пледставил.
Губельнатоль плосил меня: "будьте, говолит, моим глазом и ухом, потому сто я
хоть знаю все, сто делается в голоде, а сто из голода..." Но, позвольте, это
я написю.
И он написал: в городе, и продолжал снова:
- "Сто из голода выезжает, это только вы одни мозете знать". Я на это
для обьсей пользы согласился, а Фольтунатов мне так устлоил, что я с
губельнатолом говолить не мог.
- Отчего же?
- Потому сто губельнатолша всегда тут зе вельтится: Фольтунатову,
подлецу, это на луку: ему она не месяет потому сто он пли ней налесно о
лазных вздолях говолит: как детей в летолтах плиготовлять и тому подобное, а
сам подсовывает ее музу сто хоцет к подписи, мелзавец, а я долзен был дело
лясказать, что я за день плолюстлиловал, кто о цем писет, - а она не
выходит. Я как настояссий слузбист плямо посол, плямым путем, и один лаз пли
нрй плямо сказал ему: "васе плевосходительство, мы о таких вестях не
плиучены говолить пли тлетьем лице", а она сейцас: "Это и пликласно! -
говолит, - Глегуал, выди, мой длуг, вон, пока он долозит!" Сто я тут мог
сделать? Я нацинаю говолить и, наконец, забываю, сто это она, а не он, и
говолю, сто Фуфаевский послал своему блату в Польсу письмо, стоб он выслал
ему сюда для губельнатолсы симпатицескую польскую блошку, стобы под платьем
носить а она как вскочит... "Глегуал! - кличит, - лясполядись сейчас его
уволить! он меня обидел", - и с тех пол меня в дом не плинимают. Тут
Фольтунатов как путный и вмесялся. "Позвольте, говолит, вам объяснить: ведь
он это не со злым умыслом сказал: он хотел сказать, сто Фуфаевский
выписывает для губельнатолсы польскую блошку, а сказал блошку..." Но нет,
позвольте каландаш, а то вы тоже этого не поймете.
Дергальский схватил карандаш и написал четко б-р-о-ш-к-у.
- Вот ело о цем дело! - продолжал он, - и это им Фольтунатов объяснил,
да кстати и всемлазблаговестил и сделал меня сутом голоховым, а для чего?
для того, сто я знал, сто он губельнатолу яму лоет.
- Он... губернатору яму роет?
- А как зе? Я знаю, сто он ему один лаз дал подписать, и куда он это
хотел отплавить. Вот посмотлите, - и дает бумагу, на которой написано: "Отца
продал, мать заложил и в том руку приложил", а подписано имя губернатора...
- Я это знал, - продолжал Дергальский, - и стлемился после ссолы все это
сообссить, но мне не довеляют, а почему? потому сто меня Фольтунатов
сумаседсим и дулаком поставил, а подлец Фуфаевский на меня козла из конюсни
выпустил, а козел мне насквозь бок логами плополол и изувецил меня пли всех
поселеди улицы. Я тли месяца в постели лезал и послал самую плавдивую
залобу, что козел на меня умысленно пуссен за мой патлиотизм, а они на смех
завели дело "о плободании меня козлом с политическими целями по польской
интлиге" и во влемя моей болезни в Петелбулг статью послали "о полякуюссем
козле", а тепель, после того как это напецатано, уж я им нимало не опасен,
потому сто сситаюсь сумаседсим и интлиганом. Я вазные, очень вазные весси
знаю, но не могу сказать, потому сто все, сто я ни сказю, только на смех
поднимают: "егo-де и козел с политическими целями бил". Мне тепель одному
делать нецего: я собилаю палтию и плисол вас плосить: составимте палтию.
- Позвольте, - говорю, - против кого же мы будем партию составлять?
- Плотив всех, плотив Фольтунатова, плотив всех пледателей.
- Да я здесь, - отвечаю, - новый человек и ни в какие интриги входить
не хочу.
- Не хотите? а если не хотите в интлиги входить, ну так вы плопали.
- Напротив, со мной все очень доверчивы и откровенны!
Дергальский вскочил и захохотал.
- Поздлявляю! - заговорил он, - поздлявляю вас! Откловенны... здесь
всегда с того начинается... все откловенны!.. Они как слепни все на нового
целовека своих яиц накладут, а потом целвяки-то выведутся да вам скулу всю и
плоглызут...Поздлявляю! Тепель вы много от них слысали длуг пло длуга, - ну
и попались тепель все вас и станут подозлевать, что вы их длуг длугу
выдаете. Не вельте им! никому не вельте! Не интлиговать здесь тепель никому
нельзя - повельте, нельзя. Дазе когда вы интлигуете - меньше глеха вы тогда
на одной столоне... Мой вам совет: составимте палтию.
- Нет-с, - отвечаю, - я ни к какой партии здесь принадлежать не
намерен, я сделаю свое дело и уеду.
- Нет-с, вы так не сделаете сначала все так говолят, а как вам
голяцего за козу зальют, так и не уедете. Генелал Пеллов тоже сюда на неделю
плиехал, а как пледводитель его нехолосо плинял, так он здесь уж втолой год
живет и ходит в клуб спать.
"Это еще, - думаю, - что такое?"
- Пеллов, Пеллов, известный генелал... - Дергальский опять схватил
карандаш и написал: П-е-р-л-о-в. - Знаете?
- Знаю.
- Ну вот он самый и есть: и зена и дети узе сюда к нему едут, - он
бедный целовек, а больсе тысяци лублей стлафу в клуб пелеплацивает, и вот
увидите, будет здесь сидеть, пока совсем лазолится. - А зачем он платит
штраф?
- А потому сто все пледводителю этим мстит: пледводительский зять
сталсиной в клубе, а Пеллов всякое его дезулство плиходит и спит в клубе до
утла, стоб и пледводительский зять, как сталсина, сидел, - вот за это и
платит.
Что такое за чепуха? Неужто все это вправду выделывается в такое
серьезное время? Дергальский клянется и божится, что все это именно так что
предводитель терпеть не может губернатора и что потому все думали, что они с
генералом Перловым сойдутся, а вышло иначе: предводитель - ученый генерал и
свысока принял Перлова - боевого генерала, и вот у них, у двух генералов,
ученого и боевого, зашла война, и Перлов, недовольный предводителем, не
будучи в силах ничем отметить ему лично, спит в клубе на дежурстве
предводительского зятя и разоряет себя на платежи штрафа. Черт знает что
такое!
- Вы, - говорю, - не имеете ли каких-нибудь соображений об устройстве
врачебной части России? Вот это мне очень интересно!
- Нет, - отвечал Дергальский, - не имею... Я слихал, сто будто нас
полицеймейстель своих позальных солдат от всех болезней келосином лечит и
очень холосо но будто бы у них от этого животы насквозь светятся однако я
боюсь это утвельздать, потому сто, мозет быть, мне все это на смех говолили,
для того, стоб я это ласпустил, а потом под этот след хотят сделать
какую-нибудь действительную гадость, и тогда пло ту уз нельзя будет сказать.
Я тепель остолозен.
- Не поздно ли?
- Да, поздно но если составить палтию...
- Нет, меня, - говорю, - увольте.
- Залею, - говорит, - оцень. Вы по клайней . меле хоть цем-нибудь
запаситесь.
- Чем же?
- Секлет какой-нибудь имейте в луках, а то...
- Чего же вы опасаетесь?
- Чего? пелвым вледным человеком вас сделают, да-с!
С этим Дергальский вздохнул, крепко сжал мою руку и вышел.
Ужасно расстроил меня этот сюсюкающий господин и звуком своего голоса,
и своими нервами, и своими комическими несчастиями, и открытием мне глаз.
Последнее особенно было мне неприятно. В самом деле: где же это я и с кем я?
И, наконец, кто же мне ручается, что он сам говорит правду, а не клевещет?
Одним словом, я в мужском теле ощущал беспокойное чувство женщины, которой
незваная и непрошенная дружба открывает измены любимого человека и ковы
разлучницы. На что мне было знать все это, и какая польза мне из всех этих
предостережений? Лучше всего... в сторону бы как-нибудь от всего этого.
Открываюсь Фортунатову: говорю ему, что мне что-то страшно
захандрилось, что я думаю извиниться письмом пред предводителем и уехать
домой, отказавшись вовсе представлять мою неоконченную записку об устройстве
сельской медицины.
Фортунатов вооружился против этого.
- Это, - говорит, - будет стыд и позор, срам и бесчестие да и отчего
это тебе вдруг пришла фантазия бежать?
- Робость, - шучу, - напала.
- Да ты не ухмыляйся у тебя неравно не был ли как-нибудь наш сюсюка?
- Кто это сюсюка?
- Почтмейстер.
- Ты, - говорю, - отгадал: он был у меня. Фортунатов хлопнул по столу
рукой и воскликнул:
- Экое веретено, экая скотина!.. Такой мерзавец: кто ни приедет новый
человек, он всегда ходит, всех смущает. Мстит все нам. Ну, да погоди он
себе: он нынче, говорят, стал ночами по заборам мелом всякие пасквили на
губернатора и на меня сочинять дай срок, пусть его только на этой
обличительной литературе изловят, уж я ему голову сорву.
- Он, - говорю, - и без того на тебя плачется и считает тебя коварным
человеком.
- Коварным? Ладно, пусть считает. Дурак он, и больше ничего: его уж и
козлы с политическими целями бьют.
- Он это никому, однако, не говорил, - Не знаю, говорил или не говорил,
а в сатирических газетах было писано не читал статью: "Полякующий козел"?
- Нет, не читал и не хочу.
- Напрасно, - это остроумно написано, да к тому же это и правда: я
наверно знаю: это Фуфаевский учил козла биться и спустил его на
Дергальского.
- Извините, пожалуйста, но это не делает всем вам чести, что вы злите
человека до потери сознания, пока он на всех кошкой стал бросаться.
Фортунатов харкнул и плюнул.
- Нечего, - говорю, - плевать: он комичен немножко, а все-таки он
русский человек, и пока вы его не дразнили, как собаку, он жил, служил и
дело делал. А он, видно, врет-врет, да и правду скажет, что в вас
русского-то только и есть, что квас да буженина.
- Ты, брат, - отвечает мне Фортунатов, - если тебе нравится эти
сантиментальные рацеи разводить, так разводи их себе разводами с кем хочешь,
вон хоть к жене моей ступай, она тебя, кстати, морошкой угостит, - а мне,
любезный друг, уж все эти дураки надоели, и русские, и польские, и немецкие.
По мне хоть всех бы их в один костер, да подпалить лучинкою, так в ту же
пору. Вот не угодно ли получить бумаги ворошок - позаймись, Христа ради, - и
с этим подает сверток.
- Что это такое?
- Губернаторские мысли, как все извлечь из ничего.
Разворачиваю и читаю, великолепнейшим каллиграфическим почерком
надписано: "Секретно. Ряд мыслей о возможности -совмещения мнимо
несовместимых начал управления посредством примирения идей".
- Ну что это ты мне, Василий Иваныч, за вздор такой приносишь?
- А ты обработай, чтоб оно вышло не вздор.
- Нет, - опять говорю, - Дергальский, видно, прав, что ты нарочно всем
подводишь вот этакий неразрешимый вздор разрешать.
Фортунатов повел на меня косо глазами, обошел комнату, и поравнявшись с
тем местом, где я сидел, вдруг ткнул мне кукиш.
- Вот на-ка, - говорит, - тебе с твоим Дергальским! Напрасно я за всех
за вас в петлю небось не лезу! Я, брат, с натурою человек был, а не мудрец,
и жену любил, а от этого у меня шесть детей приключилось: им кусок хлеба
надо. Что вы, черти, в самом деле, на меня претендуете? Я человек глупый, -
ну, так и знайте. Я и сам когда-то было прослыл за умного человека, да
увидал, что это глупо, что с умом на Руси с голоду издохнешь, и ради детей в
дураки пошел, ну и зато воспитал их не так, как у умников воспитывают: мои
,себя честным трудом пропитают, и ребят в ретортах приготовлять не станут, и
польского козла не испужаются. Что-нибудь одно: умом хочешь кичиться, - ну,
другого не ищи, либо терпи, пусть тебя дурак дураком зовет. А мне плевать на
все: хоть зовуткой зови, только хлебом корми.
- Прегадкая, - говорю, - у тебя философия.
- Своя, брат, зато: не у немца вычитал эта по крайности не обманет.
- Скажи лучше, не знаком ли ты с генералом Перловым?
- С Иваном-то воином?
- Да.
- Господи помилуй! - Фортунатов перекрестился и нежным, ласковым тоном
добавил: - Я обожаю этого человека.
- Он как же, по-твоему: умен или глуп? Фортунатов покусал себе ноготь,
вздохнул и говорит:
- Это ведь у нас только у одних таких людей ценить не умеют. У англичан
вон военачальник Магдалу какую-то, из глины смазанную, в Абиссинии взял, да
и за ту его золотом обсыпали, так что и внуки еще макушки из золотой кучи
наружу не выдернут а этот ведь в такой ад водил солдат, что другому и не
подумать бы их туда вести: а он идет впереди, сам пляшет, на балалайке
играет, саблю бросит, да веткой с ракиты помахивает: "Эх, говорит, ребята,
от аглицких мух хорошо и этим отмахиваться". Душа занимается! Солдатам-то
просто и задуматься некогда, - так и умирают, посмеиваясь, за матушку за
Русь да за веру!.. Как хочешь, ведь это, брат, талант! Нет, это тебе сюсюка
хорошо посоветовал: ты сходи к Перлову, не пожалеешь.
- Да как же, - говорю, - я и рад бы пойти, да не могу: надо же, чтобы
меня ему кто-нибудь представил, , - Сделай милость, выбрось ты из башки этот
вздор: ничего этого у нас не надо: мы люди простые, едим пряники неписаные,
а он такой рубака... и притом ему делать нечего, и он очень рад будет пред
новым человеком начальство поругать.
- А это для чего же? - спрашиваю.
- Что это - начальство-то ругать? Да это уж, знаешь, такая школа: хорош
жемчужок, да не знаешь, куда спрятать и в короб не лезет и из короба не
идет с подчиненными и с солдатами отец, равному брат, а старшего начальства
не переносит, и оно, в свою очередь, тоже его не переваривает. Да он и сам
не знает, на какой гвоздок себя повесить. Службу ему надо, да чтобы без
начальства, а такой еще нет. Одно бы разве: послать его с особою армией в
Центральную Азию разыскать жидов, позабытых в плену Зоровавелем. Это бы ему
совсем по шерсти, - так ведь не посылают! Вот он, бедняга, здесь так и
мается: коров доит, шинок держит, соседских кур на огороде стреляет, да в
клуб спать ходит.
На другой день встречаю случайно Фортунатова, а он и кричит еще издали:
- А я, - говорит, - брат, сейчас от кровожадного генерала: про тебя с
ним разговаривали и про твои заботы о народе сказывал ему.
- Ну что же такое, - говорю, - что ты все с такими усмешками и про
народ, и про мои заботы, и про генерала? Что же твой генерал?
- Очень рад тебя видеть, и о народе, сказал, поговорим. Иди к нему
теперь тебе даже уж и нельзя не идти, невежливо.
Сбывает, думаю, разбойник, меня с рук!.. Ну, а уж нечего делать: пойду
к кровожадному генералу.
- Только ты, - говорит, - иди вечером и в сюртуке, а не во фраке а то
он не любит, если на визит похоже.
Я и на это согласился.
Пришел вечер, я оделся и пошел.
Домик кровожадного генерала я, разумеется, и прежде знал. Это
небольшой, деревянный, чистенький домик в три окна, из которых на двух
крайних стояли чубуки, а на третьем, среднем, два чучела: большой голенастый
красный петух в каске с перьями и молодой черный козленок с бородой, при
штатской шпаге и в цилиндрической гражданской шляпе.
Подъезда с улицы нет, а у калитки нет звонка. Я взялся за большое
железное кольцо и слегка потрепал его.
- Не стучите, не стучите, и так не заперто, - отвечал мне со двора
немного резкий, но добрый и кроткий голос.
Я приотворил калитку и увидел пред собою необыкновенно чистенький
дворик, усыпанный желтым песком, а в глубине - сад, отделанный узорчатою
решеткой. На крыльце домика сидел тучный, крупный человек, с густыми
волосами впроседь, с небольшими коричневыми, медвежьими глазками и носом из
разряда тех, которые называются дулями. Человек этот был одет в полосатые
турецкие шаровары и серый нанковый казакин. Он сидел на крыльце, прямо на
полу, сложив ноги по-турецки. В зубах у него дымился чубук, упертый другим
концом в укрепленную на одной ступени железную подножку, а в руках держал
черный частый роговой гребень и копошился им в белой как лен головке
лежавшего у него на коленях трехлетнего длинноволосого мальчишки, босого и в
довольно грязной ситцевой рубашке.
- Пожалуйте! - проговорил он мне приветливо, увидя меня на пороге
калитки, и при этом толкнул слегка мальчишку, бросил ему гребень и велел
идти к матери.
- Это, что вы видите, - продолжал он, - кухаркин сын всякий день,
каналья, волочит ко мне после обеда гребень: "Дяденька, говорит, попугай
неприятелей". Соседки-дьячихи дети, семинаристы, его научили. Прошу вас в
комнату.
Я поклонился и пошел за ним, а сам все думаю: кто же это, сам он
генерал Перлов или нет? Он сейчас же это заметил и, введя меня в небольшую
круглую залу, отрекомендовался. Это был он, сам кровожадный генерал Перлов
мою же рекомендацию он отстранил, сказав, что я ему уже достаточно
отрекомендован моим приятелем.
Мы сели в небольшой, по старине меблированной гостиной, выходящей на
улицу теми окнами, из которых на двух стояли чубуки, а на третьем красный
петух в генеральской каске и козел в черной шляпе, а против них на стене
портрет царя Алексея Михайловича с развернутым указом, что "учали на Москву
приходить такие-сякие дети немцы и их, таких-сяких детей, немцев, на
воеводства бы не сажать, а писать по черной сотне".
В углу сиял от лампады большой образ пророка Илии с надписью: "ревнуя
поревновах о боге вседержителе". Генерал свистнул и приказал вошедшей
женщине подать нам чаю и, как предсказывал мой приятель, немедленно же начал
поругивать все петербургское начальство, а затем и местные власти. Бранился
он довольно зло и минутами очень едко и обращался к помянутому указу царя
Алексея, но про все это в подробностях вам нечего рассказывать. Особенно зло
от него доставалось высокопоставленным лицам в Петербурге к местным же он
относился с несколько презрительною иронией.
- Здесь верховодят и рядят, - говорил он, - козел да петух: вот я и
изображение их из почтения к ним на окно выставил, - добавил он, указывая
чубуком на чучел. - Здесь все знают, что это представляет. То вот этот петух
- предводитель-многоженец - орет да шпорой брыкает то этот козленок -
губернатор - блеет да бороденкой помахивает, - все ничего: идет. Знаете, как
покойный Панин Великой Екатерине отвечал на вопрос: чем сей край
управляется? "Управляется, - говорил он, - матушка-императрица, милостию
божиею да глупостию народной". - Генерал весело и громко засмеялся и потом
вдруг неожиданно меня
...Закладка в соц.сетях
