Жанр: Классика
Очарованный странник
...репал.
- И чем же это кончилось?
- Ничего; в провале свидетелей не было, кроме самой этой феи, а
только наши сенатские все взбунтовались и не захотели меня в труппе
иметь; а как они первые там представители, то хозяин для их удовольствия
меня согнал.
- И куда же вы тогда делись?
- Совсем без крова и без пищи было остался, но эта благородная фея
меня питала, но только мне совестно стало, что ей, бедной, самой так
трудно достается, и я все думал-думал, как этого положения избавиться?
На фиту не захотел ворочаться, да и к тому на ней уже другой бедный человек
сидел, мучился, так я взял и пошел в монастырь.
- От этого только?
- Да ведь что же делать-с? деться было некуда. А тут хорошо.
- Полюбили вы монастырскую жизнь?
- Очень-с; очень полюбил, - здесь покойно, все равно как в полку,
много сходственного, все тебе готовое: и одет, и обут, и накормлен, и
начальство смотрит и повиновения спрашивает.
- А вас это повиновение иногда не тяготит?
- Для чего же-с? что больше повиноваться, то человеку спокойнее жить,
а особенно в моем послушании и обижаться нечем: к службам я в церковь не
хожу иначе, как разве сам пожелаю, а исправляю свою должность по-привычному,
скажут: "запрягай, отец Измаил" (меня теперь Измаилом зовут) , - я
запрягу; а скажут: "отец Измаил, отпрягай", - я откладываю.
- Позвольте, - говорим, - так это что же такое, выходит, вы и в монастыре
остались... при лошадях?
- Постоянно-с в кучерах. В монастыре этого моего звания офицерского
не опасаются, потому что я хотя и в малом еще постриге, а все же монах и
со всеми сравнен.
- А скоро же вы примете старший постриг?
- Я его не приму-с.
- Это почему?
- Так... достойным себя не почитаю.
- Это все за старые грехи или заблуждения?
- Д-д-а-с. Да и вообще зачем? я своим послушанием очень доволен и живу
в спокойствии.
- А вы рассказывали кому-нибудь прежде всю свою историю, которую теперь
нам рассказали?
- Как же-с; не раз говорил; да что же, когда справок нет... не верят,
так и в монастырь светскую ложь занес, и здесь из благородных числюсь.
Да уже все равно доживать: стар становлюсь.
История очарованного странника, очевидно, приходила к концу, оставалось
полюбопытствовать только об одном: как ему повелось в монастыре.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Так как наш странник доплыл в своем рассказе до последней житейской
пристани - до монастыря, к которому он, по глубокой вере его, был от
рождения предназначен, и так как ему здесь, казалось, все столь благоприятствовало,
то приходилось думать, что тут Иван Северьянович более уже
ни на какие напасти не натыкался; однако же вышло совсем иное. Один из
наших сопутников вспомнил, что иноки, по всем о них сказаниям, постоянно
очень много страдают от беса, и вопросил:
- А скажите, пожалуйста, бес вас в монастыре не искушал? ведь он, говорят,
постоянно монахов искушает?
Иван Северьянович бросил из-под бровей спокойный взгляд на говорящего
и отвечал:
- Как же не искушать? Разумеется, если сам Павел-апостол от него не
ушел и в послании пишет, что "ангел сатанин был дан ему в плоть", то мог
ли я, грешный и слабый человек, не претерпеть его мучительства.
- Что же вы от него терпели?
- Многое-с.
- В каком же роде?
- Все разные пакости, а сначала, пока я его не пересилил, были даже и
соблазны.
- А вы и его, самого беса, тоже пересилили?
- А то как же иначе-с? Ведь это уже в монастыре такое призвание, но я
бы этого, по совести скажу, сам не сумел, а меня тому один совершенный
старец научил, потому что он был опытный и мог от всякого искушения
пользовать. Как я ему открылся, что мне все Груша столь живо является,
что вот словно ею одною вокруг меня весь воздух дышит, то он сейчас кинул
в уме и говорит:
"У Якова-апостола сказано*: "Противустаньте дьяволу, и побежит от
вас" и ты, - говорит, - противустань". И тут наставил меня так делать,
что ты, - говорит, - как если почувствуешь сердцеразжижение и ее вспомнишь,
то и разумей, что это, значит, к тебе приступает ангел сатанин, и
ты тогда сейчас простирайся противу его на подвиг: перво-наперво стань
на колени. Колени у человека, - говорит, - первый инструмент: как на них
падешь, душа сейчас так и порхнет вверх, а ты тут, в сем возвышении, и
бей поклонов земных елико мощно, до изнеможения, и изнуряй себя постом,
чтобы заморить, и дьявол как увидит твое протягновение на подвиг, ни за
что этого не стерпит и сейчас отбежит, потому что он опасается, как бы
такого человека своими кознями еще прямее ко Христу не привести, и помыслит:
"Лучше его оставить и не искушать, авось-де он скорее забудется".
Я стал так делать, и действительно все прошло.
- Долго же вы себя этак мучили, пока от вас ангел сатаны отступал?
- Долго-с; и все одним измором его, врага этакого, брал, потому что
он другого ничего не боится: вначале я и до тысячи поклонов ударял и дня
по четыре ничего не вкушал и воды не пил, а потом он понял, что ему со
мною спорить не ровно, и оробел, и слаб стал: чуть увидит, что я горшочек
пищи своей за окно выброшу и берусь за четки, чтобы поклоны считать,
он уже понимает, что я не шучу и опять простираюсь на подвиг, и убежит.
Ужасно ведь, как он боится, чтобы человека к отраде упования не привести.
- Однако же, положим... он-то... Это так: вы его преодолели, но ведь
сколько же и сами вы от него перетерпели?
- Ничего-с; что же такое, я ведь угнетал гнетущего, а себе никакого
стеснения не делал.
- И теперь вы уже совсем от него избавились?
- Совершенно-с.
- И он вам вовсе не является?
- В соблазнительном женском образе никогда-с больше не приходит, а
если порою еще иногда покажется где-нибудь в уголке в келье, но уже в
самом жалостном виде: визжит, как будто поросеночек издыхает. Я его, негодяя,
теперь даже и не мучу, а только раз перекрещу и положу поклон, он
и перестанет хрюкать.
- Ну и слава богу, что вы со всем этим так справились.
- Да-с; я соблазны большого беса осилил, но, доложу вам, - хоть это
против правила, - а мне мелких бесенят пакости больше этого надокучили.
- А бесенята разве к вам тоже приставали?
- Как же-с, положим, что хотя они по чину и самые ничтожные, но зато
постоянно лезут...
- Что же такое они вам делают?
- Да ведь ребятишки, и притом их там, в аду, очень много, а дела им
при готовых харчах никакого мет, вот они и просятся на землю поучиться
смущать, и балуются, и чем человек хочет быть в своем звании солиднее,
тем они ему больше досаждают.
- Что же такое они, например... чем могут досаждать?
- Подставят, например, вам что-нибудь такое или подсунут, а опрокинешь
или расшибешь и кого-нибудь тем смутишь и разгневаешь, а им это
первое удовольствие, весело: в ладоши хлопают и бежат к своему старшому:
дескать, и мы смутили, дай нам теперь за то грошик. Ведь вот из чего
бьются... Дети.
- Чем же именно им, например, удавалось вас смутить?
- Да вот, например, у нас такой случай был, что один жид в лесу около
монастыря удавился, и стали все послушники говорить, что это Иуда и что
он по ночам по обители ходит и вздыхает, и многие были о том свидетели.
А я об нем и не сокрушался, потому что думал: разве мало у нас, что ли,
жидов осталось; но только раз ночью сплю в конюшне и вдруг слышу, кто-то
подошел и морду в дверь через поперечную перекладину всунул и вздыхает.
Я сотворил молитву, - нет, все-таки стоит. Я перекрестил: все стоит и
опять вздохнул. "Ну что, мол, я тебе сделаю: молиться мне за тебя
нельзя, потому что ты жид, да хоть бы и не жид, так я благодати не имею
за самоубийц, молить, а пошел ты от меня прочь в лес или в пустыню". Положил
на него этакое заклятие, он и отошел, а я опять заснул, но на другую
ночь он, мерзавец, опять приходит и опять вздыхает... мешает спать,
да и все тут. Как ни терпел, просто сил нет! Тьфу ты, невежа, думаю, мало
ему в лесу или на паперти места, чтобы еще непременно сюда в конюшню
ко мне ломиться? Ну, нечего делать, видно, надо против тебя хорошее
средство изобретать: взял и на другой день на двери чистым углем большой
крест написал, и как пришла ночь, я и лег спокойно, думаю себе: уж теперь
не придет, да только что с этим заснул, а он и вот он, опять стоит
и опять вздыхает! Тьфу ты, каторжный, ничего с ним не поделаешь! Всю как
есть эту ночь он меня этак пугал, а утром, чуть ударили в первый колокол
к заутрене, я поскорее вскочил и бегу, чтоб пожаловаться настоятелю, а
меня встречает звонарь, брат Диомид, и говорит:
"Чего ты такой пужаный?"
Я говорю:
"Так и так, такое мне во всю ночь было беспокойство, и я иду к настоятелю".
А брат Диомид отвечает:
"Брось, - говорит, - и не ходи, настоятель вчера себе в нос пиявку
ставил и теперь пресердитый и ничего тебе в этом деле не поможет, а я
тебе, если хочешь, гораздо лучше его могу помогать".
Я говорю:
"А мне совершенно все равно; только сделай милость, помоги, - я тебе
за это старые теплые рукавицы подарю, тебе в них зимою звонить будет
очень способно".
"Ладно", - отвечает.
И я ему рукавицы дал, а он мне с колокольни старую церковную дверь
принес, на коей Петр-апостол написан, и в руке у него ключи от царства
небесного.
"Вот это-то, - говорит, - и самое важное есть ключи: ты этою дверью
только заставься, так уже через нее никто не пройдет".
Я ему мало в ноги от радости не поклонился и думаю: чем мне этою
дверью заставляться да потом ее отставлять, я ее лучше фундаментально
прилажу, чтобы она мне всегда была ограждением, и взял и учинил ее на
самых надежных плотных петлях, а для безопаски еще к ней самый тяжелый
блок приснастил из булыжного камня, и все это исправил в тишине в один
день до вечера и, как пришла ночная пора, лег в свое время и сплю. Но
только, что же вы изволите думать: слышу - опять дышит! просто ушам своим
не верю, что это можно, ан нет: дышит, да и только! да еще мало этого,
что дышит, а прет дверь... При старой двери у меня изнутри замок
был, а в этой, как я более на святость ее располагался, замка не приладил,
потому что и времени не было, то он ее так и пихает, и все раз от
разу смелее, и, наконец, вижу, как будто морда просунулась, но только
дверь размахнулась на блоке и его как свистнет со всей силы назад... А
он отскочил, видно, почесался, да, мало обождавши, еще смелее, и опять
морда, а блок ее еще жестче щелк... Больно, должно быть, ему показалось,
и он усмирел и больше не лезет, я и опять заснул, но только прошло мало
времени, а он, гляжу, подлец, опять за свое взялся, да еще с новым искусством.
Уже нет того, чтобы бодать и прямо лезть, а полегонечку рогами
дверь отодвинул, и как я был с головою полушубком закрыт, так он вдруг
дерзко полушубок с меня долой сорвал, да как лизнет меняв ухо... Я
больше этой наглости уже не вытерпел: спустил руку под кровать и схватил
топор да как тресну его, слышу - замычал и так и бякнул на месте. "Ну, -
думаю, - так тебе и надо", - а вместо того, утром, гляжу, никакого жида
нет, а это они, подлецы, эти бесенята, мне вместо его корову нашу монастырскую
подставили.
- И вы ее поранили?
- Так и прорубил топором-с! Смущение ужасное было в монастыре.
- И вы, чай, неприятности какие-нибудь за это имели?
- Получил-с; отец игумен сказали, что это все оттого мне представилось,
что я в церковь мало хожу, и благословили, чтобы я, убравшись с
лошадьми, всегда напереди у решетки для возжигания свеч стоял, а они
тут, эти пакостные бесенята, еще лучше со много подстроили и окончательно
подвели. На самого на мокрого Спаса*, на всенощной, во время благословения
хлебов, как надо по чину, отец, игумен и иеромонах стоят посреди
храма, а одна богомолочка старенькая подает мне свечечку и говорит:
"Поставь, батюшка, празднику".
Я подошел к аналою, где положена икона "Спас на водах", и стал эту
свечечку лепить, да другую уронил. Нагнулся, эту поднял, стал прилепливать,
- две уронил. Стал их вправлять, ан, гляжу - четыре уронил. Я
только головой качнул, ну, думаю, это опять непременно мне пострелята
досаждают и из рук рвут... Нагнулся и поспешно с упавшими свечами поднимаюсь
да как затылком махну под низ об подсвечник... а свечи так и посыпались.
Ну, тут я рассердился да взял и все остальные свечи рукой посбивал.
"Что же, - думаю, - если этакая наглость пошла, так лучше же я сам
поскорее все это опрокину".
- И что же с вами за это было?
- Под суд меня за это хотели было отдать, да схимник, слепенький старец
Сысой, в земляном затворе у нас живет, так он за меня заступился.
"За что, - говорит, - вы его будете судить, когда это его сатанины
служители смутили".
Отец игумен его послушались и благословили меня без суда в пустой
погреб опустить.
- Надолго же вас в погреб посадили?
- А отец игумен не благословили на сколько именно времени, а так сказали
только, что "посадить", я все лето до самых до заморозков тут и сидел.
- Ведь это, надо полагать, скука и мучение в погребе, не хуже, чем в
степи?
- Ну нет-с: как же можно сравнить? здесь и церковный звон слышно, и
товарищи навещали. Придут, сверху над ямой станут, и поговорим, а отец
казначей жернов мне на веревке велели спустить, чтобы я соль для поварни
молол. Какое же сравнение со степью или с другим местом.
- А потом когда же вас вынули? верно, при морозах, потому что холодно
стало?
- Нет-с, это не потому, совсем не для холода, а для другой причины,
так как я стал пророчествовать.
- Пророчествовать!?
- Да-с, я в погребу, наконец, в раздумье впал, что какой у меня самоничтожный
дух и сколько я через него претерпеваю, а ничего не усовершаюсь,
и послал я одного послушника к одному учительному старцу спросить:
можно ли мне у бога просить, чтобы другой более соответственный дух получить?
А старец наказал мне сказать, что "пусть, говорит, помолится,
как должно, и тогда, чего нельзя ожидать, ожидает".
Я так и сделал: три ночи все на этом инструменте, на коленях, стоял в
своей яме, а духом на небо молился и стал ожидать себе иного в душе совершения.
А у нас другой инок Геронтий был, этот был очень начитанный и
разные книги и газеты держал, и дал он мне один раз читать житие преподобного
Тихона Задонского*, и когда, случалось, мимо моей ямы идет,
всегда, бывало, возьмет да мне из-под ряски газету кинет.
"Читай, - говорит, - и усматривай полезное: во рву это тебе будет
развлечение".
Я в ожидании невозможного исполнения моей молитвы, стал покамест этим
чтением заниматься: как всю соль, что мне на урок назначено перемолоть,
перемелю, и начинаю читать, и начитал я сначала у преподобного Тихона,
как посетили его в келии пресвятая владычица и святые апостолы Петр и
Павел. Писано, что угодник божий Тихон стал тогда просить богородицу о
продлении мира на земле, а апостол Павел ему громко ответил знамение,
когда не станет мира, такими словами: "Егда, - говорит, - все рекут мир
и утверждение, тогда нападает на них внезапу всегубительство". И стал я
над этими апостольскими словами долго думать и все вначале никак этого
не мог понять: к чему было святому от апостола в таких словах откровение?
На конец того начитываю в газетах, что постоянно и у нас и в чужих
краях неумолчными усты везде утверждается повсеместный мир. И тут-то исполнилось
мое прошение, и стал я вдруг понимать, что сближается реченное:
"егда рекут мир, нападает внезапу всегубительство", и я исполнился
страха за народ свой русский и начал молиться и всех других, кто ко мне
к яме придет, стал со слезами увещевать, молитесь, мол, о покорении под
нозе царя нашего всякого врага и супостата, ибо близ есть нам всегубительство.
И даны были мне слезы, дивно обильные!.. все я о родине плакал.
Отцу игумену и доложили, что, - говорят, - наш Измаил в погребе
стал очень плакать и войну пророчествовать. Отец игумен и благословили
меня за это в пустую избу на огород перевесть и поставить мне образ
"Благое молчание", пишется Спас с крылами тихими, в виде ангела, но в
Саваофовых чинах заместо венца, а ручки у груди смирно сложены. И приказано
мне было, чтобы я перед этим образом всякий день поклоны клал, пока
во мне провещающий дух умолкнет. Так меня с этим образом и заперли, и я
так до весны взаперти там и пребывал в этой избе и все "Благому молчанию"
молился, но чуть человека увижу, опять во мне дух поднимается, и я
говорю. На ту пору игумен лекаря ко мне прислали посмотреть: в рассудке
я не поврежден ли? Лекарь со мною долго в избе сидел, вот этак же, подобно
вам, всю мою повесть слушал и плюнул:
"Экий, - говорит, - ты, братец, барабан: били тебя, били, и все никак
еще не добьют".
Я говорю:
"Что же делать? Верно, так нужно".
А он, все выслушавши, игумену сказал:
"Я, - говорит, - его не могу разобрать, что он такое: так просто добряк,
или помешался, или взаправду предсказатель. Это, - говорит, - по
вашей части, а я в этом не сведущ, мнение же мое такое: прогоните, - говорит,
- его куда-нибудь подальше пробегаться, может быть он засиделся
на месте".
Вот меня и отпустили, и я теперь на богомоление в Соловки к Зосиме и
Савватию* благословился и пробираюсь. Везде был, а их не видал и хочу им
перед смертью поклониться.
- Отчего же "перед смертью"? Разве вы больны?
- Нет-с, не болен; а все по тому же случаю, что скоро надо будет воевать.
- Позвольте: как же это вы опять про войну говорите?
- Да-с.
- Стало быть, вам "Благое молчание" не помогло?
- Не могу знать-с: усиливаюсь, молчу, а дух одолевает.
- Что же он?
- Все свое внушает: "ополчайся".
- Разве вы и сами собираетесь идти воевать?
- А как же-с? Непременно-с: мне за народ очень помереть хочется.
- Как же вы: в клобуке и в рясе пойдете воевать?
- Нет-с; я тогда клобучок сниму, а амуничку надену. Проговорив это,
очарованный странник как бы вновь ощутил на себе наитие вещательного духа
и впал в тихую сосредоточенность, которой никто из собеседников не
позволил себе прервать ни одним новым вопросом. Да и о чем было его еще
больше расспрашивать? повествования своего минувшего он исповедал со
всею откровенностью своей простой души, а провещания его остаются до
времени в руке сокрывающего судьбы свои от умных и разумных и только
иногда открывающего их младенцам.
Очарованный странник
Примечания к повести
Публикуется по тексту: Н. С. Лесков. Собрание сочинений в 11 томах, т. 4,
Л.: Гослитиздат, 1957.
Повесть "Очарованный странник" (по Лескову - "рассказ") была, по всей
вероятности, задумана после летней поездки Н. С. Лескова в 1872 году по
Ладожскому озеру, давшей ему материал для последней части "Очарованного
странника". В первоначальном виде под названием "Черноземный Телемак"
рассказ был послан в "Русский вестник", по-видимому в начале 1873 года.
8 мая 1873 года Н. А. Любимов сообщил Лескову отказ Каткова. "Михаил Никифорович
прочел "Черноземного Телемака" и после колебаний пришел к заключению,
что печатать эту вещь будет неудобно. Не говоря о некоторых
эпизодах, как, например, о Филарете и св. Сергии, вся вещь кажется ему
скорее сырым материалом для выделки фигур, теперь весьма туманных, чем
выделанным описанием чего-либо в действительности возможного и происходящего...
Он советует вам подождать печатать эту вещь, самый мотив которой
может по его мнению, выделаться во что-либо хорошее" (см. А. Лесков.
Жизнь Николая Лескова, стр. 296). В письме к Щебальскому ("Шестидесятые
годы", стр. 327, письмо от 4 января 1873 г.), отвечая на его критические
замечания об "Очарованном страннике", Лесков писал уже после публикации
повести, имея в виду мнение редакции "Русского вестника" вообще: "Нельзя
от картин требовать того, что Вы требуете. Это жанр, а жанр надо брать
на одну мерку: искусен он или нет? Какие же тут проводить направления?
Этак оно обратится в ярмо для искусства и удавит его, как быка давит веревка,
привязанная к колесу. Потом: почему же лицо самого героя должно
непременно стушевываться? Что это за требование? А Дон-Кихот, а Телемак,
а Чичиков? Почему не идти рядом и среде и герою?"
Форма рассказа о приключениях "Очарованного странника" действительно
напоминает и разъезды Чичикова по окрестным помещикам, и выезды Дон-Кихота
в поисках соперников, и даже в какой-то мере роман Фенелона о
странствованиях Телемака в поисках Одиссея. Ощутимо в "Очарованном
страннике" и влияние народно-эпических русских былин. Материалом для
этой повести, видимо, послужили Лескову его воспоминания и впечатления
от службы в фирме Шкотт, действовавшей в Пензенской губернии. Так, например,
ярмарка, на которой Иван Северьянович убил своего соперника, происходит
в Пензе; о графах К. (Каменских) Лесков мог слышать еще в
детстве, и т. д.
Среди разнообразных приключений Ивана Северьяновича два эпизода являются
основными: плен у киргизов и история цыганки Груши и любви к ней
Ивана Северьяновича. В этих эпизодах эпопеи "Очарованного странника"
Лесков воскрешает темы и образы русской романтической литературы
1820-1830-х годов. Такое "воскрешение" романтики было характерным явлением
в литературе начала 1870-х годов. Так, Тургенев в рассказе "Конец
Чертопханова" (1872) воспроизвел основные мотивы из "Бэлы" Лермонтова:
тургеневский герой, Чертопханов любит Машу, как Печорин; а своей страстная
привязанностью к лошади он во многом напоминает лермонтовского Казбича.
Привязанность к лошади оказывается у Чертопханова сильнее любви к
цыганке.
Лесков в "Очарованном страннике" в отношениях князя и Груши воспроизводит
основную психологическую коллизию той же повести Лермонтова: любовь
князя и Груши проходит те же стадии, что и пылкое, но недолгое увлечение
Печорина Бэлой.
"Страстью" к лошадям наполнена душа Ивана Северьяновича до тех пор,
пока его не вытесняет глубокая привязанность к Груше. Сочетание этих
двух чувств у Чертопханова и у Ивана Северьяновича говорит о том, что
Лесков создавал своего героя с несомненной оглядкой на тургеневский персонаж,
а князь у Лескова является очень сниженным, прозаическим вариантом
лермонтовского Печорина.
Другой значительный эпизод "Очарованного странника" также возрождает
одну из наиболее распространенных в романтической литературе 1820-1830-х
годов тему - тему "пленника". После "Кавказского пленника" Пушкина русская
литература была наводнена десятками различных "пленников". Среди них
выделился и сюжет "киргизского пленника", разработанный в поэме Н. Муравьева
(1828) и в романе Ф. Булгарина "Петр Выжигин" (1831). Воскрешая
эту тему ("плен у киргизов") в рассказе о странствованиях Ивана Северьяновича,
Лесков имел перед глазами пример Л. Н. Толстого, в 1872 году
напечатавшего ("Заря", № 2) рассказ "Кавказский пленник", в котором
высокая романтическая тема изложена языком человека из народа.
Такая художественная перекличка Лескова с Лермонтовым, Тургеневым и
Толстым не могла быть случайным явлением в его творчестве. Она - свидетельство
того, что Лесков как художник чувствовал себя в силах браться
за разработку тем, уже затронутых его великими предшественниками и современниками.
Лесков в "Очарованном страннике" (Иван Северьянович у киргизов), взял
ту же ситуацию, что и Толстой, но если у Толстого человек из народа является
только рассказчиком, то у Лескова рассказчик из народа становится
и действующим лицом. Романтическая тема "плена" у Лескова изображена реалистически,
дана в восприятии Ивана Северьяновича и рассказана его языком.
При этом она проникнута истинной поэзией (описание степи, воспоминания
о родной деревне), естественно сочетающейся с суровой простотой
самого рассказа.
Художественное новаторство Лескова в "Очарованном страннике" не было
оценено критикой: повесть осталась незамеченной, а то, что было в ней
своеобразного, вызвало только удивление. В этом смысле характерна позднейшая
статья Н. К. Михайловского ("Литература и жизнь" - "Русское богатство",
1897, № 6, стр. 104): "В смысле богатства фабулы это, может
быть, самое замечательное из произведений Лескова, но в нем же особенно
бросается в глаза отсутствие какого бы то ни было центра, так что и фабулы
в нем, собственно говоря, нет, а есть целый ряд фабул, нанизанных
как бусы на нитку, и каждая бусинка сама по себе и может быть очень
удобно вынута, заменена другою, а можно и еще сколько угодно бусин нанизать
на ту же нитку".
Валаам - остров в северной части Ладожского озера, на котором находился
монастырь.
Послушник он был или постриженный монах... - Послушниками в русских
монастырях назывались готовящиеся к принятию монашества и исполняющие
разные послушания: церковные службы и хозяйственные работы. Пострижение
- обряд посвящения в монашество, сопровождавшийся крестовидным выстрижением
волос на голове посвящаемого.
...напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Верещагина
и в поэме графа А. К. Толстого. - Имеется в виду большая картина Василия
Петровича Верещагина (1835-1909)) "Илья Муромец на пиру у князя Владимира",
исполненная в 1871 году для одного из петербургских дворцов; баллада
А. К. Толстого - "Илья Муромец", напечатана в "Русском вестнике",
1871, № 9.
Епархия - церковно-административный округ, подчиненный епископу или
архиепископу.
Преподобный Сергий - Сергий (1314-1392) - русский церковный деятель,
основатель монастыря Троицы (г. Загорск); в 1452 году православной церковью
объявлен святым.
Филарет (Дроздов) (1782-1876) - митрополит Московский, ученый богослов,
один из наиболее реакционных деятелей высшего духовенства.
Стратопедарх - начальник военного лагеря.
Проскомидия - первая часть церковной службы.
Иеромонах - монах, имеющий сан священника.
Рясофор - ношение в монастыре монашеской одежды без пострижения.
Кантонист - В России до
Закладка в соц.сетях
