Жанр: Классика
Женщина в белом
... целью сторожить меня, пока он "соснет", я ничего не ответил и
занялся упаковкой бумаг, которые он передавал мне во владение.
Леди вошла бледная, холодная и змееподобная, как всегда.
- Займите мистера Хартрайта, мой ангел, - сказал граф.
Он подал ей стул, поцеловал кончики ее пальцев, подошел к кушетке и
через три минуты спал блаженнейшим сном самого добродетельного человека на
свете.
Мадам Фоско взяла со стола какую-то книгу, села поодаль и поглядела на
меня с мстительной, неискоренимой злобой, взглядом женщины, которая ничего
не забывает и никогда не прощает.
- Я слышала ваш разговор с моим мужем, - сказала она. - Если бы я была
на его месте, вы бы лежали сейчас мертвый здесь, на ковре!
С этими словами она открыла книгу. Больше она ни разу не посмотрела в
мою сторону, не произнесла больше за все время, пока муж ее спал, ни слова.
Ровно через час после того, как граф заснул, он открыл глаза и встал с
кушетки.
- Я чувствую себя всецело обновленным, - заметил он. - Элеонора,
превосходная жена моя, вам угодно вернуться в ваши комнаты? Хорошо. Минут
через десять я закончу укладываться. В течение еще десяти минут я
переоденусь в дорожный костюм. Что еще осталось мне сделать, пока не пришел
мой агент? - Он оглядел комнату и заметил стоявшую на столе клетку с белыми
мышами. - Увы! - жалобно вскричал он. - Мне предстоит нанести последний
удар моей чувствительности! О мои невинные малютки! Мои обожаемые детки!
Что я буду делать без них? Пока что у нас нет пристанища, мы все время
будем в пути - чем меньше будет с нами поклажи, тем лучше... мой какаду,
мои канарейки, мои крошки мышки, кто будет лелеять вас, когда уедет ваш
добрый папа?
Сосредоточенный, серьезный, он в глубоком раздумье расхаживал по
комнате. Когда он писал свою исповедь, он отнюдь не казался озабоченным. Но
сейчас он был явно озабочен. Несравненно более важный вопрос занимал его
теперь: как лучше пристроить своих любимцев? После некоторого размышления
он вдруг решительно направился к своему письменному столу.
- Блестящая мысль! - воскликнул он, усаживаясь за стол. - Я принесу
моих канареек и моего какаду в дар этой огромной столице - мой агент
преподнесет их от моего имени Лондонскому зоологическому саду.
Сопроводительный документ будет немедленно написан.
Он начал быстро писать, повторяя слова вслух по мере того, как изливал
их на бумагу.
- "Номер один. Какаду с бесподобным оперением, чарующее зрелище для
всех, кто обладает вкусом.
Номер два. Канарейки непревзойденной подвижности и ума, достойные
райских садов Эдема, достойные также зоологического сада в Риджент-Парке.
Дань уважения Британской Зоологии
преподнес
Фоско".
Перо снова затрещало, брызги чернил полетели во все стороны - подпись
украсилась затейливыми завитушками.
- Граф, вы не включили в список мышей, - сказала мадам Фоско.
Он поднялся из-за письменного стола, взял ее руку и прижал к своему
сердцу.
- Всякая человеческая решимость, Элеонора, имеет свои пределы, -
сказал он торжественно. - Предел моей решимости обозначен в этом документе.
Я не в силах расстаться с моими белыми мышками. Примиритесь с этим, ангел
мой, и поместите их в дорожную клетку.
- Восхитительная нежность! - сказала мадам Фоско, с восторгом глядя на
мужа и бросая на меня змеиный взгляд - в последний раз.
Она бережно взяла клетку с мышами и удалилась из комнаты.
Граф поглядел на часы. Несмотря на свое намерение сохранять до конца
полную невозмутимость, он с видимым нетерпением ожидал прихода своего
агента. Свечи давно догорели, радостное утреннее солнце заливало комнату. В
пять минут восьмого раздался звонок и появился агент. Он был иностранцем, у
него была черная бородка.
- Мистер Хартрайт - месье Рюбель, - сказал граф, представляя нас друг
другу.
Он отозвал агента (явного шпиона!) в угол, шепнул ему несколько слов и
удалился.
Как только мы остались одни, месье Рюбель отменно любезно сказал мне,
что он к моим услугам. Я написал Песке несколько слов с просьбой вручить
подателю сего мое первое письмо, проставил адрес профессора и подал записку
месье Рюбелю.
Агент подождал вместе со мной возвращения своего хозяина. Граф вошел,
облаченный в дорожный костюм. Прежде чем отослать письмо, граф прочитал
адрес.
- Я так и думал, - сказал он, бросив на меня исподлобья сумрачный
взгляд.
С этой минуты его манеры изменились.
Он закончил укладываться и сел за географическую карту, делая какие-то
отметки в своей записной книжке и время от времени нетерпеливо поглядывая
на часы. Со мной он больше не разговаривал. Он убедился своими собственными
глазами, что между Пеской и мной существует взаимопонимание, и теперь,
когда приблизился час отъезда, был полностью сосредоточен на том, как
обезопасить свое бегство.
Около восьми часов месье Рюбель вернулся с моим нераспечатанным
письмом. Граф внимательно прочитал слова, написанные мною на конверте,
рассмотрел печать и сжег письмо.
- Я исполнил свое обещание, - сказал он, - но наше с вами знакомство,
мистер Хартрайт, на этом еще не закончилось.
У калитки стоял кеб, в котором агент приехал обратно. Он и служанка
начали выносить вещи. Мадам Фоско сошла вниз, она была под густой вуалью, в
руках у нее была дорожная клетка с белыми мышами. Она даже не взглянула в
мою сторону. Муж помог ей сесть в кеб.
- Пройдите за мной в переднюю, - шепнул он мне, - я должен вам что-то
сказать напоследок.
Я подошел к выходной двери, агент стоял на ступеньках подъезда. Граф
вернулся и втащил меня в холл.
- Помните о третьем условии! - сказал он вполголоса. - Вы обо мне еще
услышите, мистер Хартрайт! Может быть, я потребую от вас сатисфакции
раньше, чем вы думаете!
Он схватил мою руку, крепко пожал ее, прежде чем я успел опомниться,
пошел к двери, остановился и снова подошел ко мне.
- Еще одно слово, - сказал он таинственным шепотом. - Когда я в
последний раз видел мисс Голкомб, она выглядела бледной, похудевшей. Я
тревожусь за эту дивную женщину. Берегите ее, сэр! Положа руку на сердце,
торжественно заклинаю вас - берегите мисс Голкомб!
Это были его последние слова. Он втиснулся в кеб, и экипаж тронулся в
путь.
Агент и я постояли у дверей, глядя ему вслед. В это время из-за угла
выехал другой кеб и быстро последовал за кебом графа. Когда кеб поравнялся
с домом, у подъезда которого мы стояли, из окна его выглянул человек.
Незнакомец из театра! Иностранец со шрамом на левой щеке!
- Прошу вас подождать здесь со мной еще полчасика, сэр, - сказал месье
Рюбель.
- Хорошо.
Мы вернулись в гостиную. Говорить с агентом или слушать его у меня не
было никакого желания. Я развернул манускрипт графа и перечитал историю
страшного преступления, рассказанную тем самым человеком, который задумал и
совершил его.
¶РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ АЙСЭДОР ОТТАВИО§
БАЛДАССАР ФОСКО
(Граф Священной Римской Империи, Кавалер большого Креста и Ордена
Бронзовой Короны, Постоянный Гроссмейстер Мальтийских Масонов Месопотамии,
Почетный Атташе при Общеевропейском Союзе Благоденствия и т.д., и т.д., и
т.д.)
Летом 1850 года я приехал в Англию из-за границы с одним политическим
поручением деликатного свойства. Я был полуофициально связан с доверенными
лицами. Мне было поручено руководить ими, в их числе были мадам и месье
Рюбель. У меня было несколько недель свободного времени, а затем я должен
был приступить к своим обязанностям, устроившись на жительство в пригороде
Лондона. Любопытство тех, кто желал бы пояснений по поводу моих
обязанностей, мне придется пресечь сразу и навсегда. Я полностью сочувствую
их любопытству. Я искренне скорблю, что дипломатическая сдержанность не
разрешает мне удовлетворить его.
Я договорился провести свой отдых, о котором я упомянул выше, в
роскошной усадьбе моего покойного, горячо оплакиваемого друга, сэра
Персиваля Глайда. Он прибыл с континента в сопровождении своей жены. Я
прибыл с континента в сопровождении моей. Англия - страна домашнего очага.
Как трогательно, что оба мы прибыли сюда таким подобающе-супружеским
образом!
Узы дружбы, связывающие меня с Персивалем, в те дни были еще теснее
благодаря трогательному сходству нашего материального положения. Мы оба
нуждались в деньгах. Непререкаемая необходимость! Всемирная потребность!
Есть ли на свете хоть один цивилизованный человек, который бы нам не
сочувствовал? Если есть, то каким черствым он должен быть! Или каким
богатым!
Я не буду входить в низменные подробности этой прискорбной темы. Мысль
моя с отвращением отшатывается от нее. Со стойкостью древнего римлянина я
показываю свой пустой кошелек и пустой кошелек Персиваля потрясенному
общественному взору. Позволим этому факту считаться раз и навсегда
установленным и проследуем дальше.
В усадьбе нас встретило изумительное, великолепное существо, имя
которого, вписанное в мое сердце, - "Мэриан", имя которого, известное в
холодной атмосфере светского общества, - мисс Голкомб.
Боги небесные! С какой неописуемой стремительностью я стал обожать эту
женщину! В свои шестьдесят лет я боготворил ее с вулканическим пылом
восемнадцатилетнего. Все золотые россыпи моей богатой натуры были
безнадежно брошены к ее ногам. Моей жене - бедному ангелу, моей жене,
которая обожает меня, доставались всего только жалкие шиллинги и пенсы.
Таков Мир, таков Человек, такова Любовь!
Я спрашиваю: кто мы, как не марионетки в пантомиме кукольного театра?
О всесильная Судьба, дергай бережно наши веревочки! Будь милосердна к нам,
пока мы пляшем на нашей жалкой, маленькой сцене!
Предыдущие строки, правильно понятые, выражают целую философскую
систему. Мою.
Я продолжаю.
Положение наших домашних дел в начале нашего пребывания в
Блекуотер-Парке было обрисовано с чудодейственной точностью, с глубокой
проникновенностью рукой самой Мэриан. (Прошу прощения за то, что позволяю
себе упоительную вольность называть это божественное существо по имени.)
Близкое знакомство с ее дневником, до которого я добрался тайными путями,
невыразимо драгоценными мне по воспоминаниям, дает возможность моему
неутомимому перу не касаться темы, которую эта исключительно доскональная
женщина уже сделала своей.
Дела - дела потрясающие, грандиозные! - к которым я причастен,
начинаются с прискорбной болезни Мэриан.
В это время наше положение было крайне серьезным. К определенному
сроку значительные денежные суммы были необходимы Персивалю (я не говорю о
малой крохе, в равной степени необходимой мне). Единственным источником, из
которого мы могли почерпнуть, было состояние его супруги, но ни одна
копейка не принадлежала ему - до ее смерти. Скверно! Но еще хуже стало в
дальнейшем. У моего горячо оплакиваемого друга были свои частные
неприятности, о которых деликатность моей бескорыстной привязанности к нему
запрещала мне спрашивать его с неуместным любопытством. Я знал только, что
какая-то женщина, по имени Анна Катерик, скрывалась где-то в наших местах и
общалась с леди Глайд. Результатом этого общения могло быть раскрытие
некоей тайны, что, в свою очередь, могло бесславно погубить Персиваля. Он
сам сказал мне, что он - погибший человек, если не сумеет заставить молчать
свою жену и не разыщет Анну Катерик. Если он погибнет, что станется с
нашими денежными перспективами? Я смелый человек, но я содрогался при этой
мысли!
Вся мощь моего интеллекта была направлена теперь на розыски Анны
Катерик. Как бы ни были серьезны наши материальные затруднения, они давали
нам время для передышки. Необходимость разыскать эту женщину была
безотлагательной. По описаниям я знал о необыкновенном ее сходстве с леди
Глайд. Благодаря этому любопытному факту, сообщенному мне только для того,
чтобы я мог опознать ту, которую мы искали, и дополнительному сообщению о
побеге Анны Катерик из сумасшедшего дома, в моей голове зародилась
грандиозная идея, приведшая в дальнейшем к потрясающим результатам! Идея
моя заключалась в полном отождествлении двух отдельных личностей. Леди
Глайд и Анне Катерик предстояло поменяться друг с другом именами и
судьбами. Чудесным следствием этого обмена был барыш в тридцать тысяч
фунтов и вечная нерушимость тайны Персиваля.
Когда я поразмыслил над обстоятельствами, мой инстинкт (почти всегда
безошибочный) подсказал мне, что наша невидимая Анна рано или поздно
вернется в старую беседку на озеро. Там я и обосновался с раннего утра,
предварительно упомянув при домоправительнице миссис Майклсон, что, если я
понадоблюсь, я буду погружен в занятия в этом уединенном месте. У меня
незыблемое правило - никогда не делать ненужных секретов и не вызывать
ненужных подозрений, если их можно предотвратить некоторой дозой
своевременной прямоты. Миссис Майклсон с начала и до конца безгранично
верила в меня, верила мне. Доверчивость этой почтенной матроны (вдовы
протестантского священника) переливала через край. Тронутый таким избытком
простодушного доверия в женщине столь почтенного возраста, я открыл
просторные вместилища моей широкой натуры и поглотил это доверие все
целиком.
За то, что я самоотверженно стоял на сторожевом посту, я был
вознагражден появлением, правда, не самой Анны, но особы, которая ей
покровительствовала. Эта личность тоже была преисполнена наивной
доверчивостью, которую я поглотил, как и в предыдущем случае. Я
предоставляю ей самой описать обстоятельства, при которых мы встретились
(что, по всей вероятности, она уже сделала) и во время которых она
познакомила меня заочно с объектом своих материнских забот. Когда я впервые
увидел Анну Катерик, она спала. Сходство этой несчастной женщины с леди
Глайд воодушевило меня. При виде лица спящей в моем мозгу стали
вырисовываться детали и искусные комбинационные ходы того грандиозного
плана, который до этого был мне ясен только в общих контурах. В то же самое
время сердце мое, всегда подверженное влиянию нежности, изошло в слезах при
виде страданий этой бедняжки. Я сейчас же взялся облегчить эти страдания.
Иными словами, я позаботился о необходимых возбуждающих средствах для того,
чтобы у Анны Катерик достало сил совершить поездку в Лондон.
Тут я вынужден заявить необходимый протест и исправить возмутительное
недоразумение.
Лучшие годы моей жизни были посвящены ревностному изучению медицинских
и химических наук. Химия в особенности всегда имела для меня неотразимую
привлекательность благодаря огромной, безграничной власти, которую она
дарует тем, кто ее познает. Химики - я утверждаю это с полной
ответственностью - могут, если захотят, изменить судьбы человечества.
Разрешите мне объясниться, прежде чем я проследую дальше.
Говорят, разум управляет вселенной. Но что правит разумом? Тело
(следите пристально за ходом моей мысли) находится во власти самого
всесильного из всех властителей - химии. Дайте мне, Фоско, химию - и, когда
Шекспир задумает Гамлета и сядет за стол, чтобы воспроизвести задуманное,
несколькими крупинками, оброненными в его пищу, я доведу его разум
посредством воздействия на его тело до такого состояния, что его перо
начнет плести самый несообразный вздор, который когда-либо осквернял
бумагу. При подобных же обстоятельствах воскресите мне славного Ньютона. Я
гарантирую, что, когда он увидит падающее яблоко, он съест его, вместо того
чтобы открыть закон притяжения. Обед Нерона, прежде чем он его переварит,
превратит Нерона в кротчайшего из людей, а утренний завтрак Александра
Македонского заставит его днем удирать во все лопатки при первом же
появлении врага. Клянусь своей священной честью, человечеству повезло:
современные химики по большей части волею непостижимого счастливого случая
- безобиднейшие из смертных. В массе своей - это достойные отцы семейств,
мирно торгующие в аптеках. В редких случаях - это философы, одуревшие от
чтения лекций, мечтатели, тратящие жизнь на фантастические бесполезности,
или шарлатаны, чье честолюбие не поднимается выше исцеления наших мозолей.
Таким образом, человечество спасено, и безграничная власть химии остается
рабски подчинена самым поверхностным и незначительным задачам.
Что за взрыв? Почему и к чему это бурное словоизвержение?
Ибо поведение мое представлено в искаженном свете. Ибо побуждения мои
неправильно истолкованы. Мне приписывают, будто я употребил мои обширнейшие
химические познания против Анны Катерик и будто бы готов был применить их
даже против самой божественной Мэриан! Гнусная ложь! Глубокое заблуждение!
Все мои мысли были сосредоточены на том, как сохранить жизнь Анны Катерик.
Все мои заботы были направлены на то, чтобы вырвать Мэриан из рук
патентованного болвана, лечившего ее, который убедился в дальнейшем, что
советы мои с самого начала были правильными (как подтвердил это и врач из
Лондона). Только в двух случаях, одинаково безобидно-безвредных для тех,
чьи страдания они облегчили, прибегнул я к помощи своих химических
познаний. В первом случае, сопроводив Мэриан до деревенской гостиницы близ
Блекуотера (изучая под защитой фургона поэзию движений, воплощенную в ее
походке), я воспользовался услугами моей неоценимой жены, чтобы снять копию
с первого и перехватить второе из двух писем, которые мой обожаемый,
восхитительный враг вверил уволенной горничной. Письма эти были у девушки
за пазухой, и мадам Фоско могла вскрыть эти письма, прочитать их, выполнить
свое задание, запечатать и положить обратно только с помощью науки - в виде
маленького пузыречка, - которую я ей предоставил. Второй случай (о котором
дальше я пишу подробнее) - случай, когда понадобилось прибегнуть к той же
научной помощи, имел место по приезде леди Глайд в Лондон. Никогда ни в
каком другом случае не опирался я на свое могучее искусство - но лишь на
Самого Себя. Во всех других затруднениях моя органическая способность
сражаться врукопашную, один на один, с обстоятельствами была неизменно на
высоте. Я провозглашаю всеобъемлющее превосходство этой органической
способности! В противовес химику я прославляю человека!
Отнеситесь с должным уважением к этому взрыву благородного
негодования. Он неописуемо облегчил меня.
В путь! Продолжим.
Намекнув миссис Клеменс (или Клемент - я не уверен), что Анну лучше
всего увезти в Лондон, где она не сможет попасть в лапы Персиваля,
убедившись, что миссис Клеменс с жадностью ухватилась за мое предложение, и
условившись встретиться со спутницами на станции, дабы своими глазами
удостовериться, что они действительно уехали, я мог теперь вернуться в
Блекуотер и вступить в единоборство с теми затруднениями, которые мне
оставалось осилить. Прежде всего я решил использовать заслуживающую
величайшего восхищения преданность превосходной жены моей. Я условился с
миссис Клеменс, что в интересах Анны она сообщит леди Глайд свой лондонский
адрес. Но одного этого было недостаточно. Злонамеренные личности в мое
отсутствие могли поколебать добросердечную доверчивость миссис Клеменс, и в
конце концов она могла бы не сообщить своего адреса. Кого найти, кто поехал
бы в Лондон тем же поездом, что и она, и незаметно проводил бы ее и Анну до
их квартиры? Я задал себе этот вопрос. Мое супружеское "я" немедленно
ответило: мадам Фоско.
Приняв решение о миссии моей жены, я условился, что эта поездка будет
служить двум целям. Нашей страдалице Мэриан необходима была сиделка,
взаимно преданная как пациентке, так и мне. По счастливой случайности, одна
из самых положительных и талантливых из всех женщин на свете была в моем
распоряжении. Я имею в виду достойнейшую миссис Рюбель. Я вручил моей жене
письмо к миссис Рюбель в Лондон.
В условленный день миссис Клеменс и Анна Катерик встретили меня на
станции. Я вежливо проводил их до купе. Я вежливо проводил мадам Фоско до
другого купе в том же поезде. Поздно вечером моя жена вернулась в
Блекуотер, исполнив все мои поручения с неукоснительной точностью. Ее
сопровождала миссис Рюбель, и моя жена привезла мне адрес миссис Клеменс.
Последующие события показали, что эта последняя мера предосторожности была
излишней. Миссис Клеменс известила леди Глайд о своем местопребывании. Из
осмотрительности я сохранил при себе ее письмо для будущих надобностей.
В тот же день у меня произошло небольшое разногласие с доктором. Из
человеколюбия я запротестовал против его методов лечения. Он вел себя
дерзко, как это бывает со всеми невежественными людьми. Я не высказал
никакой обиды. Я отложил ссору, пока она не станет необходимой в связи с
моим планом.
Затем я сам уехал из Блекуотера. Мне надо было нанять для себя
резиденцию в Лондоне - вскоре таковая могла мне понадобиться. Так же
необходимо было мне провести одно небольшое дело семейного характера с
мистером Фэрли. Я снял загородный дом в Сент-Джонз-Вуде. Я повидал мистера
Фэрли в Лиммеридже, Кумберленд.
Из письма Мэриан я узнал, что она предложила мистеру Фэрли пригласить
леди Глайд на некоторое время в Лиммеридж, дабы тем самым облегчить
супружеские неприятности четы Глайд. Это побудило меня поехать в Лиммеридж.
Перед этим я мудро предоставил письму дойти по назначению, чувствуя, что
вреда оно не принесет, а, наоборот, может пригодиться. Представ перед
мистером Фэрли, я поддержал предложение Мэриан с некоторыми исправлениями,
неизбежными в силу ее болезни, которые, по счастливому совпадению, могли
способствовать успеху моего проекта. Необходимо было, чтобы леди Глайд,
получив приглашение от своего дядюшки, уехала из Блекуотер-Парка одна и
чтобы она по его совету остановилась отдохнуть на ночь в доме своей
тетушки, то есть моей жены. К мистеру Фэрли я поехал именно за таким
пригласительным письмом. Скажу только, что сей джентльмен был одинаково
немощен и умственно и физически. Мне пришлось дать волю всей силе своего
темперамента, чтобы заставить его поступить так, как мне было нужно. Я
пришел, увидел и победил Фэрли.
По возвращении в Блекуотер-Парк (с приглашением дядюшки в кармане) я
узнал, что глупейшее лечение невежды-доктора привело к весьма плачевным
результатам в ходе болезни Мэриан. Горячка оказалась тифом. В день моего
приезда леди Глайд пыталась проникнуть в комнату больной, чтобы ухаживать
за ней. Мы с ней не питали друг к другу взаимной симпатии - она нанесла
непростительную рану моей чувствительности, назвав меня шпионом, она была
камнем преткновения на пути Персиваля и моем, - и, несмотря на все это, мое
великодушие не позволяло мне намеренно подвергнуть ее опасности заразиться
тифом. Если бы это произошло, то сложный гордиев узел, над завязыванием
которого я так тщательно и терпеливо трудился, был бы, возможно, разрублен
благодаря превратностям судьбы. Но доктор воспрепятствовал тому, чтобы она
вошла в комнату больной.
Еще до этого я советовал послать за лондонским врачом. Теперь наконец
так и сделали. По приезде врач из Лондона подтвердил, что мой диагноз был
правильным. Болезнь Мэриан была весьма серьезной. Но на пятый день, после
кризиса, мы могли уже надеяться на выздоровление нашей обаятельнейшей
пациентки. За это время я съездил в Лондон: сделал окончательные
распоряжения относительно моего дома в Сент-Джонз-Вуде, убедился путем
частных расспросов, что миссис Клеменс никуда не переехала, и условился о
кое-каких мелочах с супругом мадам Рюбель. К ночи я вернулся. По прошествии
пяти дней доктор из Лондона объявил, что наша восхитительная Мэриан вне
опасности, ей не нужны больше никакие лекарства, нужен только тщательный
уход. Вот когда наступила минута, которой я так долго ждал! Теперь уже
можно было обойтись без медицинской помощи, и я сделал первый ход в игре,
поссорившись с доктором. Он был одним из многочисленных свидетелей, от
которых необходимо было избавиться. Оживленный спор между нами - Персиваль
заранее был мною предупрежден и отказался вмешиваться - привел к желаемым
результатам. Я обрушился на этого жалкого человека непреодолимой лавиной
благородного гнева и одним махом вымел его из Блекуотер-Парка.
Затем следовало избавиться от слуг. Я снова дал соответствующие
указания Персивалю, чьи нравственные силы нуждались в постоянных
возбуждающих средствах, и в один прекрасный день миссис Майклсон с
удивлением выслушала приказ рассчитать всех слуг. Мы оставили в доме только
одну служанку, такую непроходимо глупую, что могли вполне положиться на ее
полную неспособность что-либо заподозрить. Когда вся прислуга уехала,
оставалось отделаться и от миссис Майклсон. Мы отослали эту приятную
женщину снять дачу на морском побережье для ее госпожи.
Теперь обстоятельства были именно такими, как это требовалось. Леди
Гл
...Поділитися у соцмережах
