Жанр: Классика
Смех и горе
...сем не так рискованно: руки осунутся,
я сейчас всем телом назад, и не провалюсь".
Думал, думал да вдруг насмелился, как вдруг в то самое время, когда я
пробирался медведем, двери в комнату растворились, и на пороге показался
лакей с серебряным подносом, на котором стоял стакан чаю.
Появление этого свидетеля моего комического ползания на четвереньках
меня чрезвычайно оконфузило... Лакей-каналья держался дипломатическим
советником, а сам едва не хохотал, подавая чай, но мне было не до его
сатирических ко мне отношений. Я взял чашку и только внимательно смотрел на
все половицы, по которым пройдет лакей. Ясно, что это были половицы
благонадежные и что по ним ходить было безопасно.
"Да и боже мой, - сообразил я вдруг, - что же я за дурак такой, что я
боюсь той или другой половицы?" Ведь если мне уж определено здесь
провалиться, так все равно: и весь диван, конечно, может провалиться!"
Это меня чрезвычайно успокоило и осмелило, и я, после долгого сиденья,
вдруг вскочил и заходил через всю комнату с ярым азартом. Нестерпимейшая
досада, негодование и гнев - гнев душащий, но бессильный, все эта меня
погоняло и шпорило, и я шагал и шагал и... вдруг, милостивые мои государи,
столкнулся лицом к лицу с седым человеком очень небольшого роста, с
огромными усами и в мундире, застегнутом на все пуговицы. За его плечом
стоял другой человек, ростом повыше и в таком же точно мундире, только с
обер-офицерскими эполетами.
Оба незнакомца, по-видимому, вошли сюда уже несколько минут и стояли,
глядя на меня с усиленным вниманием.
Я сконфузился и остановился.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Маленький генерал понял мое замешательство, улыбнулся и сказал:
- Ничего-с.
Я поклонился. Генерал мне показался человеком очень добрым и мягким.
- Вас зовут Филимон? - спросил он меня тихо и бесстрастно, но глубоко
таинственно.
- Нет-с, - отвечал я ему смело, - меня зовут не Филимон, а Орест.
- Знаю-с и не о том вас спрашиваю.
- Я, - говорю, - отвечаю вашему превосходительству как раз на ваш
вопрос.
- Неправда-с, - воскликнул, возвышая голос, генерал, причем добрые
голубые глаза его хотели сделаться злыми, но вышли только круглыми. -
Неправда-с: вы очень хорошо знаете, о чем я вас спрашиваю, и отвечаете мне
вздор!
Теперь я действительно уж только и мог отвечать один вздор, потому что
я ровно ничего не понимал, чего от меня требуют.
- Вас зовут Филимон! - воскликнул генерал, сделав еще более круглые
глаза и упирая мне в грудь своим указательным пальцем. - Ага! что-с, -
продолжал он, изловив меня за пуговицу, - что? Вы думаете, что нам
что-нибудь неизвестно? Нам все известно: прошу не запираться, а то будет
хуже! Вас в нашем кружке зовут Филимоном! Слышите: не запираться, хуже
будет!
Я спокойно отвечал, что не вижу вовсе и никакой нужды быть в этом
случае неискренним пред его превосходительством "действительно, - говорю, -
пришла когда-то давно одному моему знакомцу блажь назвать меня Филимоном, а
другие это подхватили, находя, будто имя Филимон мне почему-то идет..."
- А вот в том-то и дело, что это вам идет вы, наконец, в этом
сознались, и я вас очень благодарю.
Генерал пожал мне с признательностью руку и добавил:
- Я очень рад, что после вашего раскаяния могу все это представить в
самом мягком свете и, бог даст, не допущу до дурной развязки. Извольте за
это сами выбирать себе любой полк вы где хотите служить: в пехоте или в
кавалерии?
- Ваше превосходительство, - говорю, - позвольте... я нигде не хочу
служить, ни в пехоте, ни в кавалерии...
- Тс! молчать! молчать! тссс! - закричал генерал. - Нам все известно.
Вы человек с состоянием, вы должны идти в кавалерию.
- Но, ваше превосходительство, я никуда не хочу идти.
- Молчать! тс! не сметь!., молчать! Отправляйтесь сейчас с моим
адъютантом в канцелярию. Вам там приготовят просьбу, и завтра вы будете
записаны юнкером, - понимаете? юнкером в уланы или в гусары я предоставляю
это на ваш выбор, я не стесняю вас: куда вы хотите?
- Да, ваше превосходительство, я, - говорю, - никуда не хочу.
Генерал опять затопал, закричал и кричал долго что-то такое, в чем было
немало добрых и жалких слов насчет спокойствия моих родителей и моего
собственного будущего, и затем вдруг, - представьте вы себе мое вящее
удивление, - вслед за сими словами непостижимый генерал вдруг перекрестил
меня крестом со лба на грудь, быстро повернулся на каблуках и направился к
двери.
Отчаяние придало мне неожиданную смелость: я бросился вслед за
генералом, схватил его решительно за руку и зычно воскликнул:
- Ваше превосходительство! воля ваша, а я не могу... Извольте же мне по
крайней мере сказать, что же я такое сделал? За что же я должен идти в
военную службу?
- Вы ничего не сделали, - тихо и безгневно отвечал мне генерал. - Но не
думайте, что нам что-нибудь неизвестно: нам все известно, мы на то
поставлены, и мы знаем, что вы ничего не сделали.
- Так за что же-с, за что, - говорю, - меня в военную службу?
- А разве военная служба - это наказание? Военная служба это
презерватив. - Но помилуйте, - говорю, - ваше превосходительство вы только
извольте на меня взглянуть: ведь я совсем к военной службе неспособен, и я
себя к ней никогда не предназначал, притом же... я дворянин, и по вольности
дворянства, дарованной Петром Третьим и подтвержденной Великой Екатериной...
- Тс! тс! не сметь! молчать! тс! ни слова больше! - замахал на меня
обеими руками генерал, как бы стараясь вогнать в меня назад вылетевшие из
моих уст слова. - Я вам дам здесь рассуждать о вашей Великой Екатерине! Тсс!
Что такое ваша Великая Екатерина? Мы лучше вас знаем, что такое Великая
Екатерина!, черная женщина!., не сметь, не сметь про нее говорить!..
И генерал снова повернул к двери.
Отчаяние мною овладело страшное.
- Но, бога ради! - закричал я, снова догнав и схватив генерала
дерзостно за руку. - Я вам повинуюсь, повинуюсь, потому что не могу не
повиноваться...
- Не можете, да, не можете и не должны! - проговорил мягче прежнего
генерал.
По тону его голоса и по его глазам мне показалось, что он не
безучастлив к моему положению.
Я этим воспользовался.
- Умоляю же, - говорю, - ваше превосходительство, только об одном: не
оставьте для меня вечной тайной, в чем моя вина, за которую я иду в военную
службу?
Генерал, не сердясь, сложил наполеоновски свои руки на груди и,
отступив от меня шаг назад, проговорил:
- Вас прозвали Филимон!
- Знаю, - говорю, - это несчастье это Трубицын.
- Филимон! - повторил, растягивая, генерал. - И, как вы сами мне здесь
благородно сознались, это больше или меньше соответствует вашим свойствам?
- Внешним, ваше превосходительство, внешним, наружным, - торопливо
лепетал я, чувствуя, что как будто в имени "Филимон" действительно есть
что-то преступное.
- Прекрасно-с! - и с этим генерал неожиданно прискакнул ко мне
петушком, взял меня руками за плечи, подвинул свое лицо к моему лицу, нос к
носу и, глядя мне инквизиторски в глаза, заговорил: - А позвольте спросить
вас, когда празднуется день святого Филимона?
Я вспомнил свой утренний разговор с Постельниковым о моем
тезоименитстве и отвечал:
- Я сегодня случайно узнал, что этот день празднуется четырнадцатого
декабря.
- Четырнадцатого декабря! - произнес вслед за мною в некоем ужасе
генерал и, быстро отхватив с моих плеч свои руки, поднял их с трепетом вверх
над своею головой и, возведя глаза к небу, еще раз прошептал придыханием:
"Четырнадцатого декабря!" и, качая в ужасе головою, исчез за дверью, оставив
меня вдвоем с его адъютантом.
- Вы ничего этого не бойтесь, - весело заговорил со мною адъютант, чуть
только дверь за генералом затворилась. - Поверьте, это все гораздо страшнее
в рассказах. Он ведь только егозит и петушится, а на деле он божья коровка и
к этой службе совершенно неспособен.
- Но, однако, - говорю, - мне, по его приказанию, все-таки надо идти в
полк.
- Да полноте, - говорит, - я даже не понимаю, за что вы его так сильно
раздражили? Не все ли вам равно, где ни служить?
- Да, так-с но я совершенно неспособен к военной службе.
- Ах! полноте вы, бога ради, толковать о способностях! Разве у нас это
все по способностям расчисляют? я и сам к моей службе не чувствую никакого
призвания, и он (адъютант кивнул на дверь, за которую скрылся генерал), и он
сам сознается, что он даже в кормилицы больше годится, чем к нашей службе, а
все мы между тем служим. Я вам посоветую: идите вы в гусары вы, - извините
меня, - вы этакий кубастенький бочоночек, прекоренастый ведь лучше в
гусары, да там и общество дружное и залихватское... Вы пьете?.. Нет!.. Ну,
да все равно. А острить можете?
- Нет, - отвечаю, - я и острить не могу.
- Ну, как-нибудь, из Грибоедова, что ли: "Ах, боже мой, что станет
говорить княгиня Марья Алексевна" или что-нибудь другое, - ведь это
нетрудно... Неужто и этого не можете?
- Да это, может быть, и могу, - отвечаю я, - да зачем же это?
- Ну, вот и довольно, что можете, а зачем - это после сами поймете а
что это нетрудно, так я вам за то головой отвечаю: у нас один гусар черт
знает каким остряком слыл оттого только, что за каждым словом прибавлял:
"Ах, екскюзе ма фам"( Простите мою жену (франц. - Excuez ma femme) но все
это пока в сторону, а теперь к делу: бумага у меня для вас уже заготовлена
что вам там таскаться в канцелярию? только выставить полк, в какой вы
хотите, - заключил он, вытаскивая из-за лацкана сложенный лист бумаги, и
тотчас же вписал там в пробеле имя какого-то гусарского полка, дал мне
подписать и, взяв ее обратно, сказал мне, что я совершенно свободен и должен
только завтра же обратиться к такому-то портному, состроить себе юнкерскую
форму, а послезавтра опять явиться сюда к генералу, который сам отвезет меня
и отрекомендует моему полковому командиру.
Так все это и сделалось. Портной одел меня, писаря записали, а генерал
осмотрел, ввел к себе в кабинет, благословил маленьким образком в ризе,
сказал, что "все это вздор", и отвез меня в карете к другому генералу, моему
полковому командиру. Я сделался гусаром недуманно-негаданно, против всякого
моего желания и против всех моих дворянских вольностей и природных моих
способностей. Жизнь моя казалась мне погибшею, и я самовольно представлял
себя себе самому не иначе как волчком, который посукнула рука какого-то
злого чародея, - и вот я кручусь и верчусь по его капризу: езжу верхом в
манеже и слушаю грибоедовские остроты и, как Гамлет, сношу удары
оскорбляющей судьбы купно до сожалений Трубицына и извинений Постельникова,
а все-таки не могу вооружиться против моря бед и покончить с ними разом с
мосту да в воду... Что вы на меня так удивленно смотрите? Ей-богу, я в пору
моей воинской деятельности часто и много помышлял о самоубийстве, да только
все помышлял, но, по слабости воли, не решался с собою покончить. А в это
время меня произвели в корнеты, и вдруг... в один прекрасный день, пред
весною тысяча восемьсот пятьдесят пятого года в скромном жилище моем
раздается бешеный звонок, затем шум в передней, бряцанье сабли, восклицания
безумной радости, и в комнату ко мне влетает весь сияющий Постельников!..
Увидав Постельникова, да еще в такие мудреные дни, я даже обомлел, а он
ну меня целовать, ну меня вертеть и поздравлять.
"Что такое?" - думаю себе, и как я ни зол был на Постельникова, а
спрашиваю его, с чем он меня поздравляет?
- Дружище мой, Филимоша, - говорит, - ты свободен!
- Что? что, - говорю, - такое?
- Мы свободны!
"Э, - думаю, - нет, брат, не надуешь!"
- Да радуйся же! - говорит, - скот ты этакий: радуйся и поздравляй ее!
- Кого-с? - пытаю с удивлением.
- Да ее, ее, нашу толстомясую мать Федору Ивановну! Ну, Россию, что ли,
Россию! будто ты не понимаешь: она свободна, и все должны радоваться.
- Нет, мол, не надуешь, не хочу радоваться.
- Да, пойми же, пентюх, пойми: с-в-о-б-о-д-е-н... Слово-то ты это одно
пойми!
- И понимать, - говорю, - ничего не хочу.
- Ну, так ты, - говорит, - после этого даже не скот, а раб... понимаешь
ли ты, раб в своей душе!
"Ладно, - думаю, - отваливай, дружок, отваливай".
- Да ты, шут этакий, - пристает, - пойми только, куда мы теперь пойдем,
какие мы антраша теперь станем выкидывать!
- Ничего, - отвечаю, - и понимать не хочу.
- Так вот же тебе за то и будут на твою долю одно: "ярмо с гремушкою да
бич".
- И чудесно, только оставьте меня в покое.
Так я и сбыл его с рук но через месяц он вдруг снова предстал моему
изумленному взору, и уже не с веселою улыбкою, а в самом строгом чине я
начал на вы.
- Вы, - говорит, - на меня когда-то роптали и сердились.
- Никогда, - отвечаю, - я на вас не роптал. Думаю, черт с тобой совсем:
еще и за это достанется.
- Нет, уж это, - говорит, - мне обстоятельно известно вы даже обо мне
никогда ничего не говорите, и тогда, когда я к вам, как к товарищу, с общею
радостною вестью приехал, вы и тут меня приняли с недоверием но бог с вами,
я вам все это прощаю. Мы давно знакомы, но вы, вероятно, не знаете моих
правил: мои правила таковы, чтобы за всякое зло платить добром.
"Да, - думаю себе, - знаю я: ты до дна маслян, только тобой
подавишься", и говорю:
- Вы очень добры.
- Совсем нет но это, извините меня, самое злое и самое тонкое мщение -
платить добром за оскорбления. Вот в чем вопрос: хотите ли вы ехать за
границу?
- Как, - говорю, - за какую за границу?
- За какую! Уж, конечно, за западную: в Париж, в Лондон, - в Лондоне
теперь чудные дела делаются... Что там только печатается!.. Там восходит
наша звезда, хотите почитать?
- Нет, - говорю, - не хочу.
- Но отчего же?
- Да так, не хочу, да и только...
- И ехать не хотите?
- Нет, ехать хочу, но...
- Что за но...
- Но меня, - говорю, - не пустят за границу.
- Отчего это не пустят? - и Постельников захохотал. - Не оттого ли, что
ты именинник-то четырнадцатого декабря... Э, брат, это уже все назади
осталось теперь на политику иной взгляд, и нынче даже не такие вещи ничего
не значат. Я, я, - понимаешь, я тебе отвечаю, что тебя пустят. Ты в отпуск
хочешь или в отставку?
- Ах, зачем же, - отвечаю, - в отпуск! Нет, уж я, если только можно, в
чистую отставку хочу. - Ступай и в отставку, подавай по болезни рапорт - и
катай за границу.
- Да мне никто и свидетельства, - говорю, - не даст, что я болен.
Постельников меня за это даже обругал.
- Дурак! - говорит, - ты извини меня: просто дурак! Да ты не хочешь ли,
я тебе достану свидетельство, что ты во второй половине беременности?
- Ну, уж это, - говорю, - ты вздор несешь!
- Держишь пари?
- И пари не хочу.
- Нет, пари! держи пари.
И сам руку протягивает.
- Нечего, - говорю, - и пари держать, потому что все это вздор.
- Нет, ты держи со мною пари.
- Сделай милость, - говорю, - отстань, мне это неприятно.
- Так что ж ты споришь? Я уж знаю, что говорю. С моего брата на
перевязочном пункте в Крыму сорок рублей взяли, чтобы контузию ему на полную
пенсию приписать, когда его и комар не кусал но мой брат дурак: ему правую
руку отметили, а он левую подвязал, потом и вышел из этого только один
скандал, насилу, насилу кое-как поправили. А для умного человека ничего не
побоятся сделать. Возьмись за самое легкое, за так называемое "казначейское
средство": притворись сумасшедшим, напусти на себя маленькую меланхолию,
говори вздор: "я, мол, дитя кормлю жду писем, из розового замка" и тому
подобное... Согласен?
- Хорошо, - отвечаю, - согласен.
- Ну вот, только всего и надо. И сто рублей дать тоже согласен?
- Я триста дам.
- На что же триста? Ты, милый друг, этак Петербургу цены портишь, - за
триста тебя здесь теперь ведь на родной матери перевенчают и в том тебе
документ дадут.
- Да мне уж, - говорю, - не до расчетов: лишь бы вырваться не с
деньгами жить, а с добрыми людьми... -
Постельников вдруг порскнул и потом так и покатился со смеху. -
Прекрасно, - говорит, - вот и это прекрасно! Извини меня, что я смеюсь, но
это для начала очень хорошо: "не с деньгами жить, а с добрыми людьми"! Это
черт знает как хорошо, ты так и комиссии... как они к тебе приедут
свидетельствовать... Это скоро сделается. Я извещу, что ты не того...
Постельников помотал пальцем у своего лба и добавил:
- Извещу, что у тебя меланхолия и что ты с оружием в руках небезопасен,
а ты: "не с деньгами, мол, жить, а с добрыми людьми", и вообще чем будешь
глупее, тем лучше.
И с этим Постельников, сжав мою руку, исчез.
Два-три дня я прожил так, на власть божию, но в большом расстройстве, и
многим, кто видел меня в эти дни, казался чрезвычайно странным. Совершеннее
притворяться меланхоликом, как выходило у меня без всякого притворства, было
невозможно. На третий день ко мне нагрянула комиссия, с которой я, в крайнем
моем замешательстве, решительно не знал, что говорить.
Рассказывал им за меня все Постельников, до упаду смеявшийся над тем,
как он будто бы на сих днях приходит ко мне, а я будто сижу на кровати и
говорю, что "я дитя кормлю" а через неделю он привез мне чистый отпуск за
границу, с единственным условием взять от него какие-то бумаги и доставить
их в Лондон для напечатания в "Колоколе".
- Конечно, - убеждал меня Постельников, - ты не подумай, Филимоша, что
я с тем только о тебе и хлопотал, чтобы ты эти бумажонки отвез нет, на это
у нас теперь сколько угодно есть охотников, но ты знаешь мои правила: я дал
тем нашим лондонцам-то слово с каждым знакомым, кто едет за границу,
что-нибудь туда посылать, и потому не нарушаю этого порядка и с тобой свези
и ты им кой-что. Да здесь, впрочем, все и довольно невинное: насчет нашего
генерала и насчет дворни. В Берлине ты все это можешь даже смело в почтовый
ящик бросить, - оттуда уж оно дойдет.
Признаюсь вам, принимая вручаемый мне Постельниковым конверт, я был
твердо уверен, что он, по своей "неспособности к своей службе", непременно
опять хочет сыграть на меня. Ошибался я или нет, но план его мне казался
ясен: только что я выеду, меня цап-царап и схватят с поличным - с бумагами
про какую-то дворню и про генерала.
"Нет, черт возьми, - думаю, - довольно: более не поддамся", и сшутил с
его письмом такую же штуку, какую он рассказывал про темляк, то есть
"хорошо, говорю, мой друг благодарю тебя за доверие... Как же, отвезу,
непременно отвезу и лично Герцену в руки отдам", - а сам начал его на
прощание обнимать и целовать лукавыми лобзаниями, да и сунул его конверт ему
же самому в задний карман. Что вы все, господа, опять смотрите на меня
такими удивленными глазами? Не кажется ли вам, что я неблагодарно поступил
по отношению к господину Постельникову? Может быть и так, может быть даже,
что он отнюдь и не имел никакого намерения устраивать мне на этих бумажонках
ловушку, но обжегшиеся на молоке дуют и на воду в этом самая дурная сторона
предательства: оно родит подозрительность в душах самых доверчивых.
И вот, наконец, я опять за границей, и опять на свободе, на свободе
после неустанного падения на меня стольких внезапных и несподеванных бед и
напастей! Я сам не верил своей свободе. Я не поехал ни в Париж, ни в Лондон,
а остался в маленьком германском городке, где хотел спокойно жить, мыслить и
продолжать мое неожиданно и так оригинально прерванное занятие науками. Все
это мне и удалось: при моей нетребовательности за границею мне постоянно все
удается, и не удалось долго лишь стремление усвоить себе привычку знать, что
я свободен. Проходили месяцы и годы, а я все, просыпаясь, каждое утро
спрашивал себя: действительно ли я проснулся? на самом ли деле я в Германии
и имею право не только не ездить сегодня в манеже, но даже вытолкать от себя
господина Постельникова, если б он вздумал посетить мое убежище? Наконец
всеисцеляющее время уврачевало и этот недуг сомнения, и я совершенно
освоился с моим блаженнейшим состоянием в тишине и стройной
последовательности европейской жизни и даже начал совсем позабывать нашу
российскую чехарду.
Так тихо и мирно провел я целые годы, то сидя в моем укромном уголке,
то посещая столицы Европы и изучая их исторические памятники, а в это время
здесь, на Руси, все выдвигались вопросы, реформы шли за реформами, люди
будто бы покидали свои обычные кривлянья и шутки, брались за что-то всерьез
я, признаюсь, ничего этого не ждал и ни во что не верил и так, к стыду
моему, не только не принял ни в чем ни малейшего участия, но даже был
удивлен, заметив, что это уже не одни либеральные разговоры, а что в самом
деле сделано много бесповоротного, над чем пошутить никакому шутнику
неудобно. В это время старик, дядя мой, умер и мои домашние обстоятельства
потребовали моего возвращения в Россию. Я этому даже обрадовался я
почувствовал влечение, род недуга, увидеть Россию обновленную, мыслящую и
серьезно устрояющую самое себя в долготу дней. Я приближался к отечеству с
душевным трепетом, как к купине, очищаемой божественным огнем, и переехал
границу крестясь и благословляясь... и что бы вы думали: надолго ли во мне
хватило этого торжественного заряда? Помогли ли мне соотчичи укрепить мою
веру в то, что время шутовства, всяких юродств и кривляний здесь минуло
навсегда, и что под веянием духа той свободы, о которой у нас не смели и
мечтать в мое время, теперь все образованные русские люди взялись за ум и
серьезно тянут свою земскую тягу, поощряя робких, защищая слабых, исправляя
и воодушевляя помраченных и малодушных и вообще свивая и скручивая наше
растрепанное волокно в одну крепкую бечеву, чтобы сцепить ею воедино великую
рознь нашу и дать ей окрепнуть в сознании силы и права?..
Как бы не так.
Прежде всего мне пришлось, разумеется, поблагоговеть пред Петербургом
город узнать нельзя: похорошел, обстроился, провел рельсы по улицам, а
либерализм так и ходит волнами, как море страшно даже, как бы он всего не
захлестнул, как бы им люди не захлебнулись! "Государь в столице, а на
дрожках ездят писаря, в фуражках ходят офицеры" у дверей ресторанов столики
выставили, кучера на козлах трубки курят... Ума помраченье, что за
вольности! Офицеры не колотят приказных ни на улицах, ни в трактирах, да и
приказных что-то не видно.
- Где бы это они все подевались? - спрашиваю одного старого знакомого.
- А их, - отвечает, - сократили, - теперь ведь у нас все благоразумная
экономия. Служба не богадельня.
- Что же, и прекрасно, - говорю, - пусть себе за другой труд берутся.
Посетил старого товарища, гусара, - нынче директором департамента
служит. Живет таким барином, что даже и независтливый человек, пожалуй,
позавидовал бы.
- Верно, - говорю, - хорошее жалованье получаете?
- Нет, какое же, - отвечает, - жалованье! У нас оклады небольшие. Все
экономию загоняют. Квартира, вот... да и то не из лучших.
Я дальше и расспрашивать не стал верно, думаю, братец ты мой, взятки
берешь и, встретясь с другим знакомым, выразил ему на этот счет подозрение
но знакомый только яростно расхохотался.
- Этак ты, пожалуй, заподозришь, - говорит, - что и я взятки беру?
- А ты сколько, - спрашиваю, - получаешь жалованья?
- Да у нас оклады, - отвечает, - небольшие я всего около двух тысяч
имею жалованья.
- А живешь, мол, чудесно и лошадей держишь?
- Да ведь, друг мой, на то, - рассказывает, - у нас есть суммы: к двум
тысячам жалованья я имею три добавочных, да "к ним" тысячу двести, да две
тысячи прибавочных, да "к ним" тысяча четыреста, да награды, да на экипаж.
- И он, стало быть, - говорю, - точно так же?
- А конечно он еще более ему, кроме добавочных и прибавочных, дают и
на дачу, и на поездку за границу, и на воспитание детей да в прошедшем году
он дочь выдавал замуж, - выдали на дочь, и на похороны отца, и он и его брат
оба выпросили: зачем же ему брать взятки? Да ему их и не дадут.
- Отчего же, - любопытствую, - не дадут? Он место влиятельное занимает.
- - Так что же такое, что место занимает но он ведь службою не
занимается.
- Вот тебе и раз! Это же почему не занимается?
- Да некогда, милый друг, у нас нынче своею службой почти никто не
занимается мы все нынче завалены сторонними занятиями каждый сидит в
двадцати комитетах по разным вопросам, а тут благотворительствовать... Мы
ведь нынче все благотворим... да: благотворим и сами, и жены наши все этим
заняты, и ни нам некогда служить, ни женам нашим некогда хозяйничать...
Просто беда от благотворения! А кто в военных чинах, так еще стараются быть
на разводах, на парадах, на церемониях... вечный кипяток.
- Это, - пытаю, - зачем же на церемонии-то ездить?
Разве этого требуют?
- Нет, не требуют, но ведь хочется же на виду быть... Это доходит нынче
даже до цинизма, да и нельзя иначе... иначе ты закиснешь а между тем за
всем за этим своею службою заниматься некогда. Вот видишь, у меня
шестнадцать разных книг все это казначейские книги по разным ученым и
благотворительным обществам... Выбирают в казначеи, и иду... и служу... Все
дело-то на грош, а его нужно вписать, записать, перечесть, выписать в
расходы, и все сам веду.
- А ты зачем, - говорю, - на
...Закладка в соц.сетях
