Жанр: Классика
Женщина в белом
...рисование. Когда я встал, чтобы
уйти, она взглянула на меня с видимым волнением, и пальцы ее по-старому
начали нервно перебирать лежащие на столе карандаши и кисти.
- Я вам еще не надоела? - сказала она. - Вы уходите не потому, что я
вам надоела? Я постараюсь стать лучше - я постараюсь скорее выздороветь.
Любите ли вы меня по-прежнему, Уолтер, теперь, когда я такая бледная и
худая и так медленно учусь рисовать?
Она говорила, как ребенок, она по-детски открывала мне все свои мысли.
Я остался на несколько минут и сказал ей, что теперь она мне еще дороже,
чем была в прошлом.
- Постарайтесь стать снова здоровой, - сказал я, чтобы поддержать
зародившуюся в ней новую надежду на будущее, - постарайтесь поскорее
выздороветь ради меня и Мэриан.
- Да, - сказала она про себя, возвращаясь к своему рисованию, - я
должна постараться. Ведь они оба так меня любят. - Она вдруг подняла на
меня глаза. - Не уходите надолго! Когда вас нет, чтобы помочь мне, Уолтер,
я ничего не могу нарисовать!
- Я скоро вернусь, дорогая, скоро вернусь и посмотрю, что у вас
выходит.
Голос мой дрогнул помимо моей воли. Я заставил себя выйти из комнаты.
Все мои душевные силы могли понадобиться мне в этот день.
Открыв двери, я сделал знак Мэриан, чтобы она вышла за мной на
лестницу. Необходимо было подготовить ее к возможным неприятностям, которые
могли случиться в результате того, что я слишком открыто показывался на
улицах.
- По всей вероятности, через несколько часов я вернусь, - сказал я. -
Никого не впускайте, как обычно. Если что-нибудь произойдет...
- Что может произойти? - перебила она. - Скажите мне откровенно,
Уолтер, есть ли какая-нибудь опасность? Мне надо быть наготове.
- Единственная опасность, - отвечал я, - заключается в том, что,
возможно, сэр Персиваль Глайд вернулся в Лондон, узнав об исчезновении Лоры
из лечебницы. Вы помните, он следил за мной до моего отъезда из Англии и,
очевидно, знает меня в лицо, хотя я его никогда не видел.
Она положила мне руку на плечо и молча, взволнованно поглядела на
меня. Я увидел, что она полностью отдает себе отчет в серьезной опасности,
которая нам грозила.
- Не думаю, что сэр Персиваль Глайд или его подручные скоро обнаружат
меня в Лондоне. Но такая возможность имеется, - сказал я. - Поэтому вы не
должны тревожиться, если сегодня я не вернусь. Вы успокоите Лору под любым
предлогом, правда? Если у меня будет малейшее подозрение, что за мной
следят, я приму меры, и ни один сыщик не дойдет за мной до этого дома. Как
бы долго я ни задержался, не сомневайтесь в моем возвращении, Мэриан, и не
бойтесь никого.
- Никого! - отвечала она твердо. - Вы не пожалеете, Уолтер, что ваш
единственный помощник - женщина. - Она помолчала и задержала меня еще на
минуту. - Будьте осторожны! - сказала она, крепко сжимая мою руку. - Будьте
осторожны!
Я ушел на поиски нужных мне сведений - в темный, опасный путь, который
начинался у дверей конторы поверенного.
¶IV§
Ничего особенного на моем пути в контору мистеров Гилмора и Кирла в
Ченсери-Лейн не случилось.
Когда мистеру Кирлу отнесли мою визитную карточку, мне в голову пришло
одно соображение, и я пожалел, что раньше не подумал о нем. Из записей
Мэриан было совершенно ясно, что граф Фоско вскрыл ее письмо из
Блекуотер-Парка к мистеру Кирлу и с помощью своей жены перехватил ее второе
письмо к нему же. Поэтому граф прекрасно знал адрес конторы и хорошо
понимал, что, если Мэриан после побега Лоры из лечебницы будет нуждаться в
совете и помощи, она обратится, конечно, к мистеру Кирлу. По распоряжению
графа и сэра Персиваля, первым долгом будет установлено наблюдение за
конторой на Ченсери-Лейн. Если наблюдать будут те, кто следил за мной до
отъезда из Англии, они сразу же узнают меня. Я допускал, что меня могут
случайно выследить на улице, но мысль о риске, связанном с конторой, не
приходила мне в голову. Исправлять эту ошибку было уже поздно - поздно было
думать о том, что я мог условиться о встрече с поверенным в каком-нибудь
другом месте. Мне оставалось только, покидая Ченсери-Лейн, принять
необходимые предосторожности и ни в коем случае не возвращаться домой
прямым путем.
Мне пришлось прождать несколько минут в передней. Затем меня провели в
кабинет к мистеру Кирлу. Это был бледный, худой, сдержанный человек с
внимательными глазами, тихим голосом и спокойными манерами. Я сразу понял,
что симпатии его завоевать нелегко, что вывести его из профессионального
равновесия трудно и подкупить невозможно. Лучшего юриста для моих целей
нельзя было и придумать. Если бы он пришел к решению, для нас
благоприятному, мы могли бы с уверенностью считать, что выиграем наш
процесс.
- Прежде чем я заговорю о делах, по которым я пришел к вам, - сказал
я, - должен предупредить вас, мистер Кирл, что займу у вас довольно много
времени.
- Мое время в распоряжении мисс Голкомб, - отвечал он. - Во всем, что
касается ее дел, я заменяю в качестве поверенного своего компаньона,
мистера Гилмора. Он сам просил меня об этом, когда вынужден был временно
оставить практику.
- Разрешите спросить: мистер Гилмор в Англии?
- Нет, он живет у родственников в Германии. Его здоровье поправилось,
но когда он вернется, неизвестно.
Пока мы обменивались этими фразами, он рылся в бумагах, лежащих у него
на столе, и наконец вынул и положил перед собой запечатанное письмо. Мне
показалось, что он хочет протянуть его мне, но, почему-то передумав, он
положил письмо на стол, уселся в кресло и стал молча ждать, что я ему
скажу.
Не теряя времени, я рассказал о фактах, уже описанных на этих
страницах.
Он был юристом до мозга костей, и все же я нарушил его
профессиональную невозмутимость. Возгласы изумления, которые он не мог
подавить, прерывали меня несколько раз. Под конец я задал ему главный
вопрос:
- Что вы об этом думаете, мистер Кирл?
Он был слишком осторожен, чтобы ответить мне прямо, пока не соберется
с мыслями.
- Прежде чем ответить, - сказал он, - я попрошу разрешения задать вам
несколько вопросов, чтобы, так сказать, не плутать в лесу.
Его вопросы были острыми, подозрительными, недоверчивыми. Мне стало
ясно, что он считает меня жертвой заблуждения и, если бы не
рекомендательное письмо мисс Голкомб, готов был бы заподозрить меня в
каком-то хитроумном мошенничестве.
- Вы верите, что я говорил вам правду, мистер Кирл? - спросил я, когда
он перестал экзаменовать меня.
- Что касается вашего собственного убеждения, я уверен, что вы
говорите правду, - отвечал он. - Я питаю глубочайшее уважение к мисс
Голкомб и потому уважаю и человека, которому она доверяет в таком серьезном
деле. Я пойду даже дальше, если хотите, и соглашусь из вежливости, во
избежание споров, что тождество этой женщины с леди Глайд неоспоримо для
мисс Голкомб и для вас. Но вы пришли ко мне за юридическим советом. Как
юрист, и только как юрист, я обязан сказать вам, мистер Хартрайт, что у вас
нет ни малейших доказательств вашей правоты.
- Это сильно сказано, мистер Кирл.
- Я постараюсь, чтобы это было столь же ясно. Свидетельства о факте
смерти леди Глайд совершенно удовлетворительны. Ее родная тетка
свидетельствует, что она приехала к графу Фоско, заболела и умерла. Затем
есть медицинское заключение о ее смерти, последовавшей в силу естественных
причин. Есть факт похорон в Лиммеридже и заключительное свидетельство -
надпись на надгробном памятнике. Вот факты, которые вы хотите опровергнуть.
Какие у вас есть доказательства, что личность, которая умерла и была
похоронена, - не леди Глайд?
Рассмотрим основные пункты вашего заявления. Мисс Голкомб едет в некую
частную лечебницу и видит там некую пациентку. Нам известны следующие
неоспоримые факты: женщина, по имени Анна Катерик, необыкновенно похожая на
леди Глайд, убежала из лечебницы; особа, вторично принятая в лечебницу в
июле, называется Анной Катерик; джентльмен, привезший ее туда, предупредил
мистера Фэрли, что душевнобольная Анна Катерик выдает себя теперь за его
умершую племянницу, и действительно она, Анна Катерик, постоянно утверждает
в лечебнице (где ей никто не верит), что она леди Глайд. Вот факты. Что вы
можете им противопоставить? То, что мисс Голкомб узнала в этой женщине свою
сестру? Но дальнейшие события противоречат этому. Заявила ли мисс Голкомб
владельцу лечебницы об установлении личности своей сестры и приняла ли
законные меры, чтобы взять ее оттуда? Нет! Она тайно подкупила
служительницу и устроила побег. Когда пациентку освободили таким незаконным
путем и привезли к мистеру Фэрли - узнал ли он ее? Усомнился ли хоть на
одно мгновение в смерти своей племянницы? Нет. Узнали ли ее слуги? Нет.
Осталась ли она по соседству с родным домом, чтобы добиться признания своей
личности путем дальнейших доказательств? Нет. Ее тайно увозят в Лондон. За
это время вы также узнали в ней леди Глайд, но вы не родственник - вы даже
не старый друг ее семьи. Слуги свидетельствуют против вас; мистер Фэрли
свидетельствует против мисс Голкомб, а предполагаемая леди Глайд дает самые
противоречивые показания. Она заявляет, что провела ночь в некоем доме. Вы
сами говорите, что она там не была. Вы сами заявляете, что ее душевное
состояние не позволяет ей подвергаться какому-либо допросу со стороны
судебных властей и самой доказать свою правоту. Я пропускаю некоторые
подробности, чтобы не терять времени. Я спрашиваю вас: если бы дело пошло в
суд, на рассмотрение присяжных, обязанных считаться с фактами, а не с
предположениями, какие неопровержимые доказательства мы могли бы им
представить?
Я молчал; мне надо было собраться с мыслями, прежде чем ответить ему.
Впервые история Лоры и Мэриан предстала передо мной с точки зрения
постороннего человека; впервые я по-настоящему осознал те бесчисленные
препятствия, которые лежали на нашем пути.
- Факты в вашем изложении бесспорно против нас, - сказал я, - но...
- ...но вы считаете, что их можно объяснить и этим опровергнуть, -
сказал мистер Кирл. - Разрешите сказать вам то, что я знаю по опыту. Когда
английский суд стоит перед выбором между фактами и длинным объяснением этих
фактов, он всегда предпочитает факты, а не объяснения. Например, леди Глайд
(во избежание спора я называю этим именем даму, о которой вы пришли
говорить со мной) заявляет, что ночевала в некоем доме, а доказано будет,
что она там не ночевала. Вы объясняете это обстоятельство ее болезненным
душевным состоянием, впадая, так сказать, в метафизику. Я не говорю, что
ваше объяснение неправильно, но считаю: суд увидит в этом только
противоречие или обман и не примет во внимание никаких объяснений, которые
вы ему представите.
- Но разве нельзя терпеливо и тщательно постараться собрать новые
доказательства? - настаивал я. - У меня и мисс Голкомб есть несколько сотен
фунтов...
Он с нескрываемой жалостью посмотрел на меня и покачал головой.
- Советую вам терпеливо и тщательно обдумать все, мистер Хартрайт, -
сказал он. - Если вы правы насчет сэра Персиваля Глайда и графа Фоско
(заметьте, что я совершенно не согласен с вами), на вашем пути к новым
доказательствам вы встретитесь с непреодолимыми препятствиями. Вам придется
столкнуться с юридическими трудностями и задержками, ибо каждый пункт в
вашем деле будет систематически оспариваться. К тому времени, как мы
истратим многие тысячи вместо сотен, которые у вас есть, дело решится, по
всей вероятности, не в нашу пользу. Вопрос установления личности в тех
случаях, когда между двумя людьми существует большое сходство, - труднейшая
задача. Труднейшая, даже если нет такой путаницы, какая есть в деле, о
котором мы с вами сейчас говорим. Я, право, не вижу, каким образом можно
было бы пролить свет на эту необыкновенную историю. Допустим, женщина,
похороненная на лиммериджском кладбище, - не леди Глайд, но ведь, по вашим
словам, она была так похожа на ту, другую, что, даже если мы получим
разрешение вскрыть могилу и осмотреть тело, мы ничего не докажем. Короче,
начинать процесс бесцельно. У вас нет никаких доказательств, мистер
Хартрайт, право, никаких!
Я был убежден, что основания для процесса существуют и что правда на
нашей стороне, а потому не сдавался.
- Помимо прямого установления личности леди Глайд, разве нет других
доказательств, которые мы могли бы представить? - спросил я.
- Но у вас их нет, - возразил он. - Самым простым и убедительным из
всех доказательств было бы сравнение между датами, но, насколько я понимаю,
этого вы не можете сделать. Если бы вы могли доказать, что между датой
смерти предполагаемой леди Глайд и датой прибытия настоящей леди Глайд в
Лондон есть несоответствие, дело приняло бы совсем другой оборот, и я
первый сказал бы: "Мы победим".
- Может быть, я еще смогу установить эту дату, мистер Кирл.
- В тот день, когда вы ее установите, мистер Хартрайт, ваше дело будет
выиграно. Если сейчас у вас есть какие-либо соображения по этому поводу,
скажите мне. Посмотрим, может быть, я смогу дать вам совет.
Я задумался. Ни домоправительница, ни Лора, ни Мэриан не могли нам в
этом помочь. По всей вероятности, единственными лицами, которые знали дату
отъезда Лоры из Блекуотер-Парка, были сэр Персиваль и граф Фоско.
- В настоящее время я не знаю, каким способом установить эту дату, -
сказал я. - Не знаю, кто может знать ее, кроме графа Фоско и сэра Персиваля
Глайда...
На спокойном, внимательном лице мистера Кирла в первый раз появилась
улыбка.
- Судя по тому, какое мнение вы составили себе об этих двух
джентльменах, - сказал он, - я не думаю, что вы собираетесь обращаться за
помощью к ним? Если они завладели большой суммой денег мошенническим путем,
вряд ли они в этом сознаются.
- Их можно заставить сознаться, мистер Кирл.
- Кто сможет их заставить?
- Я.
Мы оба встали. Он внимательно, с более серьезным интересом, чем
раньше, посмотрел на меня. Я видел, что несколько удивил его.
- Вы очень решительны, - сказал он. - Без сомнения, для этого у вас
есть личные причины, я не имею права о них спрашивать. Если в будущем у вас
найдутся доказательства, могу только сказать, что я полностью к вашим
услугам и начну процесс. Но должен предупредить вас (поскольку к судебным
процессам всегда примешивается материальная заинтересованность): даже если
вы докажете, что леди Глайд жива, вряд ли можно будет вернуть ее состояние.
Итальянец, наверно, покинет страну раньше, чем процесс начнется, а денежные
затруднения сэра Персиваля достаточно серьезны, чтобы его теперешний
капитал целиком пошел на уплату кредиторам. Вы, конечно, отдаете себе
отчет...
Тут я прервал его:
- Прошу вас, не будем говорить о материальных делах леди Глайд, -
сказал я. - Я ничего не знал о них в прошлом и не знаю теперь. Мне известно
только, что она все потеряла. Вы правы, у меня есть личные причины
интересоваться ее судьбой, но эти причины не имеют никакого отношения...
Он попробовал вмешаться и объяснить. Почувствовав, что он сомневается
в моем бескорыстии, я разгорячился и продолжал, не слушая его:
- Никакой материальной заинтересованности, - сказал я, - никакой мысли
о личной выгоде нет в той услуге, которую я намереваюсь оказать леди Глайд.
Она жива, а ее, как чужую, выгнали из ее родного дома, могила ее матери
осквернена лживой надписью, гласящей о ее смерти, ее считают самозванкой, и
на свете существуют два человека, благополучно и безнаказанно здравствующие
и виновные во всем этом! В присутствии всех тех, кто шел за гробом на
подложных похоронах, дом, где она родилась, откроет перед ней двери. По
распоряжению главы ее семьи, лживую надпись на надгробном памятнике
уничтожат, а эти двое ответят за свое преступление, - ответят передо мной,
несмотря на то что правосудие, заседающее в трибунале, бессильно и не может
наказать их. Права Лоры Фэрли должны быть восстановлены. Я готов посвятить
всю свою жизнь достижению этой цели, и, если бог мне поможет, я достигну ее
и один!
Он отступил от стола и ничего не сказал. На лице его было ясно
написано, что он считает мое решение безрассудным, но понимает, что
отговаривать меня бесполезно.
- Мы оба останемся при своем мнении, мистер Кирл, - сказал я. -
Будущее покажет, кто из нас прав. А сейчас я благодарю вас за внимание, с
которым вы меня выслушали. Вы дали мне понять, что закон не может нам
помочь. У нас нет юридических доказательств, и мы недостаточно богаты,
чтобы оплатить судебные издержки. Хорошо, что мы теперь об этом знаем.
Я поклонился и пошел к двери. Он окликнул меня и отдал мне письмо,
которое в начале нашего разговора положил перед собой на стол.
- Это письмо прибыло несколько дней назад, - сказал он. - Может быть,
вы не откажете мне в любезности передать его по назначению. Прошу вас при
этом сказать мисс Голкомб о моем искреннем сожалении, что пока я не могу ей
помочь ничем, кроме совета.
Он говорил, а я смотрел на письмо. Оно было адресовано "Мисс Голкомб,
через мистера Гилмора и Кирла, Ченсери-Лейн". Почерк был мне совсем
незнаком.
Уходя, я задал ему последний вопрос:
- Не знаете ли вы, сэр Персиваль Глайд по-прежнему в Париже?
- Он вернулся в Лондон, - отвечал мистер Кирл. - По крайней мере, так
я слышал от его поверенного, которого вчера встретил.
После этого я ушел.
Покидая контору, я из предосторожности шел прямо, не оглядываясь,
чтобы не привлекать к себе внимания прохожих. Я дошел до одного из самых
малолюдных скверов в Холборне, потом сразу остановился и посмотрел назад -
за мной простирался длинный отрезок тротуара.
Двое мужчин, которые тоже остановились на углу сквера, разговаривали
друг с другом. После минутного раздумья я повернулся, чтобы пройти мимо
них. При моем приближении один из них отошел и завернул за угол. Другой
остался. Проходя мимо, я взглянул на него и сразу же узнал одного из тех,
кто следил за мной до моего отъезда из Англии.
Если бы я был свободен в своих желаниях, я бы, наверно, заговорил с
этим человеком и кончил тем, что ударил бы его. Но я должен был учесть
последствия. Если хоть однажды я публично себя скомпрометирую, тем самым я
дам оружие в руки сэру Персивалю. Оставалось только ответить на хитрость
хитростью. Я свернул на улицу, куда пошел второй человек, и, увидев, что он
спрятался в подъезде, прошел мимо него. Я не знал его в лицо и обрадовался
возможности рассмотреть его вблизи на случай будущих неприятностей. После
этого я пошел к скверу до Нью-Род. Свернув в западном направлении (оба
сыщика шли за мной по пятам), я подождал первого попавшегося кеба. Как
только кеб поравнялся со мной, я вскочил в него и приказал кучеру быстро
ехать к Хайд-Парку. Другого кеба на улице не было. Оглянувшись, я увидел,
как эти двое бросились за мной в погоню, очевидно решив добежать до стоянки
кебов. Но мы опередили их, и, когда я остановил кучера и вышел, их нигде не
было. Я прошел через весь Хайд-Парк и убедился, что за мной никто не
следит. Когда наконец я повернул к дому, прошло уже много часов, было уже
совсем темно.
Мэриан ждала меня одна в нашей крошечной гостиной. Она уговорила Лору
лечь спать, обещав показать мне ее рисунки, как только я вернусь.
Бедный, робкий набросок, такой незначительный сам по себе, но такой
трогательный по существу, стоял на столе. Его освещала единственная свеча,
которую мы могли себе позволить. Чтобы рисунок не упал, его с двух сторон
поддерживали книги. Я сел и начал смотреть на него, шепотом рассказывая
Мэриан обо всем случившемся. Перегородка, отделявшая нас от второй комнаты,
была так тонка, что до нас доносилось еле слышное дыхание спящей Лоры, и
если бы мы заговорили громко, мы могли бы разбудить ее.
Пока я рассказывал Мэриан о своем свидании с мистером Кирлом, она
слушала меня вполне спокойно. Но когда я заговорил о возвращении в Англию
сэра Персиваля и о том, что за мной следили, когда я вышел от поверенного,
ее лицо омрачилось.
- Скверные новости, Уолтер, - сказала она, - самые скверные, какие
только могли быть. Вам нечего больше сказать мне?
- У меня есть что передать вам, - отвечал я, передавая ей письмо,
врученное мне мистером Кирлом.
Она взглянула на конверт и тут же узнала почерк.
- Вы знаете, кто вам пишет? - спросил я.
- Прекрасно знаю, - отвечала она, - мне пишет граф Фоско.
С этими словами она вскрыла конверт. Щеки ее запылали, когда она
прочитала письмо, глаза гневно сверкали, когда она протянула его мне, чтобы
я прочитал письмо, в свою очередь.
В нем были следующие строки:
"Почтительнейшее восхищение - достойное меня, достойное Вас -
побуждает меня, великолепная Мэриан, во имя Вашего спокойствия сказать Вам
в утешение: не бойтесь ничего! Пусть Ваш тончайший ум подскажет Вам
необходимость оставаться в тени. Дорогая и божественная женщина, не ищите
опасной огласки. Отречение возвышенно - придерживайтесь его. Скромный
домашний уют вечно мил - пользуйтесь им. Жизненные бури не бушуют в долине
уединения - пребывайте, дражайшая леди, в этой долине.
Поступайте так - и Вам нечего будет бояться, говорю я. Никакие новые
бедствия не изранят Вашей чувствительности, - чувствительности столь же
драгоценной для меня, как моя собственная. Вам не будут больше досаждать;
прелестную подругу Вашего уединения не будут больше преследовать. Она
обрела новый приют в Вашем сердце. Бесценный приют! Я завидую ей и оставляю
ее там.
Последнее слово, последнее нежнейшее отеческое предостережение, и я
оторвусь от чарующего счастья обращаться к Вам - я закончу эти страстные
строки.
Не идите дальше, остановитесь! Не затрагивайте ничьих интересов! Не
грозите никому! Не заставляйте меня - молю! - перейти к действиям, меня,
человека действий, когда я стремлюсь только к одному: оставаться
бездейственным, сдерживать свою энергию и предприимчивость - ради Вас! Если
у Вас есть опрометчивые друзья, умерьте их прискорбный пыл. Если мистер
Хартрайт вернется в Англию, не общайтесь с ним. Я иду по своей тропе, а
Персиваль следует за мной по пятам. В тот день, когда мистер Хартрайт
пересечет эту тропу, горе ему - он конченный человек!"
Единственной подписью под этими строками была буква Ф., окруженная
затейливыми закорючками. Я швырнул письмо на стол с тем презрением, которое
к нему чувствовал.
- Он пытается запугать вас - верный признак, что он сам боится, -
сказал я.
Она была слишком женщиной, чтобы отнестись к письму, как я. Дерзкая
фамильярность его выражений возмутила ее. Когда она взглянула на меня через
стол, ее кулаки были сжаты и прежний горячий гнев зажег ее глаза и щеки.
- Уолтер! - сказала она. - Если эти двое очутятся в ваших руках и если
вы решите пощадить одного из них, пусть это будет не граф!
- Я сохраню его письмо, Мэриан, чтобы вспомнить о ваших словах, когда
настанет время.
Она пристально взглянула на меня.
- Когда настанет время, - повторила она. - Почему вы так уверены, что
оно настанет? После того, что вы слышали от мистера Кирла, после того, что
с вами было сегодня?
- Сегодняшний день не в счет, Мэриан. Все, что я сделал сегодня,
сводится к одному: я попросил другого человека сделать все за меня. Я буду
вести счет с завтрашнего дня.
- Почему?
- Потому что с завтрашнего дня я начну действовать сам.
- Каким образом?
- Я поеду в Блекуотер с первым поездом и надеюсь вернуться к ночи.
- В Блекуотер!
- Да. У меня было время для размышлений, после того как я ушел от
мистера Кирла. Его мнение совпадает с моим в одном: мы должны во что бы то
ни стало установить дату отъезда Лоры из Блекуотер-Парка в Лондон. Какого
числа это было? Единственное слабое место в заговоре и, наверно,
единственная возможность доказать, что она живой человек, заключается в
установлении этой даты.
- Иными словами, - сказала Мэриан, - это будет являться
доказательством, что Лора уехала из Блекуотер-Парка уже после того, как
доктор зарегистрировал умершую?
- Конечно.
- Почему вы предполагаете, что это могло быть после? Лора ничего не
может сказать нам о времени своего прибытия в Лондон.
- Но владелец лечебницы сказал вам, что ее, то есть Анну Катерик,
приняли в лечебницу двадцать седьмого июля. Я сомневаюсь, чтобы граф Фоско
мог прятать Лору в Лондоне, поддерживая в ней бессознательное состояние,
более чем одну ночь. Судя по всему, она выехала двадцать шестого и приехала
в Лондон к вечеру, то есть на другой день после даты своей "смерти",
которая помечена в медицинском заключении. Если мы сможем установить и
доказать это, мы выиграем наш процесс против сэра Персиваля и графа.
- Да, да, я понимаю! Но как добыть это доказательство?
- Отчет миссис Майклсон подсказывает мне два пути. Один из них -
расспросить доктора Доусона, который должен знать, какого числа он прибыл в
Блекуотер-Парк после того, как Лора уехала. Второй: расспросить всех в
гостинице, где сэр Персиваль остановился
...Поділитися у соцмережах
