Жанр: Классика
Смех и горе
...осил - больше уже не вставали. Да русский человек
ведь вообще, если его лекарствами не портить, так он очень силен.
"Ах, - думаю, - вот эта речь мне очень на руку", и спрашиваю: лечился
ли он сам когда-нибудь. - Как же-с, - отвечает. - Я в медицину верю, даже
одного лекаря раз выпорол за ошибку, но я ведь женатый человек, так для
женского спокойствия, когда нездоровится, постоянно лечусь, но только
гомеопатией и в ослабленных приемах.
- Их приемы-то и вообще, мол, уж ослаблены.
- Ну все-таки, знаете, я нахожу, что еще сильно... все-таки лекарство,
и внутрь пускать его нехорошо а я, как принесу из гомеопатической аптеки
скляночку, у себя ее на окно за занавеску ставлю, оно там и стоит: этак и
жена спокойна, и я выздоравливаю. Вот вы бы этот способ для народа
порекомендовали, - это уж самое безвредное. Ей-богу!.. Ах да, и кстати:
записку-то свою бросьте: дворяне уж съезжаются, и они все будут против
этого, потому что предводитель хочет. Вот и" опишите: губернатор не хочет,
предводитель хочет, дворянство не хочет потому, что предводитель хочет, а
предводитель хочет, потому, что губернатор не хочет... Вот опишите это, и
будет вам лучшая повесть нашего времени, и отдадут вас за нее под суд, а суд
оправдает, и тогда публика книжку раскупит. Впрочем, я предложу Калатузову,
не хочет ли, я сам опишу все это в виде романа. Не умею, да ничего.
Гарибальди пишет, и тоже довольно скверно. А теперь поедемте, я обещал вас
привезти познакомить к четырем дворянам... Отличные ребята, да вы ведь и
должны им сделать визит, как приезжий.
Я поехал и был с его превосходительством не у четырех, а у шести
"отличных ребят", которые, как в одно слово, ругали предводителя и научали
меня стоять на том, что при таких повсеместных разладицах ничего
предпринимать нельзя и надо все бросить.
- Это все мои молодцы, - пояснял мне генерал, когда мы ехали с ним
домой. - Это все антипредводительская партия, и вы уж теперь к
предводительским не ездите, а то будет худо.
ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
С этой поры я, милостивые государи, увидел себя не только помешанным,
но даже в силках, от которых так долго и ревностно отбивался. И пребывал я
совсем отуманенный на заседаниях, на обедах, даваемых, по здешнему
выражению, с "генералом Перловым" был приглашаем "на генерала Перлова" и
утром и вечером и слушал, как он жестоко казнил все и всех. Сам я больше
молчал и отзывался на все только изредка, но представьте же себе, что при
всем этом... меня из губернии выслали. Что, как и почему? ничего этого не
знаю, но приехал полицеймейстер и попросил меня уехать. Ходил я за
объяснениями к губернатору - не принял ходил к Фортунатову - на нервы
жалуется и говорит: "Ничего я, братец, не знаю", ходил к Перлову - тот
говорит: "Повесить бы их всех и больше ничего, но вы, говорит, погодите: я с
Калатузовым поладил и роман ему сочинять буду, там у меня все будет
описано".
Навестил в последний вечер станового Васильева в сумасшедшем доме. Он
спокоен как нельзя более.
- Как же, - говорю, - вы это все сносите?
- А что ж? - отвечает, - тут прекрасно, и, знаете ли, я здесь даже
совершенно успокоился насчет многого.
- Определились?
- Совершенно определился. Я христианство как религию теперь совсем
отвергаю. Мне в этом очень много помог здешний прокурор он нас навещает и
дает мне "Revue Sirite"("Спиритическое обозрение" (франц.)). Я проникся
этим учением и, усвоив его, могу оставаться членом какой угодно церкви
перед судом спиритизма религиозные различия - это не более как "обычаи
известной гостиной", не более. А ведь в чужом доме надо же вести себя так,
как там принято. Внутренних моих убеждений, истинной моей веры я не обязан
предъявлять и осуждать за иноверство тоже нужды не имею. У спиритов это
очень ясно у них, впрочем, все ясно: виноватых нет, но не абсолютно.
Преступление воли карается, но кара не вечна она смягчается по мере заслуг
и смывает преступления воли. Я очень рад, что мне назначили этот экзамен
здесь.
- Будто, - говорю, - ваше спокойствие нимало не страдает даже от
здешнего общества?
- Я этого не сказал, мое... Что мое, то, может быть, немножко и
страдает, но ведь это кратковременно, и потом все это плоды нашей
цивилизации (вы ведь, конечно, знаете, что увеличение числа помешанных
находится в известном отношении к цивилизации: мужиков сумасшедших почти
совсем нет), а зато я, сам я (Васильев просиял радостью), я спокоен как
нельзя более и... вы знаете оду Державина "Бессмертие души"?
- Наизусть, - отвечаю, - не помню.
- Там есть такие стихи:
От бесконечной единицы,
В ком всех существ вратится круг,
Какие б ни текли частицы,
Все живы, вечны, вечен дух!
Бесконечная единица и ее частицы, в ней же вращающиеся... вы это
понимаете?
- Интересуюсь, - говорю, - знать от вас, как вы это понимаете?
- А это очень ясно, - отвечал с беспредельным счастием на лице
Васильев. - Частицы здесь и в других областях они тут и там испытываются и
совершенствуются и, когда освобождаются, входят снова в состав единицы и
потом, снова развиваясь, текут... Вам, я вижу, это непонятно? Мы с
прокурором вчера выразили это чертежами.
Васильев вынул из больничного халата бумажку, на которой были начерчены
один в другом три круга, начинающиеся на одной черте и затушеванные снизу на
равное пространство.
- Видите: все, что темное, - это сон жизни, или теперешнее наше
существование, а все свободное течение - это настоящее бытие, без кожаной
ризы, в которой мы здесь спеленуты. Тело душевное бросается в затушеванной
площади, а тело духовное, о котором говорит апостол Павел, течет в сиянии
миров. После каждого пробуждения кругозор все шире, видение все полнее,
любовь многообъемлющее, прощение неограниченнее... Какое блаженство! И...
зато вы видите: преграды все возвышаются к его достижению. Вы знаете, отчего
у русских так много прославленных святых и тьмы тем не прославленных? Это
все оттого, что здесь еще недавно было так страшно жить, оттого, что земная
жизнь здесь для благородного духа легко и скоро теряет всякую цену. Впрочем,
в этом отношении у нас и теперь еще довольно благоприятно. Да, да, Россия в
экзаменационном отношении, конечно, и теперь еще, вообще, наилучшее
отделение: здесь человек, как золото, выгорал от несправедливости но вот
нам делается знакомо правосудие, расширяется у нас мало-помалу свобода
мысли, вообще становится несколько легче, и я боюсь, не станут ли и здесь
люди верить, что тут их настоящая жизнь, а не... то, что здесь есть на самом
деле...
- То есть?
- То есть исправительный карцер при сумасшедшем доме, в который нас
сажают для обуздывания нашей злой воли.
"Прощай, - думаю, - мудрец в сумасшедшем доме", и с этим пожелал ему
счастия и уехал.
Через сутки я был уже в Москве, а на третий день, усаживаясь в вагон
петербургской дороги, очутился нос к носу с моим уездным знакомцем и
решительным посредником Готовцевым.
- Батюшка мой? Вас ли я вижу? - восклицает он, окидывая меня
величественным взглядом.
Я говорю, что, с своей стороны, могу более подивиться, он ли это?
- Отчего же?
- Да оттого, что вы так недавно были заняты службой.
- Полноте, бога ради я уж совсем там не служу меня они, бездельники,
ведь под суд отдали.
- За школы?
- Представьте, да, за школы. Прежде воспользовались ими и получили
благодарность за устройство, а потом... Подлец, батюшка, ваш Фортунатов!
Губернатор человек нерешительный, но он благороднее: он вспомнил меня и
сказал: "Надо бы и Готовцева к чему-нибудь представить". А бездельник
Фортунатов: "Представить бы, говорит, его к ордену бешеной собаки!" Ну не
скот ли и не циник ли? Пошел доказывать, что меня надо... подобрать... а
губернатор без решимости... он сейчас и согласен, и меня не только не
наградили, а остановили на половине дела а тут еще земство начинает
действовать и тоже взялось за меня, и вот я под судом и еду в Петербург в
министерство, чтоб искать опоры и... буду там служить, но уж это чертово
земство пропеку-с! Да-с, пропеку. Вы как?
- Со мной, - хвалюсь, - поступили тоже не хуже, чем с вами, довольно
решительно, - и рассказываю ему, как меня выслали.
Готовцев сатирически улыбнулся.
- И вы, - говорит, - этакую всякую меру считаете "довольно
решительною"?
- А вы нет?
- Еще бы! Я бы вас за это не выслал, а к Макару телят гонять послал.
- Но за что же-с? позвольте узнать.
- А-а! не участвуйте в комплотах. Я вам признаюсь, ведь все ваше
поведение для меня было всегда очень подозрительно я и сам думал, что вы за
господин такой, что ко всем ездите и всех просите: "посоветуйте мне, бога
ради", да все твердите: "народ, села, села, народ"... Эй, вы, вы!.. -
продолжал он, взглядывая на меня проницательно и грозя мне пальцем пред
самым носом. - Губернатора вы могли надувать, но уж меня-то вы не надули: я
сразу понял, что в вашем поведении что-то есть, и (добавил он в другом тоне)
вы если проиграли вашу нынешнюю ставку, то проиграли единственно чрез свою
нерешительность. Почему вы мне прямо не высказались?
- В чем-с, милостивый государь, в чем?
- Конституционалист вы или радикал? Выскажитесь вы, и я бы вам рискнул
высказаться, что я сам готов сюда Гамбетту, да-с, да-с, не Дерби, как этот
губернатор желает, а прямо Рошфора сюда и непримиримого Гамбетту сюда
вытребовать... Я самый решительный человек в России! "
- Нет, позвольте уж вас перебить: если на то пошло, так я знаю
человека, который гораздо решительнее вас. - Это кто?
- Генерал Перлов он прямо говорит, что если б его воля, то он всю
Европу бы перепорол, а всех нас перевешал бы.
- Да... но вы забываете, что ведь между нами с Перловым лежит бездна:
он всех хочет перевешать, а я ведь против смертной казни, и, в случае
чего-нибудь, я бы первых таких господ самих перевешал, - отвечал,
отворачиваясь, Готовцев.
Живу затем я целое лето в Петербурге и жду денег из деревни. Скука
страшная: жара, духота Излер и Берг, Альфонсины и Финеты, танцы в
панталонах, но без увлечения, и танцы с увлечением, но без Панталон,
порицание сильных и преклонение пред ними, задор и бессилие, кичливость
знаниями и литература, получившая наименование "орудия невежества"... Нет,
нет, эта страна, может быть, и действительно очень хорошее "экзаменационное
отделение", но... я слишком слабо приготовлен: мне нужно что-нибудь полегче,
пооднообразнее, поспокойнее. А пока, даст бог, можно будет уехать за
границу вспомнилось мне, что я художник, и взялся сделать вытравкой портрет
Дмитрия Петровича Журавского - человека, как известно, всю свою жизнь
положившего на то, чтоб облегчить тяжелую долю крестьян и собиравшего гроши
своего заработка на их выкуп... Как хотите, характер первой величины, - как
его не передать потомству? Сделал доску и понес ее в редакцию одного
иллюстрированного издания. "Дарю, мол, вам ее, - печатайте".
Благодарят: говорят, что им этого не надо: это-де не интересно.
- Помилуйте, - убеждаю их, - ведь это человек большой воли, человек
дела, а не фарсов, и притом человек, делавший благое дело в сороковых годах,
когда почти не было никаких средств ничего путного делать.
- А его, - спрашивают, - повесили или не повесили?
- Нет, не повесили.
- И он из тюрьмы не убежал?
- Он и в тюрьме-то вовсе не был: он действовал законно.
- Ну, так уж это, - отвечают, - даже и совсем не интересно.
Отхожу и, как герой "Сентиментального путешествия" Стерна, говорю:
- Нет, это положительно лучше во Франции, потому что там даже наших
веневских баб, Авдотью и Марью, и тех увековечили и по сю пору шоколад с их
изображением продают.
И вот-с дела мои идут скверно: имение не продается, и я даже зазимовал
в Петербурге.
О рождестве меня навещает Фортунатов: радостный-прерадостный,
веселый-превеселый.
- На три дня, - говорит, - всего приехал, и то тебя разыскал.
Пошли рассказы: губернатора уже нет.
- Он очень мне надокучил, - говорит Фортунатов, - и, наконец, я его
даванул в затылок, так что ему сразу больничку в губы продернули. Полетел,
сердечный, кверху тормашками! Теперь посмотрю, каков будет новый. Только уж
мне все равно: я по земству служу. Теперь в открытую играть буду. Генерал
Перлов дошел, - говорит, - до обнищания, потому что все еще ходит в клуб
спать (так как предводительского зятя опять выбрали старшиною). "Если, -
говорит упрямый старик, - войны не будет и роман написать не сумею, то
мирюсь с тем, что не миновать мне долговой тюрьмы". Дергальский отставлен и
сидит в остроге за возмущение мещан против полицейского десятского, а
пристав Васильев выпущен на свободу, питается акридами и медом, поднимался
вместе с прокурором на небо по лестнице, которую видел во сне Иаков, и
держал там дебаты о беззаконности наказаний, в чем и духи и прокурор пришли
к полному соглашению но как господину прокурору нужно получать жалованье,
которое ему дается за обвинения, то он уверен, что о невменяемости с ним
говорили или "легкие", или "шаловливые" духи, которых мнение не авторитетно,
и потому он спокойно продолжает брать казенное жалованье, - говорить о
возмутительности вечных наказаний за гробом и подводить людей под возможно
тяжкую кару на земле.
На этом, почтенный читатель, можно бы, кажется, и кончить, но надобно
еще одно последнее сказанье, чтоб летопись окончилась моя.
Вот в чем-с должно заключаться это последнее сказанье: затянувшаяся
беседа наша была внезапно прервана неожиданным появлением дядиного слуги,
который пришел известить его, что к нему заезжали два офицера от генерала
Постельникова. Занимавший нас своими рассказами дядя мой так и затрепетал
да, признаюсь вам, что мы и все-то сами себя нехорошо почувствовали.
Страшно, знаете, не страшно, а все, как Гоголь говорил, - "трясение
ощущается".
Пристали мы к слуге: как это было, какие два офицера приходили и зачем?
- Ничего, - говорит, - не знаю зачем, а только очень сожалели, что не
застали, даже за головы хватались: "что мы, говорят, теперь генералу
скажем?" и с тем и уехали. Обещали завтра рано заехать, а я, - говорит, -
сюда и побежал, чтоб известить.
Добиваемся: не было ли еще чего говорено? Расспрашиваем слугу: не
заметил ли он чего особенного в этих гостях?
Лакей поводит глазами и не знает, что сказать, а нам кажется, что он
невесть что знает да скрывает от нас.
А мы его так и допрашиваем, так и шпыняем - хуже инквизиторов.
Бедный малый даже с толку сбился и залепетал:
- Да господи помилуй: ничего они особенного не говорили, а только один
говорит: "Оставим в конверте" а другой говорит: "Нет, это нехорошо: он
прочтет, надумается и откажется. Нет, а мы его сразу, неожиданно накроем!"
Изволите слышать: это называется "ничего особенного"!
Дядя встал на ноги и зашатался: совсем вдруг стал болен и еле держится.
Уговаривали его успокоиться, просили остаться переночевать, - нет, и
слушать не хочет.
Человека мы отправили вперед на извозчике, а сами вдвоем пошли
пешечком.
Идем молча - слово не вяжется, во рту сухо. Чувствую это я и замечаю,
что и дядя мой чувствует то же самое, и говорит:
- У меня, брат, что-то даже во рту сухо. Я отвечаю, что и у меня тоже.
- Ну, так зайдем, - говорит, - куда-нибудь пропустить... А?
- Что же, пожалуй, - говорю, - зайдем.
- То-то оно это и для храбрости не мешает. - Да, очень рад, - отвечаю,
- зайдем.
- Только возьмем нумерок, чтоб поспокойнее... а то я этих общих комнат
терпеть не могу... лакеи все так в рот и смотрят.
"Понимаю, - думаю себе, - любезнейший дядюшка, все понимаю".
Завернули мы в один из ночных кабачков... заняли комнату и заказали
ужин и... насвистались, да так насвистались, что мне стало казаться, что уже
мы оба и лыка не вяжем.
И все это дядя!
- Пей, да пей, друг мой, - пристает. - Наше ведь только сегодня, а
завтра не наше да все для храбрости еще да еще...
И стал мой дядя веселый, речистый: пошел вспоминать про Брюллова, как
тот, уезжая из России, и платье, и белье, и обувь по сю сторону границы
бросил про Нестора Васильевича Кукольника, про Глинку, про актера Соленика
и Ивана Ивановича Панаева, как они раз, на Крестовском, варили такую жженку,
что у прислуги от одних паров голова кругом шла потом про Аполлона
Григорьева со Львом Меем, как эти оба поэта, по вдохновению, одновременно
друг к другу навстречу на Невский выходили, и потом презрительно отозвался
про нынешних литераторов и художников, которые пить совсем не умеют.
Тут я что-то возразил, что тогда был век романтизма и поэзии, и были и
писатели такого характера, а нынче век гражданских чувств и свободы...
Но только что я это вымолвил, дядя мой так и закипел.
- Ах вы, - говорит, - чухонцы этакие: и вы смеете романтиков не
уважать? Какие такие у вас гражданские чувства? Откуда вам свобода
возьмется? Да вам и вольности ваши дворянские Дмитрий Васильевич Волков
писал, запертый на замок вместе с датским кобелем, а вам это любо? Ну, так
вот за то же вам кукиш будет под нос из всех этих вольностей: людишек у вас,
это, отобрали... Что, ведь отобрали?
- Ну и что ж такое: мы очень рады.
- Ну, а теперь в рекруты пойдете.
- И пойдем-с и гордимся тем, что это начинается с нашего времени.
Но. тут дядя вдруг начал жестоко глумиться надо всем нашим временем и
пошел, милостивые государи, что же доказывать, - что нет, говорит, у вас на
Руси ни аристократов, ни демократов, ни патриотов, ни изменников, а есть
только одна деревенская попадья.
Согласитесь, что это бог знает что за странный вывод, и с моей стороны
весьма простительно было сказать, что я его даже не понимаю и думаю, что и
сам-то он себя не понимает и говорит это единственно по поводу рюмки
желудочной водки, стакана английского пива да бутылки французского
шампанского. Но представьте же себе, что ведь нет-с: он еще пошел со мной
спорить и отстаивать свое обидное сравнение всего нашего общества с
деревенскою попадьею, и на каком же основании-с? Это даже любопытно.
- Ты гляди, - говорит, - когда деревенская попадья в церковь придет,
она не стоит как все люди, а все туда-сюда егозит, ерзает да наперед лезет,
а скажет ей добрый человек: "чего ты, шальная, егозишь в божьем храме?
молись потихонечку", так она еще обижается и обругает: "ишь, дурак, мол,
какой выдумал: какой это божий храм - это наша с батюшкой церковь". И у вас,
- говорит, - уж нет ничего божьего, а все только "ваше с батюшкой". - И
зато, - говорит, - все, чем вы расхвастались, можно у вас назад отнять:
одних крестьян назад не закрепят, а вас, либералов, всех можно, как слесаршу
Пошлепкину и унтер-офицерскую жену, на улице выпороть и доложить ревизору,
что вы сами себя выпороли... и сойдет, как на собаке присохнет, лучше чем
встарь присыхала а уж меня не выпорют.
Но тут я, милостивые государи, оказался совершенно слабым и помню
только, что дядя как будто подсовывал мне под голову подушку, а сам, весь
красненький, бурчал:
- Нет-с: слуга покорный, а уж я удеру, и вам меня пороть не придется!
На этом месте, однако, для меня уже все кончилось, и я несколько минут видел
самого моего дядю деревенскою попадьею и хотел его спросить: зачем это он не
молится тихо, а все егозит да ерзает, но это оказалось сверх моих
возможностей.
Получил я назад дар слова не скоро, и это случилось таким образом:
увидел я себя в полумраке незнакомой комнаты, начал припоминать: "где я, и
что это такое?"
Кое-как припомнил вчерашний загул и начинаю думать:
"А хорошо ли это? А что сэр Чаннинг-то пишет? Ну, дядя, уж я вам за то
вычитаю канон, что вы меня опоили".
И с этим, знаете, встаю... А где же дядя? А его и след простыл.
Звоню.
Входит лакей.
- Который час? - любопытствую.
- Восьмой-с, - говорит.
- Стало быть, еще не рассветало?
- Нет-с, уж это, - говорит, - опять смерклось. Представьте себе, это я,
значит, почти сутки проспал. Стыдно ужасно пред лакеем! Что же это такое -
народу проповедуем о трезвости, а сами... Достойный пример!
- Дайте, - говорю, - поскорее мне счет.
- Да счет, - отвечает, - еще вчера-с этот господин заплатили.
- Какой господин? - А что с вами-то был.
- Да он где же теперь?
- А они, - говорит, - еще вчера ушли-с. Заплатили-с, спросили бумаги,
что-то тут вам написали и ушли.
- Скорей давайте мне огня и эту бумагу.
Человек исполнил мою просьбу и я, поддерживая одною рукою больную
голову, а другою лист серой бумаги, прочел:
"Не сердись, что я тебя подпоил. Дело опасное. Я не хочу, чтобы и тебе
что-нибудь досталось, а это неминуемо, если ты будешь знать, где я.
Пожалуйста, иди ко мне на квартиру и жди от меня известий".
Можете себе представить этакой сюрприз, да еще на больную голову!
Прихожу я на дядину квартиру, - все в порядке, но человек в большом
затруднении, что дядя не ночевал дома и до сих пор его нет.
- А два офицера, - это, - любопытствую, - не приходили?
- Как же-с, - говорит, - приходили: они и утром два раза приходили, и в
пять часов вечера были, и сейчас опять только вышли, и снова обещали часов в
одиннадцать быть.
- Тьфу ты, что за пропасть такая!
С досады и с немочи вчерашнего кутежа я ткнулся в мягкий диван и ну
спать... и спал, спал, спал, перевидав во сне живыми всех покойников, и
Нестора Кукольника, и Глинку, и Григорьева, и Панаева, и целую Русь
деревенских попадей, и - вдруг слышу: дзынь-дзынь, брязь-брязь...
- Встаньте-с, - говорит мне дядин слуга, - отбою ведь нет, - вот уже и
нынче третий раз приходят. "Дядюшки, говорят, нет, так хоть племянника
побуди".
- Вот те и раз! Господи, да я-то им на что?
- А уж не могу доложить, но только спросили, сочинитель вы или нет?
- Ну, а ты же, мол, что ответил?
- Я так, - говорит, - и ответил, что вы сочинитель, и вот они вас ждут.
- Отцы мои небесные! да что же это за наказание такое? - вопросил я,
возведя глаза мои к милосердному небу. - Ко мне-то что же за дело? Я-то что
же такое сочинил?.. Меня только всю мою жизнь ругают и уже давно доказали и
мою отсталость, и неспособность, и даже мою литературную... бесчестность...
Да, так, так: нечего конфузиться - именно бесчестность. Гриша, - говорю, -
голубчик мой: поищи там на полках хороших газет, где меня ругают, вынеси
этим господам и скажи, что они не туда попали.
Лакей Гриша с малороссийской флегмою направился к полкам, а я уже было
хотел уползти и удрать черным ходом, как вдруг, эти-то канальские черные
двери приотворились и из-за них высунулась белокурая головка с усиками, и
нежный голосок самою музыкальною нотою прозвенел:
- Excuez-moi, je e ui a veu...( Извините, что я не вошел
(франц.).) с того хода, где следовало, но нам так долго не удавалось к вам
проникнуть...
- Ничего-с, - отвечаю, - сделайте милость, не извиняйтесь.
- Нет, не извиняться нельзя, но знаете... как быть: служба... и не рад,
да готов.
- Конечно, - говорю, - конечно. Чем, однако, прикажете служить?
- Вот мой товарищ, - позвольте вам представить, поручик, - он тут
назвал какую-то фамилию и вытянул из-за себя здорового купидона с красным
лицом и русыми котелками на висках.
Я поклонился отрекомендованному мне гостю, который при этом поправил ус
и портупею и положительно крякнул, как бы заявил этим, что он человек не
робкого десятка.
"Да мне-то, - думаю, - что такое до вас? По мне, вы какие ни будьте, я
вас и знать не хочу", и сейчас же сам крякнул и объявил им, что я здесь не
хозяин и что хозяина самого, дяди моего, нету дома.
- Как же это так? Вы нам скажите, пожалуйста, где он? Vou y erdrez
rie(Вы ничего не потеряете (франц.).), между тем как нам это очень нужно! -
говорил, семеня, юнейший гость мой, меж тем как старейший строго молчал,
опираясь на стол рукою в белой замшевой перчатке.
- Нет, вы, бога ради, скажите, где ваш дядюшка? мы его разыщем, -
приставал младший.
- Решительно, - говорю, - не знаю что хотите - не знаю. Сам даже этим
интересуюсь, но все тщетно.
- Это изумительно.
- А однако это так.
- Ну, в таком разе позвольте за вас взяться. Я смешался.
- Что? что такое? как за меня взяться?
- А вот вы сейчас с этим познакомитесь, - отвечал гость, вытаскивая из
кармана и предлагая мне конверт с большою печатью.
- Прошу, - говорит, - вскрыть.
Нечего делать: принимаю трепещущими руками этот конверт вскрываю его
вытаскиваю оттуда лист веленевой бумаги, на котором картиннейшим писарским
почерком написано... "К ней". Да-с:. ни более ни менее как стихотворение,
озаглавленное "К ней".
Протер глаза, еще раз взглянул - все то же самое, и вверху надпись "К
ней"...
Я обиделся и рассердился и, не соображая уже никаких последствий,
спросил с досадою: "Это еще что такое"?
- А это, - отвечает мне младший из моих гостей, - на сих днях в балете
бенефис одной танцовщицы, которая... с ней очень многие важные лица знакомы,
потому что она не только танцует, но... elle viite le auvre(Она посещает
бедных (франц.).) и...
- Но, позвольте, - возражаю, - что же мне
...Закладка в соц.сетях
