Жанр: Классика
Женщина в белом
...ился, он был не способен давать какие-либо
показания. Он мог только с совершенно растерянным видом заявить, что в
ночь, когда произошел пожар, ему было приказано ждать на лужайке; он ничего
больше не знает, кроме того, что покойный был его хозяином.
У меня создалось впечатление, что с его помощью (в чем он был не
виноват, ибо, конечно, не был посвящен в подробности) установили отсутствие
причетника в доме, а затем ему приказали ждать неподалеку от церкви (не
приближаясь, однако, к ризнице); он должен был помочь хозяину справиться со
мной в случае, если б я, избежав нападения на дороге, встретился с сэром
Персивалем. Необходимо прибавить, что от лакея так никогда ничего и не
добились. Медицинской экспертизой было установлено, что в результате пожара
и гибели хозяина его умственные способности серьезно расстроены. Во время
следующего судебного заседания он по-прежнему не мог дать никаких
удовлетворительных показаний, и очень возможно - не оправился от этого
потрясения и по сей день.
Я вернулся в отель в Уэлмингаме в подавленном настроении, усталый и
измученный всем, что произошло. Я был не в силах слушать местные сплетни о
судебном дознании и отвечать на вопросы, которые мне задавали посетители
ресторана при гостинице. Покончив с моим скромным обедом, я удалился в мою
каморку под чердаком, чтобы немного отдохнуть и подумать на свободе о Лоре
и Мэриан.
Если б я был богаче, я бы в тот же вечер съездил в Лондон, чтобы
поглядеть на моих дорогих и любимых. Но завтра я должен был присутствовать
на судебном заседании (на случай, если мои показания еще понадобятся), а
главное, мне надо было обязательно предстать перед мировым судьей в
Нолсбери. Наши скромные средства уже истощились, а сомнительное будущее -
теперь еще более сомнительное, чем когда-либо, - заставляло меня опасаться
лишних расходов и не разрешало мне съездить в Лондон и обратно даже по
недорогому билету второго класса.
На следующий день после судебного следствия я был предоставлен самому
себе. Я начал утро с того, что пошел, как обычно, на почту за письмом
Мэриан. Оно ждало меня и было бодрым и жизнерадостным. Я с благодарностью
прочитал письмо и с облегченным сердцем направился в Старый Уэлмингам,
чтобы взглянуть на пожарище при дневном свете.
Какие перемены ждали меня, когда я туда пришел!
На всех путях нашего непонятного мира обычное и необычайное идут рука
об руку. Любые катастрофы всегда сопровождаются самыми обыденными, подчас
смешными подробностями. Когда я подошел к церкви, лишь вытоптанные дорожки
маленького кладбища свидетельствовали о недавнем пожарище и гибели
человека. Двери ризницы были наскоро заколочены досками. На досках были уже
намалеваны грубые карикатуры. Деревенские мальчишки с криками ссорились за
лучшую дырочку, чтобы поглядеть внутрь. На том самом месте, где я стоял
вчера, когда из пылающей ризницы до меня донесся исступленный крик о
помощи, на том самом месте, где лакей в ужасе упал на колени, сегодня стая
кур хлопотливо рылась в земле в поисках дождевых червей. А на земле, у моих
ног, там, где накануне опустили страшную ношу, стояла сейчас миска с обедом
какого-то рабочего, и его верный сторож - пес - тявкал на меня за то, что я
стою слишком близко к собственности его хозяина. Старый причетник, праздно
наблюдавший за неспешными работами по ремонту церкви, мог говорить только
на одну тему, интересовавшую его: как избежать ответственности за
случившееся. Одна из деревенских жительниц, чье бледное от ужаса лицо
запомнилось мне, когда мы отдирали балку, пересмеивалась сейчас с другой
женщиной над старым корытом с грязным бельем. Нет в смертных настоящей
серьезности! Сам Соломон* во всей своей славе был всего только Соломоном,
не лишенным тех обычных слабостей, которые присущи каждому из нас.
______________
* Соломон - царь израильский, живший приблизительно за тысячу лет до
нашей эры. Славился своей мудростью, а также великолепием своих храмов и
дворцов.
Когда я уходил, мысли мои снова вернулись к тому, о чем я уже думал:
надежда установить личность Лоры путем признания сэра Персиваля не могла
теперь осуществиться. Он умер - с ним погибло то, что составляло цель всех
моих стремлений и надежд.
Но, может быть, теперешнее положение вещей следовало рассматривать с
другой, более правильной точки зрения?
Предположим, он остался бы в живых - что изменилось бы от этого? Мог
ли я - даже во имя Лоры - пригрозить ему публичным разоблачением его тайны,
когда я выяснил, что преступление сэра Персиваля состояло в том, что он
присвоил себе права другого человека? Мог ли я ценой моего молчания
предложить ему сознаться в заговоре против Лоры, когда я знал, что в
результате моего молчания настоящий наследник лишен законно перешедшего ему
по наследству поместья, а также принадлежащего ему по праву титула и
звания? Нет! Если б сэр Персиваль был жив, его тайна, от которой, не зная
ее подлинной сути, я так много ждал, не была бы моей. Я не имел права ни
умолчать о ней, ни обнародовать ее, - даже во имя восстановления попранных
прав Лоры. Из простой честности я был обязан немедленно отправиться к тому
незнакомому мне человеку, чьи наследство и титул были похищены сэром
Персивалем. Я был обязан отказаться от моей победы, полностью передав ее в
руки тому незнакомцу. И снова очутился бы лицом к лицу с прежними
трудностями, так же как стоял перед ними сейчас! Мне предстояло бороться
дальше. Я был готов к этому.
В Уэлмингам я вернулся несколько успокоенный, чувствуя еще большую
уверенность в своих силах, чем раньше, и с непоколебимым решением довести
дело до конца.
На пути в гостиницу я прошел через сквер, где жила миссис Катерик. Не
зайти ли к ней и не повидать ли ее? Нет. Неожиданная весть о смерти сэра
Персиваля уже донеслась до нее несколько часов назад. Местные утренние
газеты напечатали подробный отчет о судебном дознании - ничего нового к
тому, что она уже знала, я прибавить не мог. У меня пропало желание, чтобы
она проговорилась. Мне припомнилось, какая ненависть промелькнула на ее
лице, когда она сказала: "Я не жду никаких вестей о сэре Персивале, кроме
вести о его смерти". Я припомнил, с каким скрытым интересом она
разглядывала меня, когда я собрался уходить. И какое-то чувство глубоко в
моем сердце - я знал, что чувство это правильное, - делало для меня новую
встречу с ней немыслимой. Я свернул на другую улицу, в сторону от сквера и
пошел прямо к себе в отель.
Когда несколько часов спустя я сидел в ресторации, ко мне подошел
слуга и подал письмо, адресованное на мое имя. Мне сказали, что в сумерки,
как раз перед тем, как зажглись газовые фонари, его принесла какая-то
женщина. Прежде чем могли заговорить с ней или разглядеть ее, она ушла, не
сказав ни слова.
Я распечатал письмо. Ни числа, ни подписи на нем не было. Почерк был
явно измененный. Но, не прочитав и первой строчки, я понял, что писала
миссис Катерик.
Я переписал письмо дословно. Вот оно.
¶РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ МИССИС КАТЕРИК§
Сэр, Вы не вернулись, как обещали. Но я уже знаю вчерашнюю новость и
пишу, чтобы уведомить Вас об этом. Заметили ли Вы что-нибудь особенное в
моем лице, когда уходили? Я тогда думала про себя: не настал ли наконец
день его погибели - и не Вы ли тот избранный, через которого он погибнет?
Так оно и случилось.
Как я слышала, Вы были настолько малодушны, что пытались спасти его.
Если б Вам это удалось, я считала бы Вас своим врагом. Вам это не удалось,
и я считаю Вас своим другом. Ваши расспросы спугнули его, и он забрался
ночью в ризницу. Ваши расспросы, без Вашего ведома и против Вашего желания,
послужили делу моей ненависти и утолили мою многолетнюю жажду мести.
Благодарю Вас, сэр, хотя Вы и не нуждаетесь в моей благодарности.
Я чувствую себя обязанной человеку, свершившему это. Чем я могу
отплатить Вам? Если бы я была еще молода, я сказала бы Вам: "Приходите,
обнимите и поцелуйте меня, если хотите". Я пошла бы даже на это - и Вы бы
не отказались от меня, сэр, нет, не отказались бы лет двадцать назад. Но
теперь я уже старая женщина. Что ж! Я удовлетворю Ваше любопытство и
отблагодарю Вас таким путем. Когда Вы приходили ко мне, Вам чрезвычайно
хотелось узнать кое-что из моих личных дел - личных моих дел, о которых при
всей Вашей проницательности Вы никогда не могли бы узнать без моей помощи,
личных моих дел, о которых Вам ничего не известно даже сейчас. Вы их
узнаете, Ваша любознательность будет удовлетворена. Я постараюсь сделать
все, что в моих силах, чтобы угодить Вам и доставить удовольствие, мой
достойный уважения молодой друг!
Вы, наверно, были еще маленьким мальчиком в 1827 году. А я была в то
время красивой молодой женщиной и жила в Старом Уэлмингаме. Я была замужем
за жалким глупцом. А также имела честь быть знакомой (неважно, каким
образом) с неким джентльменом (неважно, с кем). Я не назову его. Зачем?
Имя, которое он носил, не принадлежало ему. У него никогда не было имени:
теперь Вы знаете это так же хорошо, как и я.
Лучше я расскажу Вам, как он добился моего расположения. У меня всегда
были вкусы настоящей леди, и он потворствовал им - иными словами, он
восхищался мной и делал мне подарки. Ни одна женщина не может устоять перед
восхищением и подарками, особенно перед подарками. Конечно, в том случае,
если эти подарки именно такие, как ей хочется. Он был достаточно
сообразителен, чтобы понимать это. Большинство мужчин это понимают.
Естественно, он хотел чего-то взамен, как и все мужчины. И как Вы думаете -
чего бы? Сущей безделицы: всего только ключа от ризницы нашей старой
приходской церкви да ключа от шкафа, который там стоял, но так, чтобы мой
муж ничего об этом не знал. Когда я спросила, почему он хочет, чтобы я
достала ему ключи таким скрытым путем, он, конечно, солгал мне. Он мог бы и
не лгать - я все равно ему не поверила. Но мне нравились его подарки, и мне
хотелось получать их и в дальнейшем. Вот я и достала ему ключи по секрету
от мужа и стала наблюдать за ним по секрету от него самого. Один раз,
другой, третий, а на четвертый я его накрыла с поличным.
Я никогда не была сверхщепетильной в делах, которые меня не касались,
и мне было решительно все равно, что в своих интересах он прибавил еще одну
свадьбу к другим свадьбам, записанным в метрическую книгу.
Конечно, я знала, что это нехорошо, но мне-то ведь от этого никакого
вреда не было, поэтому не стоило поднимать из-за этого шумиху. А у меня уже
были золотые часы с цепочкой, не первые, - и он обещал мне часы из Лондона
только за день до того. Это были уже третьи часы, и самые лучшие. Если б я
знала, как закон смотрит на подобное преступление и как закон его карает, я
бы, конечно, позаботилась о себе как должно и сразу выдала бы его. Но я
ничего не знала и мечтала о золотых часах. Я поставила только одно условие:
он должен мне все рассказать. Его дела интересовали меня тогда не меньше,
чем мои дела интересуют Вас теперь. Он согласился на мое условие, почему -
Вы сейчас узнаете.
Вот что я от него услышала, хотя он не очень-то охотно рассказывал об
этом. Кое-что я вытянула из него уговорами, кое-что настойчивыми вопросами.
Мне хотелось знать всю правду, и, по-моему, я ее знаю.
Он знал не больше, чем другие, о том, как обстоят дела между его отцом
и матерью, пока мать его не умерла. Тогда отец во всем ему признался и
обещал сделать для сына все что мог. Он умер, ничего не сделав - не оставив
даже завещания. Сын (кто его осудит за это?) позаботился о себе сам. Он
сразу же приехал в Англию и вступил во владение имениями. Никто не
заподозрил, что он не имеет на это никакого права, никто не сказал ему
"нет". Его отец с матерью всегда жили, как муж с женой, - никто из тех
немногих, кто был знаком с ними, не подозревал, что они не женаты.
Настоящим наследником (если б правда была обнаружена) являлся дальний
родственник его отца, которому и в голову не приходило, что он может быть
наследником. Когда отец "того" умер, он плавал в каких-то океанах. Пока что
мой знакомый не встретился ни с какими затруднениями - он вступил во
владение наследством, будто так и полагалось. Но заложить свое имение он не
мог. Это было не так-то просто. От него требовались две вещи: одна -
метрическое свидетельство о его рождении, а вторая - свидетельство о браке
его родителей. Метрическое свидетельство о рождении было легко достать - он
родился за границей, и метрика у него была в полном порядке. Второе было
труднее, это и привело его в Старый Уэлмингам.
Он поехал бы вместо Старого Уэлмингама в Нолсбери, если б не одно
соображение. Его мать жила там до того, как познакомилась с его отцом. Она
проживала под своей девичьей фамилией, а на самом деле была уже замужем, в
Ирландии, где ее муж всячески ее обижал, а потом и вовсе бросил - ушел к
другой женщине. Это все правда - сэр Феликс сам сказал своему сыну, что
только по этой причине он и не мог жениться на его матери. Вы, наверно,
удивляетесь, почему сын, зная, что его родители познакомились в Нолсбери,
не сыграл штуку с метрической книгой в той церкви, где его родителям
полагалось бы обвенчаться. Но дело в том, что священник, который служил в
церкви в Нолсбери еще в 1803 году (когда его родители должны были бы
пожениться, чтобы их брак совпадал с его метрикой о рождении), был еще жив
в 1827 году, когда он приехал получать свое незаконное наследство. Это
неприятное обстоятельство и заставило его искать возможности совершить
подлог в другом месте, по соседству с нами. Прежний священник нашей церкви
умер за несколько лет до этого, и здесь опасности не было.
Старый Уэлмингам устраивал его больше, чем Нолсбери. Его отец увез его
мать из Нолсбери и жил с ней неподалеку от нас, в большом доме у самой
реки. Люди, знавшие, что он любил уединение, когда был холостым, не
удивлялись, что он и женатый продолжает сохранять прежние привычки. Если б
он не был уродом, его уединенная жизнь с молодой женой могла бы показаться
подозрительной. Но никого не удивляло, что он продолжал прятать от всех
свое уродство. Он жил в наших местах, пока не унаследовал Блекуотер-Парк.
По прошествии двадцати четырех лет кто мог заподозрить (священник-то наш
умер!), что свадьбу он не отпраздновал столь же уединенно, как прожил всю
свою прежнюю жизнь, и что не обвенчался в церкви Старого Уэлмингама?
Вот почему его сын решил, что Старый Уэлмингам - наилучшее место,
чтобы ради собственной выгоды втайне исправить положение вещей. Вы, может
быть, удивитесь, когда я скажу вам, что он подделал запись в метрической
книге неожиданно для самого себя и что мысль об этом пришла ему в голову
под влиянием минуты.
Сначала он хотел просто вырвать страницу на подходящем месте и
уничтожить ее, а потом поехать в Лондон и сказать тамошним юристам, чтобы
они сами добыли ему свидетельство о браке его родителей, конечно указав
соответствующее число и год. Никто после этого не заподозрил бы, что его
отец и мать были не обвенчаны. Но он не был уверен, одолжат ему денег при
этих обстоятельствах или нет. Во всяком случае, если б встал вопрос о его
законных правах на титул и поместье, ответ у него был наготове.
Когда в руках у него оказалась метрическая книга - он стал ее
просматривать и увидел незаполненное место на одной из страниц за 1803 год,
очевидно оттого, что следующая длинная брачная запись не помещалась там и
поэтому ее записали вверху на следующей странице. При виде этого пустого
места его планы изменились. Перед ним была возможность, которой он никогда
не ожидал, о которой и не мечтал, и он ею воспользовался - вы знаете, каким
образом. Для того чтобы его собственная метрика совпадала с записью о браке
его родителей, ему нужен был июль месяц. А пустое место было на
сентябрьской странице. Но в случае каких-либо вопросов он всегда мог
сказать, что родился семимесячным.
Я была так глупа, что, когда он рассказал мне свою историю, мне стало
жаль его. Как раз на это он и рассчитывал, как Вы дальше увидите. Я сочла,
что судьба поступила с ним жестоко. Он был не виноват в том, что его отец и
мать не поженились, а они не были женаты тоже не по своей вине. Даже более
разборчивая женщина, чем я, - женщина, которой не так страстно хотелось бы
золотых часов с цепочкой, и она нашла бы для него оправдание. Во всяком
случае, я держала язык за зубами и помогла ему скрыть то, что он сделал.
Какое-то время он употребил на то, чтобы подделать чернила (он все
смешивал их в разных моих пузырьках) и почерк. Наконец это ему удалось, и
он сделал из своей матери порядочную женщину, а она была уже в могиле! Пока
что я не отрицаю, что он вел себя по отношению ко мне довольно честно, не
жалея расходов. Он подарил мне часы с цепочкой - они были великолепной
работы и очень дорого стоили. Они до сих пор у меня и ходят прекрасно.
Прошлый раз Вы сказали, что миссис Клеменс поделилась с Вами всем, что
знала. В таком случае, мне незачем описывать Вам ложный скандал, из-за
которого я пострадала - пострадала невинно, я это утверждаю! Вы знаете так
же хорошо, как и я, что за чепуху вбил себе в голову мой муж, когда
проведал о моих свиданиях и секретах с этим прекрасным джентльменом. Но Вы
не знаете, чем все это кончилось между этим прекрасным джентльменом и мною.
Читайте дальше и судите сами о его поведении.
Первые слова, которые я ему сказала, когда увидела, как повернулось
дело, были: "Оправдайте меня! Снимите с моей репутации пятно, которого, как
вы знаете, я не заслужила. Я не требую, чтобы вы во всем открылись моему
мужу, - только скажите ему под честным словом джентльмена, что он неправ и
что я не виновата в том, в чем он меня подозревает. Сделайте для меня хотя
бы это после всего того, что я для вас сделала". Он наотрез отказался. Он
мне прямо заявил, что ему выгодно, чтобы мой муж и все соседи верили в эту
ложь, потому что тогда они не заподозрят правду. Но я не сдавалась и
сказала ему, что в таком случае муж мой и все остальные узнают правду из
моих собственных уст. Ответ его был немногословен: если я проговорюсь и
погублю его, я сама погибну вместе с ним.
Да! Вот к чему это все привело. Он обманул меня. Он не сказал мне, чем
я рискую, помогая ему. Он воспользовался моим неведением, он обольстил меня
своими подарками, он растрогал меня своей историей, а в результате сделал
меня своей сообщницей. Он весьма хладнокровно заявил мне об этом и кончил
тем, что впервые сказал мне о страшной каре за это преступление. В те дни
закон не был столь благодушным, как теперь. Вешали не только убийц и с
женщинами-преступницами не обращались, как с дамами, попавшими в несчастье.
Признаюсь, он напугал меня, подлый самозванец! Презренный негодяй! Вы
понимаете теперь, как я его ненавидела? Понимаете, почему я взяла на себя
труд - взяла с благодарностью! - удовлетворить любопытство молодого
джентльмена, который выведал его тайну!
Но продолжаю. Он не был настолько глуп, чтобы доводить меня до полного
отчаяния. Такую женщину, как я, небезопасно было загонять в угол, доводить
до крайности, - он понимал это и благоразумно постарался пойти на мировую,
успокаивая меня предложениями относительно моего будущего.
Я заслужила некоторое вознаграждение (так он любезно выразился) за
услугу, ему оказанную, и некоторого возмещения (так он милостиво прибавил)
за все, что я выстрадала. Он был готов (великодушный проходимец!)
выплачивать мне ежегодное содержание (раз в три месяца) на двух условиях.
Во-первых, я должна была молчать - ради самой себя так же, как и ради него.
Во-вторых, я никогда не должна была уезжать из Уэлмингама, не дав ему
предварительно знать об этом и не получив его разрешения. В Уэлмингаме мне
не пришлось бы откровенно посплетничать за чашкой чая с моими
приятельницами-соседками. В Уэлмингаме он всегда знал, где меня найти.
Второе условие было нелегким, но я согласилась. Что мне оставалось делать?
Я была совершенно беспомощна, а в будущем на моих руках должна была
оказаться новая обуза - ребенок. Что мне оставалось делать? Положиться на
милость моего мужа-глупца, который затеял весь этот скандал против меня? Да
ни за что на свете! К тому же обещанное ежегодное содержание было вполне
приличным. Я согласилась. И стала жить лучше. Мой дом стал лучше, мои ковры
стали лучше, чем дома и ковры других женщин, которые закатывали глаза под
потолок при виде меня. Добродетель в наших местах ходила в ситцевых
платьях, я носила шелковые!
Вот я и приняла его условия, стараясь использовать их как можно
разумнее, и начала битву с моими достопочтенными соседями, не сдаваясь и не
уступая. По прошествии известного времени я одержала победу, как вы
изволили видеть сами. Как я все эти годы хранила его тайну (и свою), и
вкралась ли мне в доверие дочь моя, покойная Анна, и поделилась ли я с ней
его тайной, - эти вопросы, как я предполагаю, тоже Вас интересуют.
Ну так вот - я так Вам благодарна, что ни в чем не могу отказать. Я
начну новую страницу и сразу же отвечу на эти вопросы. Но извините меня,
мистер Хартрайт, - сначала мне придется выразить вам свое удивление по
поводу Вашего интереса к моей покойной дочери. Мне это непонятно! Если вас
интересуют подробности ее детства, обратитесь к миссис Клеменс, она знает
об этом больше, чем я. Поймите, прошу вас, что я не питала чрезмерной
привязанности к моей покойной дочери. С первых до последних дней она была
обузой для меня, да к тому же в голове у нее с детства было не все в
порядке. Вы любите прямоту - надеюсь, Вы сейчас довольны.
Не стоит затруднять Вас подробностями относительно моего прошлого.
Скажу только, что со своей стороны я выполняла условия и довольствовалась
моим приличным содержанием, получая его аккуратно четыре раза в год.
Время от времени я уезжала из города на короткое время, всегда
предварительно испрашивая разрешения у моего владыки и хозяина и обычно
получая это разрешение. Как я вам уже говорила, он был достаточно умен,
чтобы не выводить меня из терпения. Он мог всецело рассчитывать, что я буду
держать язык за зубами, хотя бы ради самой себя. Одной из моих самых
длительных поездок была поездка в Лиммеридж. Я отправилась туда ухаживать
за больной двоюродной сестрой, которая в то время умирала. По слухам, у нее
водились деньги, и я решила (на случай, если б что-нибудь в будущем
помешало мне получать свое содержание), что неплохо было бы обеспечить себя
и с этой стороны. Но вышло, что я старалась напрасно, мне ничего не
досталось, так как у нее ничего и не было.
Я взяла Анну с собой. У меня бывали иногда свои причуды в отношении
этого ребенка, и подчас я начинала ревновать к влиянию на нее этой миссис
Клеменс. Миссис Клеменс никогда не нравилась мне. Она всегда была
ничтожной, пустоголовой, робкой женщиной, что называется, прирожденной
горемыкой, - и время от времени я не отказывала себе в удовольствии
досадить ей, отбирая у нее Анну. Не зная, что делать с моей дочерью, пока я
ухаживаю за своей родственницей в Кумберленде, я отдала ее в школу в
Лиммеридже. Владелица поместья, миссис Фэрли (на редкость некрасивая
женщина, которой удалось подцепить самого красивого мужчину в Англии),
чрезвычайно позабавила меня тем, что очень привязалась к моему ребенку.
Вследствие этого девочка ничему в школе не научилась. В Лиммеридже с ней
всячески носились и баловали. Они вбивали ей в голову разную чушь и, между
прочим, внушили ей, что она должна носить только белое. Я терпеть не могла
белый цвет и всегда любила яркие краски. Я решила выбить эту дурь у нее из
головы, как только мы вернемся домой.
Как это ни странно, дочь моя решительно воспротивилась мне. Если уж
ей, бывало, взбредет что на ум, - она упряма, как осел, и от своего не
отступится, как это бывает и с другими полоумными. Мы с ней наконец совсем
поссорились, и миссис Клеменс, которой это, видимо, было не по душе,
предложила взять Анну с собой в Лондон с тем, чтобы та осталась жить у нее.
Если б миссис Клеменс не была на стороне Анны, когда та изъявила желание
одеваться только в белое, я бы, пожалуй, согласилась. Но миссис Клеменс
стала мне еще противнее из-за того, что шла наперекор мне, а я твердо
решила, что Анна не будет ходить в белом, поэтому я сказала "нет" наотрез,
окончательно. Дочь моя осталась при мне - в результате этого произошла
первая серьезная стычка с моим приятелем по поводу его тайны.
Это случилось долгое время спустя после того, о чем я Вам сейчас
рассказала. Я обосновалась в новом городе и прожила там уже много лет,
неуклонно восстанавливая свою репутацию и постепенно завоевывая положение
среди уважаемых лиц города. То, что дочь моя жила при мне, надо сказать -
очень этому способствовало. Ее безответность и прихоть одеваться в белое
вызывали
...Закладка в соц.сетях
