Жанр: Классика
Очарованный странник
... разве теперь есть война,
чтобы о пленных молиться? А вот теперь и понимаю, зачем этак молятся, но
не понимаю, отчего же мне от всех этих молитв никакой пользы нет, и, по
малости сказать, хоша не неверую, а смущаюсь, и сам молиться не стал.
"Что же, - думаю, - молить, когда ничего от того не выходит".
А между тем вдруг однажды слышу-послышу: татарва что-то сумятятся.
Я говорю:
- Что такое?
- Ничего, - говорят, - из вашей стороны два муллы пришли, от белого
царя охранный лист имеют и далеко идут свою веру уставлять.
Я бросился, говорю:
- Где они?
Мне показали на одну юрту, я и пошел туда, куда показали. Прихожу и
вижу: там собрались много ших-задов и мало-задов, и мамов и дербышей, и
все, поджав ноги, на кошмах сидят, а посреди их два человека незнакомые,
одеты хотя и по-дорожному, а видно, что духовного звания; стоят оба посреди
этого сброда и слову божьему татар учат.
Я их как увидал, взрадовался, что русских вижу. И сердце во мне затрепетало,
и упал я им в ноги и зарыдал.
Они тоже этому моему поклону обрадовались и оба воскликнули:
- А что? а что! видите! видите? как действует благодать, вот она уже
одного вашего коснулась, и он обращается от Магомета.
А татары отвечают, что это, мол, ничего не действует: это ваш Иван,
он из ваших, из русских, только в плену у нас здесь проживает.
Миссионеры очень этим недовольны сделались. Не верят, что я русский,
а я и встрял сам:
- Нет, - я говорю, - я, точно, русский! Отцы, - говорю, - духовные!
смилуйтесь, выручите меня отсюда! я здесь уже одиннадцатый год в плену
томлюсь, и видите, как изувечен: ходить не могу.
Они, однако, нимало на эти мои слова не уважили и отвернулись и давай
опять свое дело продолжать: все проповедуют.
Я думаю: "Ну, что же на это роптать: они люди должностные, и, может
быть, им со мною неловко иначе при татарах обойтися", - и оставил, а
выбрал такой час, что они были одни в особливой ставке, и кинулся к ним
и уже со всею откровенностью им все рассказал, что самую жестокую участь
претерпеваю, и прошу их:
- Попугайте, - говорю, - их, отцы-благодетели, нашим батюшкой белым
царем: скажите им, что он не велит азиатам своих подданных насильно в
плену держать, или, еще лучше, выкуп за меня им дайте, а я вам служить
пойду. Я, - говорю, - здесь живучи, ихнему татарскому языку отлично научился
и могу вам полезным человеком быть.
А они отвечают:
- Что, - говорят, - сыне: выкупу у нас нет, а пугать, - говорят, -
нам неверных не позволено, потому что и без того люди лукавые и непреданные,
и с ними из политики мы вежливость соблюдаем.
- Так что же, - говорю, - стало быть, мне из-за этой политики так тут
целый век у них и пропадать?
-А что же, - говорят, - все равно, сыне, где пропадать, а ты молись:
у бога много милости, может быть он тебя и избавит.
- Я, мол, молился, да уже сил моих нет и упование отложил.
- А ты, - говорят, - не отчаявайся, потому что это большой грех!
- Да я, - говорю, - не отчаяваюсь, а только... как же вы это так...
мне это очень обидно, что вы русские и земляки, и ничего пособить мне не
хотите.
- Нет, - отвечают, - ты, чадо, нас в это не мешай, мы во Христе, а во
Христе нет ни еллин, ни жид; наши земляки все послушенствующие. Нам все
равны, все равны.
- Все? - говорю.
- Да, - отвечают, - все, это наше научение от апостола Павла. Мы куда
приходим, не ссоримся... это нам не подобает. Ты раб и, что делать, терпи,
ибо и по апостолу Павлу, - говорят, - рабы должны повиноваться*. А
ты помни, что ты христианин, и потому о тебе нам уже хлопотать нечего,
твоей душе и без нас врата в рай уже отверзты, а эти во тьме будут, если
мы их не присоединим, так мы за них должны хлопотать.
И показывают мне книжку.
- Вот ведь, - говорят, - видишь, сколько здесь у нас человек в этом
реестре записано, - это все мы столько людей к нашей вере присоединили!
Я с ними больше и говорить не стал и не вплел их больше, как окромя
одного, и то случаем: пригонил отколь-то раз один мой сынишка и говорит:
- У нас на озере, тятька, человек лежит.
Я пошел посмотреть: вижу, на ногах с колен чулки содраны, а с рук по
локти перчатки сняты, татарва это искусно делают: обчертит да дернет,
так шкуру и снимет, - а голова этого человека в сторонке валяется, и на
лбу крест вырезан.
"Эх, - думаю, - не хотел ты за меня, земляк, похлопотать, и я тебя
осуждал, а ты вот сподобился и венец страдания приял. Прости меня теперь
ради Христа!"
И взял я его перекрестил, сложил его головку с туловищем, поклонился
до земли, и закопал, и "Святый боже" над ним пропел, - а куда другой его
товарищ делся, так и не знаю; но только тоже, верно, он тем же кончил,
что венец приял, потому что у нас после по орде у татарок очень много
образков пошло, тех самых, что с этими миссионерами были.
- А эти миссионеры даже и туда, в Рынь-пески, заходят?
- Как же-с, они ходят, но только все без пользы без всякой.
- Отчего же?
- Обращаться не знают как. Азията в веру приводить надо со страхом,
чтобы он трясся от перепуга, а они им бога смирного проповедывают. Это
попервоначалу никак не годится, потому что азият смирного бога без угрозы
ни за что не уважит и проповедников побьет.
- А главное, надо полагать, идучи к азиатам, денег и драгоценностей
не надо при себе иметь.
- Не надо-с, а впрочем, все равно они не поверят, что кто-нибудь пришел
да ничего при себе не принес; подумают, что где-нибудь в степи закопал,
и пытать станут, и запытают.
- Вот разбойники!
- Да-с; так было при мне с одним жидовином: старый жидовин невесть
откуда пришел и тоже о вере говорил. Человек хороший, и, видно, к вере
своей усердный, и весь в таких лохмотках, что вся плоть его видна, а
стал говорить про веру, так даже, кажется, никогда бы его не перестал
слушать. Я с ним попервоначалу было спорить зачал, что какая же, мол,
ваша вера, когда у вас святых нет, но он говорит: есть, и начал по талмуду
читать, какие у них бывают святые... очень занятно, а тот талмуд,
говорит, написал раввин Иовоз бен Леви, который был такой ученый, что
грешные люди на него смотреть не могли; как взглянули, сейчас все умирали,
через что бог позвал его перед самого себя и говорит: "Эй ты, ученый
раввин, Иовоз бен Леви! то хорошо, что ты такой ученый, но только то нехорошо,
что чрез тебя все мои жидки могут умирать. Не на то, говорит, я
их с Моисеем через степь перегнал и через море переправил. Пошел-ну ты
за это вон из своего отечества и живи там, где бы тебя никто не мог видеть".
А раввин Леви как пошел, то ударился до самого до того места, где
был рай, и зарыл себя там в песок по самую шею, и пребывал в песке тринадцать
лет, а хотя же и был засыпан по шею, но всякую субботу приготовлял
себе агнца, который был печен огнем, с небеса нисходящим. И если комар
или муха ему садилась на нос, чтобы пить его кровь, то они тоже сейчас
были пожираемы небесным огнем... Азиятам это очень понравилось про
ученого раввина, и они долго сего жидовина слушали, а потом приступили к
нему и стали его допрашивать: где он, идучи к ним, свои деньги закопал?
Жидовин, батюшки, как клялся, что денег у него нет, что его бог без всего
послал, с одной мудростью, ну, однако, они ему не поверили, а сгребли
уголья, где костер горел, разостлали на горячую золу коневью шкуру, положили
на нее и стали потряхивать. Говори им да говори: где деньги? А
как видят, что он весь почернел и голосу не подает:
"Стой, - говорят, - давай мы его по горло в песок закопаем: может
быть, ему от этого проходит".
И закопали, но, однако, жидовин так закопанный и помер, и голова его
долго потом из песку чернелась, но дети ее стали пужаться, так срубили
ее и в сухой колодец кинули.
- Вот тебе и проповедуй им!
- Да-с, очень трудно, но а деньги у этого жидовина все-таки ведь были.
- Были??
- Были-с; его потом волки тревожить стали и шакалки и всего по кусочкам
из песку повытаскали и, наконец, добрались и до обуви. Тут сапожонки
растормошили, а из подметки семь монет выкатились. Нашли их потом.
- Ну, а как же вы-то от них вырвались?
- Чудом спасен.
- Кто же это чудо сделал, чтобы вас избавить?
- Талафа.
- Это кто же такой этот Талафа: тоже татарин?
- Нет-с; он другой породы, индийской, и даже не простой индеец, а ихний
бог, на землю сходящий.
Упрошенный слушателями, Иван Северьяныч Флягин рассказал нижеследующее
об этом новом акте своей житейской драмокомедии.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
- После того как татары от наших мисанеров избавились, опять прошел
без мала год, и опять была зима, и мы перегнали косяки тюбеньковать на
сторону поюжнее, к Каспию, и тут вдруг одного дня перед вечером пригонили
к нам два человека, ежели только можно их за человеков считать. Кто
их знает, какие они и откуда и какого рода и звания. Даже языка у них
никакого настоящего не было, ни русского, ни татарского, а говорили слово
по-нашему, слово по-татарски, а то промеж себя невесть по-каковски.
Оба не старые, один черный, с большой бородой, в халате, будто и на татарина
похож, но только халат у него не пестрый, а весь красный, и на
башке острая персианская шапка, а другой рыжий, тоже в халате, но этакий
штуковатый: все ящички какие-то при себе имел, и сейчас чуть ему время
есть, что никто на него не смотрит, он с себя халат долой снимет и остается
в одних штанцах и в курточке, а эти штанцы и курточка по-такому шиты,
как в России на заводах у каких-нибудь немцев бывает. И все он, бывало,
в этих ящичках что-то вертит да перебирает, а что такое у него там
содержалось? - лихо его ведает. Говорили, будто из Хивы* пришли коней
закупать и хотят там у себя дома с кем-то войну делать, а с кем - не
сказывают, но только все татарву против русских подущают. Слышу я, этот
рыжий, - говорить он много не умеет, а только выговорит вроде как
по-русски "нат-шальник" и плюнет; но денег с ними при себе не было, потому
что они, азияты, это знают, что если с деньгами в степь приехать,
то оттоль уже с головой на плечах не выедешь, а манули они наших татар,
чтобы им косяки коней на их реку, на Дарью, перегнать и там расчет сделать.
Татарва и туда и сюда мыслями рассеялись и не знают: согласиться
на это или нет? Думают, думают, словно золото копают, а, видно, чего-то
боятся.
А те их то честью уговаривали, а потом тоже и пугать начали.
"Гоните, - говорят, - а то вам худо может быть: у нас есть бог Талафа,
и он с нами свой огонь прислал, Не дай бог, как рассердится".
Татары того бога не знают и сомневаются, что он им сделать может в
степи зимою с своим огнем, - ничего. Но этот чернобородый, который из
Хивы приехал, в красном халате, говорит, что если, говорит, вы сомневаетесь,
то Талафа вам сею же ночью свою силу покажет, только вы, говорит,
если что увидите или услышите, наружу не выскакивайте, а то он сожжет.
Разумеется, всем это среди скуки степной, зимней, ужасть как интересно,
и все мы хотя немножко этой ужасти боимся, а рады посмотреть: что такое
от этого индийского бога будет; чем он, каким чудом проявится?
Позабрались мы с женами и с детьми под ставки рано и ждем... Все темно
и тихо, как и во всякую ночь, только вдруг, так в первый сон, я слышу,
что будто в степи что-то как вьюга прошипело и хлопнуло, и сквозь
сон мне показалось, будто с небеси искры посыпались.
Схватился я, гляжу, и жены мои ворочаются, и ребята заплакали.
Я говорю:
"Цыть! заткните им глотки, чтобы сосали и не плакали".
Те зацмоктали, и стало опять тихо, а в темной степи вдруг опять вверх
огонь зашипел... зашипело и опять лопнуло...
"Ну, - думаю, - однако, видно, Талафа-то не шутка!"
А он мало спустя опять зашипел, да уже совсем на другой манер, - как
птица огненная, выпорхнул с хвостом, тоже с огненным, и огонь необыкновенно
какой, как кровь красный, а лопнет, вдруг все желтое сделается и
потом синее станет.
По становищу, слышу, все как умерло. Не слыхать, этого, разумеется,
никому нельзя этакой пальбы, но все, значит, оробели и лежат под тулупами.
Только слышно, что земля враз вздрогнет, затрясется и опять станет.
Это, можно разуметь, кони шарахаются и все в кучу теснятся, да слышно
раз было, как эти хивяки или индийцы куда-то пробегли, и сейчас опять по
степи огонь как пустится змеем... Кони как зынули на то, да и понеслись...
Татарва и страх позабыли, все повыскакали, башками трясут, вопят:
"Алла! Алла!" - да в погоню, а те, хивяки, пропали, и следа их нет,
только один ящик свой покинули по себе на память... Вот тут как все наши
батыри угнали за табуном, а в стану одни бабы да старики остались, я и
догляделся до этого ящика: что там такое? Вижу, в нем разные земли, и
снадобья, и бумажные трубки: я стал раз одну эту трубку близко к костру
рассматривать, а она как хлопнет, чуть мне огнем все глаза не выжгло, и
вверх полетела, а там... бббаххх, звездами рассыпало... "Эге, - думаю
себе, - да это, должно, не бог, а просто фейверок, как у нас в публичном
саду пускали", - да опять как из яругой трубки бабахну, а гляжу, татары,
кои тут старики остались, уже и повалились и ничком лежат кто где упал,
да только ногами дрыгают... Я было попервоначалу и сам испугался, но потом
как увидал, что они этак дрыгают, вдруг совсем в иное расположение
пришел и, с тех пор как в полон попал, в первый раз как заскриплю зубами,
да и ну на них вслух какие попало незнакомые слова произносить. Кричу
как можно громче:
"Парле-бьен-комса-шире-мир-ферфлюхтур-мин-адью-мусью!"
Да еще трубку с вертуном выпустил... Ну, тут уже они, увидав, как
вертун с огнем ходит, все как умерли... Огонь погас, а они все лежат, и
только нет-нет один голову поднимет, да и опять сейчас мордою вниз, а
сам только пальцем кивает, зовет меня к себе. Я подошел и говорю:
"Ну, что? признавайся, чего тебе, проклятому: смерти или живота?",
потому что вижу, что они уже страсть меня боятся.
"Прости, - говорят, - Иван, не дай смерти, а дай живота".
А в другом месте тоже и другие таким манером кивают и все прощенья и
живота просят.
Я вижу, что хорошо мое дело заиграло: верно уже я за все свои грехи
оттерпелся, и прошу:
"Мать пресвятая владычица, Николай Угодник, лебедики мои, голубчики,
помогите мне, благодетели!"
А сам татар строго спрашиваю:
"В чем и на какой конец я вас должен простить и животом жаловать?"
"Прости, - говорят, - что мы в твоего бога не верили".
"Ага, - думаю, - вон оно как я их пугнул", - да говорю: "Ну уж нет,
братцы, врете, этого я вам за противность релегии ни за что но прощу!"
Да сам опять зубами скрип да еще трубку распечатал.
Эта вышла с ракитою... Страшный огонь и треск.
Кричу я на татар:
"Что же: еще одна минута, и я вас всех погублю, если вы не хотите в
моего бога верить".
"Не губи, - отвечают, - мы все под вашего бога согласны подойти".
Я и перестал фейверки жечь и окрестил их в речечке.
- Тут же, в это самое время и окрестили?
- В эту же самую минуту-с. Да и что же тут было долго время препровождать?
Надо, чтобы они одуматься не могли. Помочил их по башкам водицей
над прорубью, прочел "во имя отца и сына", и крестики, которые от
мисанеров остались, понадевал на шеи, и велел им того убитого мисанера
чтобы они за мученика почитали и за него молились, и могилку им показал.
- И они молились?
- Молились-с.
- Ведь они же никаких молитв христианских, чай, не знали, или вы их
выучили?
- Нет; учить мне их некогда было, потому что я видел, что мне в это
время бежать пора, а велел им: молитесь, мол, как до сего молились,
по-старому, но только Аллу называть не смейте, а вместо него Иисуса
Христа поминайте. Они так и приняли сие исповедание.
- Ну, а потом как же все-таки вы от этих новых христиан убежали с
своими искалеченными ногами и как вылечились?
- А потом я нашел в тех фейверках едкую землю; такая, что чуть ее к
телу приложишь, сейчас она страшно тело палит. Я ее и приложил и притворился,
будто я болен, а сам себе все, под кошмой лежа, этой едкостью
пятки растравливал и в две недели так растравил, что у меня вся как есть
плоть на ногах взгноилась и вся та щетина, которую мне татары десять лет
назад засыпали, с гноем вышла. Я как можно скорее обмогнулся, но виду в
том не подаю, а притворяюсь, что мне еще хуже стало, и наказал я бабам и
старикам, чтобы они все как можно усердней за меня молились, потому что,
мол, помираю. И положил я на них вроде епитимьи пост, и три дня я им за
юрты выходить не велел, а для большей еще острастки самый большой фейверк
пустил и ушел...
- Но они вас не догнали?
- Нет; да и где им было догонять: я их так запостил и напугал, что
они небось радешеньки остались и три дня носу из юрт не казали, а после
хоть и выглянули, да уже искать им меня далеко было. Ноги-то у меня, как
я из них щетину спустил, подсохли, такие легкие стали, что как разбежался,
всю степь перебежал.
- И все пешком?
- А то как же-с, там ведь не проезжая дорога, встретить некого, а
встретишь, так не обрадуешься, кого обретешь. Мне на четвертый день чувашин
показался, один пять лошадей гонит, говорит: "Садись верхом".
Я поопасался и не поехал.
- Чего же вы его боялись?
- Да так... он как-то мне неверен показался, а притом нельзя было и
разобрать, какой он религии, а без этого на степи страшно. А он, бестолковый,
кричит: "Садись, - кричит, - веселей, двое будем ехать".
Я говорю:
"А кто ты: может быть, у тебя бога нет?"
"Как, - говорит, - нет: это у татарина бока нет, он кобылу ест, а у
меня есть бок".
"Кто же, - говорю, - твой бог?"
"А у меня, - говорит, - все бок: и солнце бок, и месяц бок, и звезды
бок... все бок. Как у меня нет бок?"
"Все!.. гм... все, мол, у тебя бог, а Иисус Христос, - говорю, - стало
быть, тебе не бог?"
"Нет, - говорит, - и он бок, и богородица бок, и Николач бок..."
"Какой, - говорю, - Николач?"
"А что один на зиму, один на лето живет".
Я его похвалил, что он русского Николая Чудотворца уважает.
"Всегда, - говорю, - его почитай, потому что он русский", - и уже
совсем было его веру одобрил и совсем с ним ехать хотел, а он, спасибо,
разболтался и выказался.
"Как же, - говорит, - я Николача почитаю: я ему на зиму пущай хоть не
кланяюсь, а на лето ему двугривенный даю, чтоб он мне хорошенько коровок
берег, да! Да еще на него одного не надеюсь, так Керемети* бычка жертвую".
Я и рассердился.
"Как же, - говорю, - ты смеешь на Николая Чудотворца не и надеяться и
ему, русскому, всего двугривенный, а своей мордовской Керемети поганой
целого бычка! Пошел прочь, - говорю, - не хочу я с тобою... я с тобою не
поеду, если ты так Николая Чудотворца не уважаешь".
И не поехал: зашагал во всю мочь, не успел опомниться, смотрю, к вечеру
третьего дня вода завиднелась и люди. Я лег для опаски в траву и
высматриваю: что за народ такой? Потому что боюсь, чтобы опять еще в
худший плен не попасть, но вижу, что эти люди пищу варят... Должно быть,
думаю, христиане. Подполоз еще ближе: гляжу, крестятся и водку пьют, -
ну, значит, русские!.. Тут я и выскочил из травы и объявился. Это, вышло,
ватага рыбная: рыбу ловили. Они меня, как надо землякам, ласково
приняли и говорят:
"Пей водку!"
Я отвечаю:
"Я, братцы мои, от нее, с татарвой живучи, совсем отвык".
"Ну, ничего, - говорят, - здесь своя нацыя, опять привыкнешь: пей!"
Я налил себе стаканчик и думаю:
"Ну-ка, господи благослови, за свое возвращение!" - и выпил, а ватажники
пристают, добрые ребята.
"Пей еще! - говорят, - ишь ты без нее как зачичкался*".
Я и еще одну позволил и сделался очень откровенный: все им рассказал:
откуда я и где и как пребывал. Всю ночь я им, у огня сидя, рассказывал и
водку пил, и все мне так радостно было, что я опять на святой Руси. но
только под утро этак, уже костерок стал тухнуть и почти все, кто слушал,
заснули, а один из них, ватажный товарищ, говорит мне:
"А паспорт же у тебя есть?"
Я говорю:
"Нет, нема".
"А если, - говорит, - нема, так тебе здесь будет тюрьма".
"Ну так я, - говорю, - я от вас не пойду; а у вас небось тут можно
жить и без паспорта?"
А он отвечает:
"Жить, - говорит, - у нас без паспорта можно, но помирать нельзя".
Я говорю:
"Это отчего?"
"А как же, - говорит, - тебя поп запишет, если ты без паспорта?
"Так как же, мол, мне на такой случай быть?"
"В воду, - говорит, - тебя тогда бросим на рыбное пропитание".
"Без попа?"
"Без попа".
Я, в легком подпитии будучи, ужасно этого испугался и стал плакать и
жалиться, а рыбак смеется.
"Я, - говорит, - над тобою шутил: помирай смело, мы тебя в родную
землю зароем".
Но я уже очень огорчился и говорю:
"Хороша, мол, шутка. Если вы этак станете надо мною часто шутить, так
я и до другой весны не доживу".
И чуть этот последний товарищ заснул, я поскорее поднялся и пошел
прочь, и пришел в Астрахань, заработал на поденщине рубль и с того часу
столь усердно запил, что не помню, как очутился в ином городе, и сижу
уже я в остроге, а оттуда меня по пересылке в свою губернию послали.
Привели меня в наш город, высекли в полиции и в свое имение доставили.
Графиня, которая меня за кошкин хвост сечь приказывала, уже померла, а
один граф остался, но тоже очень состарился, и богомольный стал, и конскую
охоту оставил. Доложили ему, что я пришел, он меня вспомнил и велел
меня еще раз дома высечь и чтобы я к батюшке, к отцу Илье, на дух шел.
Ну, высекли меня по-старинному, в разрядной избе, и я прихожу к отцу
Илье, а он стал меня исповедовать и на три года не разрешает мне причастия...
Я говорю:
"Как же так, батюшка, я было... столько лет не причащамшись...
ждал..."
"Ну, мало ли, - говорит, - что; ты ждал, а зачем ты, - говорит, - татарок
при себе вместо жен держал... Ты знаешь ли, - говорит, - что я еще
милостиво делаю, что тебя только от причастия отлучаю, а если бы тебя
взяться как должно по правилу святых отец исправлять, так на тебе на живом
надлежит всю одежду сжечь, но только ты, - говорит, - этого не бойся,
потому что этого теперь по полицейскому закону не позволяется".
"Ну что же, - думаю, - делать: останусь хоть так, без причастия, дома
поживу, отдохну после плена", - но граф этого не захотели. Изволили сказать:
"Я, - говорят, - не хочу вблизи себя отлученного от причастия терпеть".
И приказали управителю еще раз меня высечь с оглашением для всеобщего
примера и потом на оброк пустить. Так и сделалось: выпороли меня в этот
раз по-новому, на крыльце, перед конторою, при всех людях, и дали паспорт.
Отрадно я себя тут-то почувствовал, через столько лет совершенно
свободным человеком, с законною бумагою, и пошел. Намерениев у меня никаких
определительных не было, до на мою долю бог послал практику.
- Какую же?
- Да опять все по той же, по конской части. Я пошел с самого малого
ничтожества, без гроша, а вскоре очень достаточного положения достиг и
еще бы лучше мог распорядиться, если бы не один предмет.
- Что же это такое, если можно спросить?
- Одержимости большой подпал от разных духов и страстей и еще одной
неподобной вещи.
- Что же это такое за неподобная вещь вас обдержала?
- Магнетизм-с.
- Как? магнетизм?!
- Да-с, магнетическое влияние от одной особы.
- Как же вы чувствовали над собой ее влияние?
- Чужая воля во мне действовала, и я чужую судьбу исполнял.
- Вот тут, значит, к вам и пришла ваша собственная погибель, после
которой вы нашли, что вам должно исполнить матушкино обещание, и пошли в
монастырь?
- Нет-с, это еще после пришло, а до того со мною много иных разных
приключений было, прежде чем я получил настоящее убеждение.
- Вы можете рассказать и эти приключения?
- Отчего же-с; с большим моим удовольствием.
- Так, пожалуйста.
- Взявши я паспорт, пошел без всякого о себе намерения, и пришел на
ярмарку, и вижу, там цыган мужику лошадь меняет и безбожно его обманывает;
стал ее силу пробовать, и своего конишку в просяной воз заложил, а
мужикову лошадь в яблочный. Тяга в них, разумеется, хоть и равная, а мужикова
лошадь преет, потому что ее яблочный дух обморачивает, так как
коню этот дух страшно неприятен, а у цыгановой лошади, кроме того, я вижу,
еще и обморок бывает, и это сейчас понять можно, потому что у нее на
лбу есть знак, как был огонь ставлен, а цыган говорит: "Это бородавка".
А мне мужика, разумеется, жаль, потому ему на оморочной лошади нельзя
будет работать, так как она кувырнет, да и все тут, а к тому же я цыганов
тогда смерть ненавидел через то, что от первых от них имел соблазн
бродить, и впереди, вероятно, еще иное предчувствовал, как и оправдалось.
Я эту фальшь в лошади мужичку и открыл, а как цыган стал со мною
спорить, что не огонь жжен на лбу, а бородавка, я в доказательство моей
справедливости ткнул коня шильцем в почку, он сейчас и шлеп на землю и
закрутился. Взял я и мужикам хорошую лошадь по своим познаниям выбрал, а
они мне за это вина и угощенья и две гривны денег, и очень мы тут погуляли.
С того и пошло: и капитал расти и усердное пьянство, и месяца не
прошло, как я вижу, что это хорошо: обвешался весь бляхами и коновальскою
сбруею и начал ходить с ярмарки на ярмарку и везде бедных людей
руководствую и собираю себе достаток и все магарычи пью; а между тем
стал я для всех барышников-цыганов все равно что божия гроза, и узнал
стороною, что они собираются меня бить. Я от этого стал уклоняться, потому
что их много, а я один, и они меня ни разу не могли попасть одного
и вдоволь отколотить, а при мужиках не смели, потому что те за мою добродетель
всегда стояли за меня. Тут они и пустили про меня дурную славу,
что будто я чародей и не своею силою в твари толк знаю, но, разумеется,
все это было пустяки: к коню я, как вам докладывал, имею дарование и готов
бы его всякому, кому угодно, преподать, но только что, главное дело,
это нико
...Закладка в соц.сетях
