Жанр: Классика
Смех и горе
...в работать колькомани вся эта мебель обита светлым голубым
ситцем, голубые ситцевые занавесы, с подзорами на окнах, и дорогой голубой
шелковый полог над широкою двуспальной постелью. По углам были, как я
сказал, везде горки и этажерки, уставленные самыми затейливыми фигурками, по
преимуществу женскими и, разумеется, обнаженными. Дорогой полог над кроватью
был перетянут через толстое золотое кольцо, которое держал в лапах огромный
вызолоченный орел. В углу был красивый трехъярусный образник и пред ним
темного дерева аналой с зелеными бархатными подушками. Словом, это было
маленькое небо недоставало только небожителя. Но и его собственно не
недоставало: он был тоже здесь налицо, но только я его сразу не рассмотрел.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
- Ах, приношу вам сто извинений! - услышал я почти из-за своего
собственного плеча и, обернувшись, увидел пред дамским туалетом, какой
привык видеть в спальне моей матери... как вам сказать, кого я увидел? Иначе
не могу выразиться, как увидел уже самого настоящего купидона. Увидел и...
растерялся, да и было отчего. Вы, конечно, помните, что я должен был
встретить здесь капитана но представьте себе мое удивление, когда я увидел
пред туалетом какое-то голубое существо - таки все-все сплошь голубое
голубой воротник, голубой сюртук, голубые рейтузы - одним словом, все
голубое, с легкою белокурою головкой, в белом спальном дамском чепце, из-под
которого выбивались небольшие золотистые кудерьки в бумажных папильотках. Я
просто никак не мог себе уяснить, что это - мужчина или женщина. Но в это
время купидон обернул ко мне свою усыпанную папильотками голову, и я увидел
круглое, нежное, матовое личико с нежным пушком на верхней губе, защипнутым
у углов уст вверх тоненькими колечками. За этою работой, за завертыванием
усиков, я собственно и застал моего купидона.
- Приношу вам пятьсот извинений, что я вас принимаю за туалетом: я
спешу сегодня в наряд, - заговорил купидон, - и у меня есть несколько минут
на все сборы "о эти минуты все к вашим услугам. Мне сказали, что вы хотите
занять комнату у сестры Маши? Это прекрасная комната, вы будете ею очень
довольны.
- Да, - отвечал я, - мне нужна комната, и мне сказали... - Кто вам
сказал?
- Не знаю... какая-то старушка...
- Ах, это, верно, Авдотьюшка да, у сестры прекрасная комната сестра
моя - это не из барышей отдает, она недавно овдовела, так только чтобы не в
пустой квартире жить. Вам будет прекрасно: там тишина невозмутимая. Скучно,
может быть?
- Я, - говорю, - этого не боюсь.
- А не боитесь, так и прекрасно а соскучитесь - пожалуйте во всякое
время ко мне, я всегда рад. Вы студент? Я страшно люблю студентов. Сам в
университете не был, но к студентам всегда чувствую слабость. Да что! Как и
иначе-то? Это наша надежда. Молодой народ, а между тем у них все идеи и
мысли... а притом же вы сестрин постоялец, так, стало быть, все равно что
свой. Не правда ли?
Я очень затруднялся отвечать на этот поток красноречия, но купидон и не
ждал моего согласия.
- Эй, Клим! - крикнул капитан, - Клим!
Он при этом ударил два раза в ладони и крикнул:
- Трубочку поскорее, трубочку и шоколад... Две чашки шоколаду... Вы
выкушаете? - спросил он меня и, не дождавшись моего ответа, добавил: - Я чаю
и кофе терпеть не могу: чай действует на сердце, а кофе - на голову а
шоколад живит... Приношу вам тысячу извинений, что мы так мало знакомы, а я
позволяю себе шутить.
С этими словами он схватил меня за колено, приподнялся, отодвинул
немного табуретку и, придвинувшись к зеркалу, начал тщательно вывертывать из
волос папильотки.
- Приношу вам две тысячи извинений, что задерживаю вас, но все это
сейчас кончится... мне и самому некогда... Клим, шоколаду!
Клим подал шоколад.
Я поблагодарил.
- Нет, пожалуйста! У нас на Руси от хлеба-соли не отказываются. В
Англии сорок тысяч дают, чтоб было хлебосольство, да нет, - сами с голоду
умирают, а у нас отечество кормит. Извольте кушать.
Делать было нечего, я принял чашку.
- Вон ваша комната-то, всего два шага от меня, - заговорил капитан. -
Видите, на извозчика ко мне уж немного истратите. Вон видите тот флигель,
налево?
Я приподнялся, взглянул в окно и отвечал, что вижу.
- Нет, вы подойдите, пожалуйста, к окну.
- Да я и отсюда вижу.
- Нет, вы подойдите тут есть маленький фокус. Видите - прекрасный
флигелек. У нас, впрочем, и вообще весь двор в порядке. Прежде этого не
было. Хозяйка была страшная скареда. Я здесь не жил сестра моя здесь прежде
поселилась я к ней и хаживал. Хозяйка, вот точно так же как сестра теперь,
лет пять тому назад овдовела. Купчиха ничего себе - эдакая всегда довольно
жантильная была, с манерами, потому что она из актрис, но тяготилась и
вдовством и управлять домом а я, как видите, люблю жить чисто, - не правда
ли? Что? Я ведь, кажется, чисто живу? Правда-с?
- Да, - отвечаю я, - правда.
- Кажется, правда, и это с самого детства. Познакомитесь с сестрой, она
вам все это расскажет я всегда любил чистоту и еще в кадетском корпусе ею
отличался. Кто там что ни говори, а военное воспитание... нельзя не
похвалить его разумеется, не со всех сторон: с других сторон университет,
может быть, лучше, но с другой стороны... всегда щеточка, гребенка,
маленькое зеркальце в кармане, и я всегда этим отличался. Я, бывало, приду к
сестре, да и говорю: "Как это у вас все грязно на дворе! Пять тысяч
извинений, говорю, приношу вам, но просто в свинушнике живете". Хозяйка
иногда хаживала к сестре... ну, и... сестра ей шутила: "вот, говорит, вам бы
какого мужа". Шутя, конечно, потому что моя сестра знает мои правила, что я
на купчихе не женюсь, но наши, знаете, всегда больше женятся на купчихах,
так уж те это так и рассчитывают. Однако же я совсем не такой, потому что я
к этой службе даже и неспособен но та развесила уши. Ну куда же, скажите
пожалуйста, мне жениться - приношу вам двадцать тысяч извинений, - да еще
жениться на купчихе?.. Нет, говорю, я жениться не могу, но порядок
действительно моя пассия, и домом управлять я согласен. Она мне и предложила
вот эту квартиру. Квартира, конечно, очень не велика. Передняя, что вы
видели, зал, да вот эта комната но ведь с одного довольно, а денщик мой в
кухне но кухоньку выправил, так что не стыдно Клим у меня не так, как у
других. Вот вы его видели спросите его потом когда-нибудь, пожалуется ли он
на меня? Клим! - крикнул он громко, - Клим! В дверях показался серый Клим.
- Доволен ты мной или нет? Не бойся меня, отвечай им так, как бы меня
здесь не было.
- Много доволен, ваше благородие, - отвечал денщик.
- Ах ты, скотина!
Постельников самодовольно улыбнулся и, махнув денщику рукою, добавил:
- Ну, и только, и ступай теперь к своему месту, готовь шинель. На меня
никто не жалуется, - продолжал капитан, обратясь ко мне. - Я всем, кому я
что могу сделать, - делаю. Отчего же, скажите, и не делать? Ведь эгоизм, - я
приношу вам сто тысяч извинений, - я ваших правил не знаю, но я откровенно
вам скажу, я терпеть не могу эгоистов.
Поток этих слов был сплошной и неудержимый и даже увлекательный, потому
что голос у Леонида Григорьевича был необыкновенно мягкий, тихо вкрадчивый,
слова, произносимые им, выходили какие-то кругленькие и катились, словно
орешки по лубочному желобку. На меня от его говора самым неприличным образом
находил неодолимейший магнетический сон. Под обаянием этого рокота я даже с
удовольствием сидел на мягком кресле, с удовольствием созерцал моего
купидона и слушал его речи, а он продолжал развивать передо мной и свои
мысли и свои папильотки.
- Хозяйка, - продолжал он, - живет тут внизу, но до нее ничто не
касается всем управляю я. И сестра теперь тоже, и о ней надо позаботиться.
У меня, по правде сказать, немалая опека, но я этим не тягощусь, и вы будьте
покойны. Вы сколько платили на прежней квартире? Я сказал, сколько я платил.
- О, мы устроим вас у сестры даже гораздо дешевле и, верно, гораздо
лучше. Вы студент, а в той комнате, где вы будете жить, все даже располагает
к занятиям. Я оттуда немножко отдаляюсь, потому что я жизнь люблю, а сестра
теперь, после мужниной смерти, совсем, как она говорит, "предалась богу" но
не суди да не сужден будеши. Впрочем, опять говорю, там бесов изгоняют
ладаном, а вы если когда захотите посмотреть бесов, ко мне милости просим.
Я, знаете, живу молодым человеком, потому что юность дважды не приходит, и я
вас познакомлю с прекрасными дамочками... я не ревнив нет, что их
ревновать!
Он, махнув рукой, развернул последнюю папильотку и, намочив лежавшее
возле него полотенце одеколоном, обтер себе руки и заключил:
- А теперь прошу покорно в вашу комнату. Времени уже совсем нет, а мне
еще надо завернуть в одно местечко. Клим! - громко крикнул он, хлопнув в
ладоши, и, пристегнув аксельбанты, направился чрез гостиную.
Я шел за ним молча, не зная на что и для чего я все это делал. В
передней стоял Клим, держа в руках серую шинель и фуражку. Хозяин мой взял у
него эту шинель из рук и молча указал ему на мою студенческую шинель я
торопливо накинул ее на плечи, и мы вышли, прошли через двор и остановились
у двери, обитой уже не зеленою сияющею клеенкой, а темным, толстым, серым
сукном. Звонок здесь висел на довольно широком черном ремне, и когда капитан
потянул за этот ремень, нам послышался не веселый, дребезжащий звук, а как
бы удар маленького колокола, когда он ударяет от колеблемой ветром веревки.
Прошла минута, нам никто не отворял, Постельников снова дернул за ремень.
Снова раздался заунывный звук, и дверь неслышным движением проползла по полу
и распахнулась. Пред нами стояла старушка, бодренькая, востроносенькая,
покрытая темным коричневым платочком. Капитан осведомился, дома ли сестра и
есть ли у нее кто-нибудь.
- Есть-с, - отвечала старушка.
- Монахи?
- Отец Варлаамий и Евстигнея с Филаретушкой.
- Ну, вот и прекрасно! Пусть они себе там и сидят. Скажи: постояльца
рекомендую знакомого. Это необходимо, - добавил он мне шепотом и тотчас же
снова начал вслух: - Вот видите, налево, этот коридор? там у сестры три
комнаты в двух она живет, а третья там у нее образная а это вот прямо
дверь - тут кабинет зятев был вот там в нее и ход а это и есть ваша
комната. Глядите, - заключил он, распахивая передо мной довольно высокие
белые двери в комнату, которую действительно можно было назвать прекрасною.
Комната, предлагаемая мне голубым купидоном, была большой наугольный
покой в два окна с одной стороны, и в два - с другой. Весь он выходил в
большой густой сад, деревья которого обещали весной и летом много прохлады и
тени. Стены комнаты были оклеены дорогими коричневыми обоями, на которых
миллион раз повторялась одна и та же буколическая сцена между пастухом и
пастушкой. В углу стоял большой образ, и пред ним тихо мерцала лампада.
Вокруг стен выстроилась тяжелая мебель красного дерева с бронзой, обитая
темно-коричневым сафьяном. Два овальные стола были покрыты коричневым
сукном бюро красного дерева с бронзовыми украшениями дальше письменный
стол и кровать в алькове, задернутая большим вязаным ковром одним словом,
такая комната, какой я никогда и не думал найти за мои скромные деньги.
Неудобств, казалось, никаких.
Несмотря на то, что мы только что вступили в эту комнату, тишина ее уже
оказывала на меня свое приятное действие. Это действительно была глубокая и
спокойная тишина, охватывающая собой человека с первой же минуты. Вдобавок
ко всему этому в комнате слышался слегка запах росного ладану и смирны, что
я очень люблю.
Капитан Постельников заметил, что этот запах не ускользнул от меня, и
сказал:
- Запахец, конечно, есть но как на чей взгляд, а на мой все-таки это
не бог весть какое неудобство. А зато, я вам говорю, эта Василиса -
старушка, которую вы видели, - предобрая, и сестра предобрая. Богомольная
только, ну да что же вам до этого? Я, разумеется, не знаю ваших правил, но я
никогда открыто против религии не возражаю. К чему? Всех вдруг не
просветишь. Это все само собой имеет свое течение и окончится. Я богомольным
не возражаю. Вы даже, может быть, заметили, у меня у самого есть лампады? Я
их сам жгу. Что же такое? Это ведь в существе ничему не мешает, а есть люди,
для которых это очень важно... Вы можете этому не поверить, но это именно
так вот, недалеко ходить, хоть бы сестра моя, рекомендую: если вы с ней
хорошенько обойдетесь да этак иногда кстати пустите при ней о чем-нибудь
божественном, так случись потом и недостаток в деньгах, она и денег
подождет а заговорите с ней по-модному, что "мол бог - пустяки, я знать его
не хочу", или что-нибудь такое подобное, сейчас и провал, а... а особенно на
нашей службе... этакою откровенностию даже все можно потерять сразу.
- Сестра! - крикнул капитан, стукнув в стену, - вели Василисе чрез два
часа здесь все освежить, к тебе придет твой постоялец, мой хороший знакомый.
Это необходимо, - опять сказал он мне шепотом.
- А как вас зовут? Я назвал мое имя.
- Его зовут Орест Маркович Ватажков запиши у себя, а теперь мы с ним
едем. - И с этим Постельников надел посреди комнаты фуражку и повлек меня за
собою.
Через ту же лестницу мы снова спустились на двор, где я хотел
раскланяться с Постельниковым, не имея, впрочем, никакого определенного
плана ни переезжать на квартиру к его сестре, ни улизнуть от него но Леонид
Григорьевич предупредил меня и сказал:
- Нет, вы что же? разве вы куда-нибудь спешите?
- Да, немножко.
- Ну, немножко ничего... Вы в какую сторону? Я сказал. - Ах, боже мой,
нам почти по дороге. Немножко в сторону, да отчего же? Для друга семь верст
не околица, а я - прошу у вас шестьдесят тысяч извинений - может быть, и не
имею еще права вполне называться вашим другом, но надеюсь, что вы не
откажете мне в небольшой услуге.
- Охотно, - говорю, - если только могу.
- О, очень можете, а я вам сделаю услугу за услугу.
С этими словами мы снова очутились у знакомой зеленой двери капитановой
квартиры. Он нетерпеливо дернул звонок и, вскочив на минуту, действительно
тотчас же выскочил назад. В руках его была женская картонка, в каких
обыкновенно модистки носят дамские шляпы, большой конверт и длинный тонкий
сверток. Из этого свертка торчала зонтичная ручка.
- Вот, - обратился он ко мне, - потрудитесь это подержать, только
держите осторожнее, потому что тут цветы, а тут, - я, разумеется, приношу
вам сто тысяч извинений, но ведь вам уж все равно, - так тут зонтик. Но,
боже мой, что же это такое? - воскликнул капитан, взглянув на этот зонтик. -
Вот проклятая рассеянность! Эта проволочка так и осталась неспиленною! Клим,
скорее напилок! - И капитан быстро, одним движением сбросил с себя шинель,
присел верхом на стул, с большим мастерством укрепил к столбику стула зонтик
и начал быстро отпиливать небольшой кусок проволоки.
- Я люблю эту работу, - говорил он мне между делом. - Я вам скажу: в
наши лета все в магазинах для дам покупать - это, черт возьми, накладно, да
и что там купишь? Все самое обыкновенное и втридорога а я этак все
как-нибудь у Сухаревой башни да на Смоленском... очень приятно, вроде
прогулки, и вещи подержанные недорого, а их вот сам починю, выправлю и
презентую... Вы увидите, как мы заживем, - жаловаться не будете. Я вот вас
сейчас подвезу до Никитских ворот и попрошу о маленьком одолжении, а сам
поскорее на службу а вы зато заведете первое знакомство, и в то же время
вам будет оказана услуга за услугу.
Я совсем не знал, что со мною делают. У подъезда стояла гнедая лошадка,
запряженная в небольшие дрожечки. Мы сели и понеслись. Во всю дорогу до
Никитских ворот капитан говорил мне о своем житье, о службе, о бывающих у
него хорошеньких женщинах, о том, как он весело живет, и вдруг остановил
кучера, указал мне на одни ворота и сказал:
- Вот тут я вас усердно прошу спросить прямо по лестнице, в третьем
этаже, перчаточницу Марью Матвеевну отдайте ей эти цветы и зонтик, а
коробочку эту Лизе, блондинке приволокнитесь за нею смело: она самое
бескорыстнейшее существо и очень влюбчива, вздохните, глядя ей в глаза, да
руку к сердцу, она и загорится а пока au revoir(До свиданья (франц.)).
И прежде чем я нашелся что-нибудь ответить, капитан Постельников уже
исчез из моих глаз.
Должно вам сказать, что все эти поручения, которые надавал мне капитан
Постельников, конечно, были мне вовсе не по нутру, и я, несмотря на всю
излишнюю мягкость моего характера и на апатию, или на полусонное состояние,
в котором я находился во все время моих разговоров с капитаном, все-таки
хотел возвратить ему все эти порученности, но, как я сказал, это было уже
невозможно.
Следующею мыслью, которая мне пришла за этим, было возвратиться назад и
отнести все это на его квартиру и отдать его Климу. Я находил, что это всего
достойнее но, к крайнему моему удивлению, сколько я ни звонил у капитанской
двери, мне ее никто не отпер. Я отправился было в квартиру его сестры, но
здесь на двукратно повторенный мною звонок мне отпер двери полный румяный
монах и с соболезнующим взглядом в очах проговорил:
- Великодушно извините: Марья Григорьевна позатрапезно опочили,
услужающих их дома нет, а мы, приходящие, ничего принять не можем.
Черт знает что такое. Э, думаю, была не была, пойду уж и сдам скорей по
адресу.
И вот я снова взял извозчика и поехал к Никитским воротам.
Нет никакой нужды рассказывать, что за особ встретил я в тех девицах,
которым я передавал посланные через меня вещи. Довольно сказать, что все это
было свежо, молодо - и, на тогдашний юный, неразборчивый мой вкус, очень и
очень приглядно, а главное - бесцеремонно и простодушно. Я попал на именины
и хотел, разумеется, сейчас же отсюда уйти но меня схватили за руки и
буквально силой усадили за пирог, а пока ели пирог, явился внезапно
освободившийся от своих дел капитан Постельников и с ним мужчина с страшными
усищами: это был поэт Трубицын. Кончилось все это для меня тем, что я здесь
впервые в жизни ощутил влияние пиршества, в питье дошел до неблагопристойной
потребности уснуть в чужом доме и получил от Трубицына кличку
"Филимон-простота", - обстоятельство ничтожное, но имевшее для меня, как
увидите, самые трагические последствия.
Проснувшись перед вечером на диване в чужой квартире, я быстро вскочил
и с жесточайшею головною болью бросился скорей бежать к себе на. квартиру
но представьте же себе мое удивление! только что я прихожу домой на свою
прежнюю квартиру, как вижу, что комнату мою тщательно прибирают и моют и что
в ней не осталось уже ни одной моей вещи, положительно, что называется, ни
синя пороха.
- Как же и куда все мое отсюда делось?
- А ваше все, - отвечают, - перевез к себе капитан Постельников.
- Позвольте-с, - говорю, - позвольте, что это за вздор! как капитан
Постельников перевез? Этого быть не может.
- Нет-с, - говорят, - действительно перевез.
- Да по какому же праву, - говорю, - вы ему отпустили мои вещи?
Но вижу, что предстоящие после этого вопроса только рты разинули и
стоят передо мною как удивленные галчата. - По какому праву? - продолжаю я
добиваться.
- Капитану-то Постельникову? - отвечают мне с смущением.
- Да-с.
- Капитану Постельникову по какому праву?
- Ну да: капитану Постельникову по какому праву? Галчата и рты
замкнули: дескать, на тебя, брат, даже и удивляться не стоит.
- Вот, - говорят, - чубучок ваш с змеиными головками капитана
Постельникова денщик не захватил, так извольте его получить.
Я рассердился, послал всем мысленно тысячу проклятий, надел шинель и
фуражку, захватил в руки чубучок с змеиными головками и повернулся к двери,
но досадно же так уйти, не получа никакого объяснения. Я вернулся снова,
взял в сторонку мать моего хозяина, добрейшую старушку, которая, казалось,
очень меня любила, и говорю ей:
- Матушка, Арина Васильевна! Поставьте мне голову на плечи: расскажите,
зачем вы отдали незнакомому человеку мои вещи?
- Да мы, дитя, думали, - говорит, - что сынок мой Митроша на тебя
жалобу приносил, что ты квартиры не очищаешь, так что тебя по начальству от
нас сводят.
- Ах, Арина Васильевна, да разве, мол, это можно, чтобы ваш сын на меня
пошел жаловаться? Ведь мы же с ним приятели.
- Знаю, - говорит, - ангел мой, что вы приятели, да мы думали, что,
может быть, он в шутку это над тобой пошутил.
- Что это: жаловаться-то, - говорю, - он в шутку ходил?
- Да.
- Арина Васильевна, да нешто этак бывает? Нетто это можно?
Арина Васильевна только растопырила руки и бормочет:
- Вот, говори же, - бает, - ты с нами! - мы сами, дитя, не знаем, что у
нас было в думке.
Я махнул рукой, захватил опять чубучок, сухо простился и вышел на
улицу.
Не могу вам рассказать, в каком я был гадком состоянии духа.
Разыгранная со мною штука просто сбила меня с пахвей, потому что я, после
своего неловкого поведения у знакомых дам капитана, ни за что не расположен
был жить у его сестры и даже дал было себе слово никогда не видать его.
Комната мне нравилась, и я ничего не имел против нее, но я имел много против
капитана мне его предупредительность была не по нутру, а главное, мне было
чрезвычайно неприятно, что все это сделалось без моей воли. Но я мог
сердиться сколько мне угодно, а дело уже было сделано.
Досада объяла меня несказанная, и я, чтобы немножко поразвлечься и
порассеяться и чтобы не идти на новую квартиру, отправился бродить по
Москве.
Я ходил очень долго, заходил в несколько церквей, где тупо и
бессознательно слушал вечернюю службу, два или три раза пил чай в разных
трактирах, но, наконец, деваться более было некуда. На дворе уже совсем
засумерчило, и по улицам только изредка кое-где пробегали запоздалые чуйки
бродить по улицам стало совсем неловко. Я подошел к одному фонарю, вынул мои
карманные часы: было одиннадцать часов. Пора было на ночлег я взял
извозчика и поехал на мою новую квартиру. К удивлению моему, у ворот ждал
меня дворник он раскрыл передо мною калитку и вызвался проводить меня по
лестнице с фонариком, который он зажег внизу, в своей дворницкой. Ремень,
приснащенный к звонку моей квартиры, был тоже необыкновенно чуток и
послушен: едва я успел его потянуть, как дверь, шурша своим войлочным
подбоем, тихо отползла и приняла меня в свои объятия. В передней, на
полочке, тихо горел чистенький ночничок. Комната моя была чиста, свежа пред
большим образом спасителя ярко сияла лампада вещи мои были разложены с
такой аккуратностью и с таким порядком, с каким я сам разложить их никогда
не сумел бы. Платье мое было развешено в шкафе посреди стола, пред
чернильницей, лежал мой бумажник и на нем записка, в которой значилось:
"Денег наличных 47 руб. ассигнациями, 4 целковых и серия", а внизу под этими
строками выдавлена буква "П", по которой я узнал, что всею этой
аккуратностью в моей комнате я был обязан тому же благодатному Леониду
Григорьевичу.
"И скажите пожалуйста, - рассуждал я себе, - когда он все это делал? Я
раскис и ошалел, да слоны слонял по Москве, а он как ни в чем не бывал, и
еще все дела за меня попеределал!"
Я отдернул альков моей кровати и увидел постель, застланную
ослепительно чистым бельем. Думать мне ни о чем больше не хотелось переехал
так переехал, или перевезли так перевезли, - делать уж нечего, благо тихо,
покойно, кровать готова и спать хочется. Я разделся, перекрестился, лег и
заснул в ту же самую минуту, как только упал головой на подушки. Занавески,
которою отделялся мой альков, я не задернул, потому что, ложась, надеялся
помечтать при свете лампады но мечтанья, по поводу внезапного крепкого она,
не случилось зато около полуночи меня начал осенять целый рой самых
прихотливых сновидений. Мы с Постелышковым не то летели, не то валились на
землю откуда-то совсем из другого мира, не то в дружественных объятиях, не
то в каком-то невольном сцеплении. Я был какой-то темный, неопределенный он
такой же голубой, каким я его видел и каким он мне только и мог
представляться но у него, кроме того, были большие влажные крылышки
помахивая ими, он меня словно всего склеивал, и свист от взмахов этих
крыльев, и сладостно и резко раздавался в моем слухе. Затем вдруг мы
очутились в этой самой комнате и ездили по ней долго и долго, пока вдруг
капитан дал мне в нос щелчок, и я проснулся.
Пробуждение мое было удивительно не менее самого сна. Во-первых, я
увидел над собою - кого бы вы думали? Точно так, как бывало в моем детстве,
я увидел над моим изголовьем свежего, воскового купидона, привешенного к
алькову моей кровати. У купидона под крылышками была бархатная ермолочка на
розовой шелковой подкладке, а на ней пришпилена бумажка, опять точно так же
с надписью, как бывало во время моего детства. Это меня поразило. Я
приподнялся с кровати и с некоторым удовольствием устремил глаза мои на
бумажку. На ней было написано: "Оресту Марковичу Ватажхову на новоселье, в
знак дружбы и прия
...Закладка в соц.сетях
