Жанр: Классика
Женщина в белом
...айд лежала больная, толстая служанка (не помню ее имени) оставалась на
ночь в комнате своей госпожи. Мэриан, хотя и чувствовала себя с каждым днем
все лучше и лучше, с постели еще не вставала, за ней ухаживала мадам
Рюбель. В доме, кроме моей жены, Персиваля и меня, не было никого. Все
благоприятствовало нам. Тогда я сделал второй ход в игре.
Второй ход заключался в том, что надо было принудить леди Глайд уехать
из Блекуотера одну, без ее сестры. Если бы мы не сумели уверить ее, что
Мэриан уже уехала в Кумберленд, мы не смогли бы заставить ее добровольно
покинуть дом. Поэтому мы спрятали нашу прелестную больную в одной из
нежилых комнат Блекуотер-Парка. Под покровом ночной темноты мадам Фоско,
мадам Рюбель и я сам - Персиваль не был настолько хладнокровен, чтобы на
него можно было положиться, - проделали эту операцию. Зрелище было
чрезвычайно живописным, таинственным, драматичным. По моему приказанию
постель была вделана в раму из досок, наподобие паланкина. Нам оставалось
только поднять кровать у изголовья и в ногах и перенести больную, куда нам
угодно, не потревожив ее. В данном случае вмешательства химии не
требовалось, и ее помощь не применялась. Наша божественная Мэриан спала
глубоким, крепким сном выздоравливающего человека. Предварительно мы
распахнули все двери, через которые должны были пройти, и зажгли свечи. По
праву самого сильного я взялся за изголовье, моя жена и мадам Рюбель
держали кровать в ногах. Я нес эту неизмеримо драгоценную ношу с
материнской нежностью, с отеческой заботливостью. Где тот современный
Рембрандт, который смог бы передать на полотне нашу полунощную процессию?
Увы, искусство! Увы, живописнейшее зрелище! Современного Рембрандта нет...
На следующее утро я и моя жена уехали в Лондон, оставив Мэриан в
спокойном уединении необитаемой части дома на попечении мадам Рюбель,
которая любезно согласилась разделить темницу своей пациентки на два-три
дня. Перед отъездом я передал в руки Персиваля письмо мистера Фэрли, в
котором он приглашал к себе свою племянницу Лору (рекомендуя ей на пути
переночевать в доме ее тетушки), с тем чтобы Персиваль показал его леди
Глайд, когда получит от меня соответствующие указания. Кроме того, я взял
от Персиваля адрес лечебницы, где содержалась в прошлом Анна Катерик, и
письмо от него же к директору лечебницы. Сэр Персиваль уведомлял этого
джентльмена о возвращении убежавшей пациентки под его медицинское крыло.
Во время последней моей поездки в столицу я договорился о том, что
наша скромная резиденция будет готова ко дню нашего приезда. В связи с этой
мудрой предусмотрительностью мы смогли в тот же день сделать третий ход в
игре - добыть Анну Катерик.
Даты играют здесь очень важную роль. Я олицетворяю собой две
противоположности: я человек чувства и человек дела. Нужные мне даты я
всегда знаю наизусть.
В среду 24 июля 1850 года я послал мою жену в кебе к миссис Клеменс,
чтобы убрать эту последнюю с дороги. Для этого моей жене было достаточно
объявить ей, что леди Глайд находится в Лондоне. Миссис Клеменс села в кеб,
где и осталась, а моя жена под предлогом, что ей необходимо сделать
кое-какие покупки, спокойно вернулась в Сент-Джонз-Вуд - ждать свою гостью.
Надо ли упоминать о том, что прислугу предупредили о скором прибытии леди
Глайд?
В это время я поехал к Анне Катерик с запиской, в которой говорилось,
что леди Глайд, оставив у себя миссис Клеменс, просит Анну немедленно
приехать к ней в сопровождении доброго джентльмена - он ждет ее внизу; он
тот самый человек, который спас ее от сэра Персиваля в Хемпшире. Добрый
джентльмен отослал эту записку с мальчиком-рассыльным и подождал внизу. В
ту же минуту, как Анна вышла из дому, этот превосходный человек открыл
перед ней дверцы кареты, усадил ее туда и увез.
(Разрешите мне заметить здесь мимоходом, как все это интересно!)
По дороге в Сент-Джонз-Вуд моя спутница не обнаруживала никаких
признаков тревоги. При желании я могу быть заботливым, как отец, - на этот
раз я был усиленно заботлив. Кроме того, у меня было чем завоевать ее
полное доверие. Разве не я сделал лекарство, облегчившее ее страдания,
разве не я предупредил ее об опасности, грозившей ей со стороны сэра
Персиваля? Возможно, я немного перестарался, возможно, недооценил
общеизвестной проницательности и природного чутья людей умственно отсталых,
но, к сожалению, мне не удалось в достаточной мере подготовить Анну к
разочарованию, ожидавшему ее в моем доме. Когда я ввел ее в гостиную и она
увидела, что там никого нет, кроме мадам Фоско, с которой она была
незнакома, она проявила сильнейшие признаки нервного возбуждения. Она
почуяла в воздухе опасность, как собака чует нюхом присутствие невидимого
человека. Испуг ее был беспричинным и внезапным. Мои уговоры были
напрасными. Может быть, я сумел бы рассеять ее страхи, но серьезная болезнь
сердца, от которой она давно страдала, была мне не подвластна. К моему
невыразимому ужасу, у нее начались конвульсии, что могло привести к
мгновенной смерти!
Послали за ближайшим врачом. Ему сказали, что помощь его требовалась
неожиданно занемогшей леди Глайд. Я с бесконечным облегчением увидел, что
доктор - знающий человек. Описав ему мою больную гостью как особу со слабым
интеллектом, подверженную бредовым идеям, я условился, что ухаживать за ней
будет только моя жена. Бедняжка Анна, однако, была настолько больна, что
можно было не опасаться излишней разговорчивости с ее стороны. Одного я
теперь боялся: самозванная леди Глайд могла умереть раньше, чем настоящая
леди Глайд прибудет в Лондон.
Наутро я написал мадам Рюбель, чтобы она встретилась со мной в Лондоне
в пятницу 26 июля в доме своего мужа. Я написал также Персивалю. Он должен
был передать своей жене приглашение ее дядюшки; уверить ее, что Мэриан уже
уехала в Лондон, и отправить леди Глайд в город с дневным поездом, -
обязательно 26-го числа. После некоторого раздумья я почувствовал
необходимость ввиду состояния здоровья Анны Катерик ускорить события и
иметь леди Глайд под рукой раньше, чем я предполагал вначале. Какие еще
шаги мог я предпринять? В моем до ужаса шатком положении мне оставалось
только возложить надежды на счастливый случай и доктора. Мое волнение
выразилось в трогательных восклицаниях - у меня хватило самообладания
сочетать их с именем "леди Глайд". Но во всех других отношениях слава Фоско
в этот памятный день померкла.
Анна провела неспокойную ночь, проснулась сильно ослабевшая, но
позднее, днем, почувствовала себя гораздо лучше. Мое безотказное
присутствие духа воскресло вместе с нею. Ответы Персиваля и мадам Рюбель я
мог получить только завтра, то есть утром 26 июля. Уверенный, что они в
точности выполнят мои указания, - если, конечно, им не помешает
какая-нибудь непредвиденная случайность, - я пошел заказать экипаж, чтобы
на следующий день встретить леди Глайд на вокзале, и приказал послать за
мной карету 26 июля в два часа дня. После того как я своими глазами
убедился, что заказ внесен в книгу, я пошел условиться о некоторых деталях
с месье Рюбелем. Я обеспечил также услуги двух джентльменов, которые могли
дать нужные медицинские свидетельства об умопомешательстве. Одного из них
знал лично я, другого знал месье Рюбель. Оба эти джентльмена были людьми
умными, оба стояли выше узких предрассудков, оба временно нуждались в
презренном металле, оба верили в меня.
Был шестой час, когда я наконец отправился домой, подготовив все
необходимое для завтрашней встречи. Когда я вернулся, Анна Катерик уже была
мертва. Умерла 25-го, а леди Глайд должна была приехать только завтра -
26-го!
Я был потрясен. Задумайтесь над этим - Фоско был потрясен!
Отступать было поздно. Еще до моего возвращения домой доктор заботливо
постарался избавить меня от хлопот и собственноручно зарегистрировал смерть
Анны Катерик, проставив именно то число, когда это произошло. В моем
грандиозном плане, до сих пор безупречном, было теперь уязвимое место.
Никакие меры не могли изменить роковое происшествие 25 июля. Но я с
непоколебимым мужеством смотрел в лицо будущему. Дело касалось интересов
Персиваля (и моих), игра стоила свеч, игру надо было довести до конца.
Призвав на помощь свое нерушимое самообладание, я ее доиграл.
Утром 26-го я получил письмо Персиваля, извещавшее меня о приезде его
жены с дневным поездом. Мадам Рюбель написала, что приедет вечером. В три
часа я поехал на вокзал встречать живую леди Глайд, в то время как мертвая
леди Глайд лежала в моем доме. Под сиденьем кареты находилась одежда Анны
Катерик, в которой она прибыла в мой дом. Сия одежда предназначалась для
того, чтобы помочь воскресить ту, которая умерла, в лице той, которая
здравствовала. Вот драматическое положение! Я предлагаю его подрастающим
писателям Англии! Я предлагаю его, как до сих пор не использованное, вконец
исписавшимся драматургам Франции!
Леди Глайд приехала. На вокзале была масса народу, обычная вокзальная
сутолока грозила промедлением, крайне нежелательным, - среди пассажиров
могли встретиться знакомые. Когда мы сели в карету, первый вопрос леди
Глайд относился к состоянию здоровья ее сестры. Я выдумал самые
успокоительные новости и уверил ее, что она увидит свою сестру в моем доме.
На этот раз "мой дом" находился близ Лестер-Сквера, в нем жил месье Рюбель,
который и встретил нас в холле.
Я провел мою гостью наверх, в комнату, которая выходила во двор; внизу
уже ждали два джентльмена, чтобы осмотреть пациентку и выдать необходимое
медицинское свидетельство. Успокоив леди Глайд по поводу ее сестры, я
представил ей поочередно моих медицинских друзей. Они выполнили необходимые
формальности быстро, разумно, добросовестно. Как только они удалились, я
вошел в комнату и сразу же ускорил события, известив бедняжку о плохом
состоянии здоровья мисс Голкомб.
Это дало желаемые результаты. Леди Глайд разволновалась, ей стало
дурно. Во второй, и в последний, раз я призвал в помощь себе науку.
Лекарственная вода и лекарственная нюхательная соль избавили ее от всех
дальнейших волнений и хлопот. Последующая доза вечером обеспечила ей
умиротворяющее блаженство хорошего, крепкого сна. Мадам Рюбель приехала
вовремя, чтобы уложить леди Глайд в постель. Ее собственную одежду сняли и
утром заменили одеждой Анны Катерик, с соблюдением всех правил приличия,
высоконравственными руками самой мадам Рюбель. В продолжение всего дня я
поддерживал в нашей пациентке полубессознательное состояние, пока умелая
помощь моих медицинских друзей не помогла мне раньше, чем я ожидал,
получить ордер, необходимый для ее водворения в лечебницу. Вечером 27 июля
мадам Рюбель и я отвезли нашу воскресшую Анну Катерик в сумасшедший дом. Ее
встретили с изумлением, но без всяких подозрений благодаря свидетельству
двух врачей, письму Персиваля, удивительному сходству, одежде и временному
помрачению ее умственных способностей.
Я сразу же вернулся оттуда домой, чтобы помочь мадам Фоско с
приготовлениями к похоронам мнимой леди Глайд. Одежда и вещи подлинной леди
Глайд оставались у меня. Они были отправлены в Кумберленд при перевозке
тела на лиммериджское кладбище. Облаченный в глубокий траур, я с присущим
мне достоинством присутствовал при погребении.
Мой отчет об этих достопримечательных событиях, написанный мною при
столь достопримечательных обстоятельствах, на этом заканчивается. Небольшие
меры предосторожности, предпринятые мною в сношениях с Лиммериджем, уже
известны, так же как потрясающий успех моего замысла и весьма веские
материальные результаты, увенчавшие этот успех. Мне остается только с
полной убежденностью добавить, что единственное слабое место в моей затее
никогда не было бы обнаружено, если б в сердце моем не было единственной
моей слабости... Только мое роковое преклонение перед Мэриан побудило меня
не вмешаться, когда она устроила побег своей сестры. Я пошел на этот риск,
зная, что личность леди Глайд никогда не сможет быть установлена. Если бы
Мэриан или Хартрайт попытались добиться этого официальным путем, их
заподозрили бы в отъявленном мошенничестве с корыстными целями, им никогда
не поверили бы, они были бы бессильны нанести удар моим интересам и
публично разоблачить тайну Персиваля. Я слепо рискнул - и не вмешался. Это
было моей первой ошибкой. После того как Персиваль пал жертвой собственного
упрямства и горячности, вторая моя ошибка заключалась в том, что я, к
глубокому моему прискорбию, позволил леди Глайд вторично избежать
сумасшедшего дома, а мистеру Хартрайту - уйти от меня. В эту критическую
минуту Фоско изменил самому себе. Прискорбная и столь нехарактерная для
него ошибка! Причина этой ошибки, погребенная на самом дне моего сердца,
кроется в Мэриан Голкомб - первой и последней слабости в жизни Фоско!
В зрелом, шестидесятилетнем возрасте я громогласно делаю это
беспримерное признание. Юноши, я взываю к вашему сочувствию! Девушки, я
надеюсь на ваши слезы!
Еще одно слово, и я перестану приковывать к себе внимание читателя
(напряженно сосредоточенное на мне).
Моим безошибочным инстинктом я угадываю, что у людей с пытливым умом
должны возникнуть три неизбежных вопроса. Задавайте их мне - я отвечу!
Первый вопрос. В чем секрет самоотверженной преданности мадам Фоско,
неустанно радевшей об исполнении моих самых дерзких желаний, постоянно
способствующей осуществлению моих глубочайших замыслов? Ответ прост:
отнесите это за счет моего собственного характера. В свою очередь, я
спрашиваю: был ли во всей мировой истории человек, подобный мне, за спиной
у которого не стояла бы женщина, бестрепетно заклавшая себя на его
жизненном алтаре? Но, памятуя, что пишу сейчас в Англии, памятуя, что
сочетался браком в Англии, я спрашиваю: разве по законам этой страны
замужняя женщина имеет право на собственные принципы, отличные от принципов
своего мужа? Нет! По законам этой страны она обязана любить и почитать его,
а также повиноваться ему беспрекословно! Моя жена именно так и делала. Я
говорю об этом с точки зрения высокой морали, я торжественно провозглашаю,
что она неукоснительно исполняла свой супружеский долг. Умолкни, клевета!
Жены Англии, склоните головы перед мадам Фоско!
Вопрос второй. Как бы я поступил, если бы Анна Катерик не умерла?
Тогда я помог бы обессиленной и обездоленной Природе найти вечное
успокоение. Я открыл бы двери темницы, в которой томилась ее жизнь, и
предоставил бы узнице, неизлечимой как умственно, так и физически, найти
радостное избавление.
Вопрос третий. Если нелицеприятно и хладнокровно разобраться во всех
вышеописанных обстоятельствах, заслуживает ли мое поведение серьезного
порицания? Тысячу раз нет! Разве я не старался тщательно избежать гнусною
позора бесполезного преступления? С моими широкими познаниями в химии я мог
бы помочь леди Глайд перейти в лучший мир. Не посчитавшись с собственными
чрезвычайными неудобствами, я следовал по пути, подсказанному мне моей
изобретательностью, моей гуманностью, моей осторожностью: вместо того чтобы
отнять у нее жизнь, я отнял у нее имя. Судите меня, приняв во внимание, что
я мог бы совершить. Каким сравнительно невинным, каким почти что
добродетельным я оказался в действительности!
Я известил всех вначале, что этот рассказ будет представлять собою
неповторимый документ. Он полностью оправдал мои ожидания. Примите эти
пылкие строки - мой последний дар стране, которую я покидаю навеки. Они
достойны этой минуты, они достойны
Фоско.
¶РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ УОЛТЕР ХАРТРАЙТ§
¶I§
Когда я закончил чтение манускрипта графа, полчаса, которые я должен
был пробыть на Форест-Род, уже истекли. Месье Рюбель взглянул на часы и
поклонился. Я немедленно встал и ушел, оставив агента одного в покинутом
доме. Я никогда больше его не видел, никогда больше не слышал ни о нем, ни
о его жене. Появившись из темных закоулков лжи и преступления, они
крадучись пересекли нам путь и скрылись навсегда в тех же темных закоулках.
Через четверть часа я был дома.
В нескольких словах я рассказал Лоре и Мэриан, чем кончилась моя
отчаянная попытка, и предупредил их о событии, которое ожидало нас в
ближайшие дни. Подробности моего рассказа я отложил на вечер, а сам
поспешил повидать того человека, которому граф Фоско заказал экипаж для
встречи Лоры.
Указанный графом адрес привел меня к конюшням в четверти мили от
Форест-Род. Хозяин извозчичьей биржи оказался вежливым пожилым человеком.
Когда я объяснил ему, что в силу важных семейных причин прошу разрешения
просмотреть книгу заказов для подтверждения одной даты, он охотно
согласился на это. Принесли книгу. Под датой "26 июля 1850 года" стояло:
"Карета графа Фоско, Форест-Род Э 5, к двум часам - Джон Оэн".
Мне сказали, что Джон Оэн - имя кучера, правившего в тот день каретой.
По моей просьбе за ним немедленно послали на конюшенный двор, где он
сегодня работал.
- Не помните ли вы джентльмена, которого вы везли с Форест-Род на
вокзал Ватерлоо в июле прошлого года? - спросил я его.
- Нет, сэр, - сказал кучер, - что-то не припоминаю.
- А может быть, все-таки припомните? Он был иностранец, очень высокий
и чрезвычайно толстый.
Лицо кучера прояснилось:
- Ну как же, сэр! Самый толстый из всех, кого я видел, и самый грузный
из всех, кого я возил. Да, да, сэр, я отлично помню! Мы действительно
поехали на вокзал именно с Форест-Род. В окне его дома еще визжал попугай.
Джентльмен страшно торопился с багажом леди и хорошо заплатил мне за то,
что я быстро получил ее вещи.
Получил ее вещи! Я вспомнил слова Лоры о том, что с графом был еще
какой-то человек, который нес ее вещи. Это и был тот самый человек.
- А леди вы видели? - спросил я. - Какая она была из себя? Молодая или
старая?
- Право, сэр, была такая толпа и такая давка, что я не очень хорошо
помню эту леди. Ничего не могу припомнить о ней, кроме ее имени.
- Вы помните ее имя!
- Да, сэр. Ее звали леди Глайд.
- Как же вы это запомнили, а как она выглядела - забыли?
Кучер ухмыльнулся и в замешательстве переступил с ноги на ногу.
- Сказать по правде, сэр, я незадолго до этого женился, и фамилия моей
жены, пока она не сменила ее на мою, была такая же, как у леди, только
просто Глайд, сэр, - сказал кучер. - Сама леди назвала свое имя. "Ваше имя
на сундуках, мэм?" - спросил я. "Да, - говорит она. - Моя фамилия
проставлена на багаже - леди Глайд". - "Вот как! - думаю я. - Я никогда не
запоминаю всякие знатные фамилии, но эта мне хорошо знакома". А насчет
того, когда это было - год назад или нет, - вот этого не помню, сэр. Но
могу под присягой показать про толстого джентльмена и про фамилию леди.
То, что он не помнил, какого числа он ездил на вокзал, было
несущественно - число было проставлено черным по белому в книге заказов его
хозяина. Я понял, что теперь в моих руках те простые, ясные факты, с
помощью которых я могу одним ударом доказать несостоятельность заговора
графа. Не колеблясь ни минуты, я отвел хозяина в сторону и рассказал ему,
какую важную роль сыграла его книга заказов и свидетельство кучера.
Условившись возместить ему убыток, если кучеру придется уехать со мной дня
на два, на три, я снял копию с заказа графа, точность которой
засвидетельствовал сам хозяин. С Джоном Оэном я условился, что он будет в
моем распоряжении в течение трех дней или дольше, если это понадобится.
Теперь у меня были все нужные мне бумаги вместе с медицинским
свидетельством о смерти и письмом сэра Персиваля.
С этими письменными доказательствами и с устным ответом кучера я
направился к конторе мистера Кирла. Я хотел рассказать ему, во-первых, обо
всем, что я сделал; во-вторых, предупредить его о моем намерении повезти
мою жену завтра в Лиммеридж, с тем чтобы ее публично признали в доме ее
дяди. Я считал, что мистер Кирл должен сам решить, поедет ли он с нами как
поверенный мистера Фэрли, чтобы в интересах семьи присутствовать при этом
событии.
Я не стану рассказывать об удивлении мистера Кирла и о том, как он
отозвался о моем поведении во время расследования. Необходимо только
отметить, что он сразу же решил сопровождать нас в Кумберленд.
Мы поехали туда рано утром на следующий же день. Лора, Мэриан, мистер
Кирл и я - в одном купе, а Джон Оэн с клерком мистера Кирла - в другом.
Приехав в Лиммеридж, мы сначала отправились на ферму Тодда. У меня было
твердое намерение ввести Лору в дом ее дяди только после того, как он
признает ее своей племянницей. Я предоставил Мэриан договориться с миссис
Тодд (которая не могла прийти в себя от изумления) о том, где они
разместятся на ночь; условился с ее мужем, что Джона Оэна гостеприимно
приютят у себя рабочие фермы, а затем мы с мистером Кирлом пошли в
Лиммеридж.
Мне не хочется подробно описывать наше свидание с мистером Фэрли, ибо
даже вспоминать об этой сцене мне противно. Скажу только, что я добился
своего. Мистер Фэрли пытался вести себя с нами в обычной для него манере.
Мы оставили без внимания его вежливую наглость в начале нашего разговора.
Мы выслушали без сочувствия его последующие уверения, что разоблачение этой
истории буквально убило его. Под конец он хныкал и ныл, как капризный
ребенок. Откуда мог он знать, что его племянница жива, когда ему сказали,
что она умерла? Он с удовольствием примет дорогую Лору, если только мы
дадим ему время немного прийти в себя. Мы хотим уморить его, свести его в
могилу? Нет? Тогда зачем торопить его? Он повторял свои возражения на
всевозможные лады, пока я решительно не поставил его перед неизбежным
выбором: либо он признает свою племянницу теперь, либо ему впоследствии
придется проделать это публично - в зале судебного заседания. Мистер Кирл,
к которому он обратился за помощью, твердо сказал ему, что он должен решить
этот вопрос сию же минуту. Как этого и надо было ожидать, он выбрал то, от
чего можно было поскорее отделаться, - с внезапным приливом энергии он
возвестил, что не в силах больше слушать нас и что мы можем поступать, как
нам заблагорассудится.
Мистер Кирл и я сразу же пошли вниз и договорились о письменном
приглашении всем жителям Лиммериджа, которые присутствовали на подложных
похоронах. Мы пригласили их от имени мистера Фэрли прийти завтра в его дом.
Затем мы написали каменщику, изготовлявшему надгробные памятники, с
просьбой прислать человека на кладбище Лиммериджа для того, чтобы стереть
одну из надписей. Мистер Кирл ночевал в доме, он взял на себя труд обязать
мистера Фэрли подписаться под этими приглашениями после того, как они будут
ему прочтены.
Вернувшись на ферму, я посвятил остаток дня написанию ясного, краткого
отчета о самом преступлении и о тех фактах, которые его разоблачали; отчет
свой я представил на одобрение мистеру Кирлу, прежде чем прочитать его
публично. Мы условились, в каком порядке - по мере прочтения документа -
будут представлены доказательства нашей правоты. Когда мы покончили с этим,
мистер Кирл заговорил со мной о материальных делах Лоры. Не зная и не желая
знать о них ничего, но сомневаясь в том, что мистер Кирл, как деловой
человек, одобрит мое равнодушное отношение к наследству, доставшемуся мадам
Фоско, я попросил мистера Кирла простить меня, если я уклонюсь от разговора
на эту тему. Я мог искренне сказать ему, что мы никогда не говорим об этом
между собой и избегаем обсуждать с посторонними, ибо все это связано со
слишком глубокими потрясениями и горестями в прошлом.
К вечеру я сделал последнее, что мне оставалось, - я переписал лживую
надгробную надпись, пока она еще не была стерта.
Настал день - наконец-то настал день, когда Лора снова вошла в свой
родной дом в Лиммеридже! Все, кто собрались в столовой, встали с мест,
когда Мэриан и я ввели ее. Шепот удивления пробежал по толпе при виде ее.
Мистер Фэрли по моему настоянию также присутствовал. Мистер Кирл стоял
возле него. За мистером Фэрли стоял его камердинер, держа наготове флакон с
нюхательной солью в одной руке и белоснежный носовой платок, пропитанный
одеколоном, - в другой.
Я во всеуслышание попросил мистера Фэрли подтвердить, что действую от
его имени и по его просьбе. С помощью мистера Кирла и своего камердинера он
встал на ноги и обратился к присутствующим с такими словами:
- Разрешите представить вам мистера Хартрайта. Я немощный инвалид, как
вам известно, и он так любезен, что будет говорить за меня. Все это
чрезвычайно утомительно. Выслушайте его и не шумите, прошу! - С этими
словами он медленно опустился в кресло и спрятался за своим надушенным
носовым платком.
После нескольких вступительных сл
...Закладка в соц.сетях
