Жанр: Классика
Женщина в белом
...яли теперь лицом к лицу, нас разделял надгробный
памятник. Она была ближе к надписи, и платье ее коснулось черных букв.
Голос звучал все громче и исступленнее:
- Спрячьте лицо! Не смотрите на нее! Ради бога...
Женщина подняла вуаль.
"Памяти Лоры, леди Глайд..."
Лора, леди Глайд стояла у надписи, вещавшей о ее кончине, и смотрела
на меня.
(Второй период истории на этом заканчивается.)
¶ТРЕТИЙ ПЕРИОД§
¶РАССКАЗ ПРОДОЛЖАЕТ УОЛТЕР ХАРТРАЙТ§
¶I§
Я открываю новую страницу. Я продолжаю мое повествование, пропуская
целую неделю.
История этой недели должна остаться нерассказанной. Когда я думаю о
тех днях, сердце мое сжимается, мысли путаются. А этого не должно быть,
если я хочу вести дальше за собою тех, кто читает эти страницы. Этого не
должно быть, если я не хочу выпустить из своих рук нить, которая проходит
через эту запутанную, странную историю.
Жизнь внезапно изменилась и приобрела для меня новый смысл. Все
житейские надежды и опасения, борьба, интересы, жертвы - все мгновенно и
навсегда устремилось в одном направлении. Как будто неожиданный вид с
вершины горы внезапно открылся перед моим духовным взором. Я остановился на
том, что произошло под тихой сенью лиммериджского кладбища. Я продолжаю
через неделю, среди шума и гама, сутолоки и грохота одной из лондонских
улиц.
Улица находится в многолюдном и бедном квартале. Нижний этаж одного из
домов занят маленькой лавчонкой, где торгуют газетами. Первый и второй
этажи сдаются внаем, как меблированные комнаты самого скромного разряда.
Я снял их под чужой фамилией. На верхнем этаже живу я, у меня рабочая
комната и комнатушка, где я сплю. Этажом ниже, под той же чужой фамилией,
живут две женщины, их считают моими сестрами. Я зарабатываю свой хлеб тем,
что делаю рисунки и гравюры на дереве для дешевых журналов. Предполагается,
что мои сестры помогают мне, принимая заказы на вышивание. Наше бедное
жилище, наша скромная профессия, наше предполагаемое родство, чужая
фамилия, под которой мы живем, - все это средства для того, чтобы мы могли
спрятаться в дремучем лесу лондонских трущоб. Мы уже не состоим в числе
людей, живущих открыто и на виду. Я неизвестный, незаметный человек. У меня
нет ни покровителей, ни друзей, которые могли бы помочь мне. Мэриан всего
только моя старшая сестра, все хозяйственные заботы лежат на ее плечах, она
делает все по дому своими руками. В глазах людей, знающих нас, мы двое -
одновременно и жертвы и инициаторы дерзкого надувательства. Ходят слухи,
что мы сообщники сумасшедшей Анны Катерик, претендующей на имя, положение,
самую личность покойной леди Глайд.
Таково наше положение. Таковы те новые обстоятельства, при которых мы
все трое должны впредь появляться в течение долгого времени на страницах
этого повествования.
С точки зрения рассудка и закона, в представлении родственников и
знакомых, в соответствии со всеми официальными обрядами цивилизованного
общества "Лора, леди Глайд" была похоронена рядом с матерью на кладбище в
Лиммеридже. Вычеркнутая при жизни из списка живых, дочь покойного Филиппа
Фэрли и жена благополучно здравствующего сэра Персиваля Глайда, баронета,
была жива для своей сестры и меня, но для всего остального мира ее не было,
она умерла. Умерла для своего родного дяди, который отказался от нее,
умерла для слуг, не узнавших ее, для официальных лиц, передавших ее
состояние в руки ее мужа и тетки, для моей матушки и сестры, считавших, что
я введен в заблуждение, жестоко обманут искательницей приключений и являюсь
жертвой наглого мошенничества. В глазах общества и закона, с точки зрения
морали, социально, формально - она умерла.
Но она жила! Жила в бедности, в изгнании. Жила для того, чтобы
безвестный учитель рисования мог выиграть битву во имя ее и вернуть ей
право снова числиться в списках живых.
Когда ее лицо предстало передо мной, не шевельнулось ли во мне
подозрение, подкрепленное тем, что мне, лучше чем кому бы то ни было, было
известно о необыкновенном сходстве между нею и Анной Катерик? Нет, ни тени
подозрения, ни намека на него - с той минуты, когда она откинула свою
вуаль, стоя подле надгробной надписи, гласившей о ее кончине.
Прежде чем в тот день зашло солнце, прежде чем исчез из наших глаз ее
дом, навсегда закрывший перед ней двери, - прощальные слова, произнесенные
мною при отъезде из Лиммериджа, прозвучали вновь. Я повторил их - она их
вспомнила. "Если когда-нибудь настанет время, когда преданность всего моего
сердца и все силы мои смогут дать вам хоть минутное счастье или уберечь вас
от минутного горя, вспомните о бедном учителе рисования..." Она, помнившая
так смутно тревогу и ужас более позднего времени, вспомнила эти слова и
доверчиво склонила свою усталую головку на грудь человека, произнесшего их.
В ту минуту, когда она назвала меня по имени, когда она сказала: "Они
старались заставить меня позабыть обо всем, Уолтер, но я помню Мэриан и
помню вас!" - в ту минуту я, давно отдавший ей мою любовь, посвятил ей всю
свою жизнь и возблагодарил бога, что могу это сделать. Да! Пробил час. За
многие тысячи миль, через дремучие дикие леса, где гибли более крепкие и
сильные, чем я, мои товарищи, через смертельные опасности, трижды мне
грозившие и трижды мною преодоленные, рука, ведущая людей по темной дороге
судьбы, вела меня к этому часу. Любовь, которую я ей обещал, преданность
всего моего сердца, все мои силы я мог теперь открыто положить к ее ногам.
Она была беспомощна и отвержена, прошла через страшное испытание, красота
ее поблекла, ум померк, у нее не осталось ничего, не осталось даже места
среди живых... По праву ее несчастья, по праву ее одиночества она была
наконец моей! Моей, чтобы поддержать ее, защитить, утешить, воскресить.
Моей, чтобы я любил и почитал ее, как отец, как брат. Моей, чтобы
восстановить ее в правах, жертвуя всем: моим добрым именем, дружественными
связями, рискуя собственной жизнью в неравной борьбе со знатными и
всесильными, в длительной борьбе с вооруженным до зубов Обманом, который
пока что торжествовал над Правдой.
¶II§
Мое положение описано, мои побуждения известны. Остается рассказать об
истории встречи Лоры и Мэриан.
Расскажу ее не со слов, часто бессвязных и непоследовательных, самих
рассказчиц, но излагая факты, ставшие мне известными. Это будет ясный и
точный отчет о том, что произошло с ними. Я должен его написать как для
самого себя, так и для моего поверенного. Таким образом, запутанный клубок
событий будет распутан наиболее быстро, вразумительно и точно.
История Мэриан начинается там, где кончается рассказ
домоправительницы.
Домоправительница рассказала Мэриан про отъезд леди Глайд из
Блекуотер-Парка и об обстоятельствах, которые ему сопутствовали.
Несколько дней спустя (сколько дней прошло, миссис Майклсон не могла
вспомнить, так как в то время ничего не записывала) было получено письмо от
графини Фоско, извещавшее о последовавшей в доме графа Фоско внезапной
смерти леди Глайд. Даты в письме не упоминались. Миссис Майклсон
предоставлялось, на ее собственное усмотрение, сразу же сообщить мисс
Голкомб эту печальную весть или же подождать, пока здоровье мисс Голкомб не
окрепнет.
Посоветовавшись с мистером Доусоном (который до этого по нездоровью не
мог возобновить врачебное наблюдение за мисс Голкомб), по его указаниям и в
его присутствии миссис Майклсон сообщила мисс Голкомб прискорбное известие
в тот же день, как получила письмо от графини, или днем позже. Не будем
останавливаться на впечатлении, которое произвело на Мэриан сообщение о
внезапной смерти леди Глайд. Скажем только, что она смогла уехать из
Блекуотер-Парка через три недели после этого. В Лондон она поехала в
сопровождении домоправительницы. Там они расстались, и миссис Майклсон дала
мисс Голкомб свой адрес на случай, если он в будущем понадобится.
Расставшись с домоправительницей, мисс Голкомб сейчас же отправилась в
юридическую контору Гилмора и Кирла посоветоваться с последним, так как сам
мистер Гилмор отсутствовал. Она сказала мистеру Кирлу о том, что считала
необходимым скрыть от всех (включая и домоправительницу миссис Майклсон), -
о своих подозрениях по поводу обстоятельств, при которых, как ей объяснили,
умерла леди Глайд.
Мистер Кирл, ранее доказавший свою готовность дружески служить
интересам мисс Голкомб, поспешил навести справки всюду, где это было
возможно. Он действовал осторожно, так как учитывал щекотливый и опасный
характер поручения, на него возложенного.
Чтобы исчерпать эту тему, следует упомянуть, что граф Фоско
любезнейшим образом откликнулся на просьбу мистера Кирла сообщить ему
подробности смерти леди Глайд, которые желала знать мисс Голкомб.
Затем мистер Кирл встретился с доктором Гудриком и двумя служанками
графа Фоско. Ввиду невозможности установить точную дату отъезда леди Глайд
из Блекуотер-Парка, ввиду показаний доктора и служанок, а также
добровольных объяснений графа Фоско и его жены, поверенный мистер Кирл
пришел к заключению, что подозрения мисс Голкомб ни на чем не основаны. Он
решил, что горе, причиненное мисс Голкомб потерей любимой сестры, серьезно
нарушило ее душевное равновесие. Он написал ей, что, по его мнению,
подозрения, о которых она сообщила ему, не имеют под собой решительно
никакой почвы. На этом содействие компаньона мистера Гилмора закончилось.
За это время мисс Голкомб, вернувшись в Лиммеридж, собрала там все
дополнительные сведения, которые могла получить.
Первое сообщение о смерти племянницы мистер Фэрли получил от своей
сестры, мадам Фоско, но и в этом письме никаких дат не упоминали. Он дал
свое согласие на предложение графини похоронить леди Глайд рядом с ее
матерью на кладбище в Лиммеридже. Сам граф Фоско сопровождал гроб с
останками леди Глайд в Кумберленд и присутствовал на похоронах, имевших
место 30 июля. Похороны были очень многолюдными и пышными. За гробом в знак
памяти и уважения шли все обитатели деревни и окрестностей. На следующий
день надгробная надпись (как говорили - предварительно начертанная рукой
родной тетки умершей леди), с одобрения главы семьи, то есть мистера Фэрли,
была выгравирована на памятнике, стоявшем над могилой.
В день похорон и на следующий день граф Фоско был гостем в Лиммеридже,
но мистер Фэрли не пожелал лично повидать его. Они обменялись письмами.
Граф Фоско познакомил мистера Фэрли с подробностями болезни и смерти его
племянницы. В его письме не было даты, не было также никаких новых фактов,
кроме уже известных. Но в приписке к письму говорилось об одном весьма
примечательном обстоятельстве. Дело касалось Анны Катерик.
¶III§
Такова была эта история, насколько мы знали ее тогда. Мне стало ясно,
когда мне ее рассказали, что два неизбежных вывода напрашиваются сами
собой. Во-первых, хоть и смутно, но я уже понимал, как было задумано и
осуществлено это злодеяние, как подстерегали каждую возможность для
претворения его в жизнь, как были подтасованы факты, чтобы обеспечить
полную безнаказанность этого дерзкого и запутанного преступления. В то
время как отдельные его подробности все еще оставались для меня загадкой,
мне было совершенно ясно, как гнусно, как страшно было использовано
сходство между женщиной в белом и леди Глайд.
Анна Катерик была в доме графа под видом леди Глайд, леди Глайд заняла
место умершей Анны Катерик в лечебнице для умалишенных. Все было подстроено
таким образом, чтобы совершенно невиноватые и непричастные люди (какими
бесспорно были доктор, две служанки и, вероятно, директор лечебницы)
оказались соучастниками этого преступления.
Второй вывод являлся следствием первого. Всем трем нам не приходилось
ждать пощады от графа Фоско и сэра Персиваля Глайда. Успешное осуществление
их гнусного замысла принесло этим двум злодеям чистую прибыль в тридцать
тысяч фунтов - двадцать тысяч одному, а другому, через его жену, мадам
Фоско, - десять тысяч. В силу этого, а также и по многим другим причинам
они, вне всякого сомнения, были крайне заинтересованы в том, чтобы их
преступление не было раскрыто. Они бесспорно ни перед чем не остановятся,
пойдут на любую низость, чтобы доискаться, где скрылась их жертва, и
разлучат ее с единственными ее друзьями на свете - с Мэриан Голкомб и со
мной.
Отдавая себе ясный отчет в этой опасности - опасности, возраставшей с
каждым днем, - я тщательно обдумал, где нам лучше всего укрыться. Я решил
поселиться в восточной части Лондона, самой деловой и многолюдной. Я выбрал
самый бедный и перенаселенный квартал, ибо чем напряженнее кипела вокруг
нас борьба за кусок хлеба, тем меньше было риска, что досужие бездельники
обратят внимание на новых людей, поселившихся среди них. Вот преимущество,
которого я искал. Кроме того, наш квартал был выгоден для нас еще и в
другом, не менее важном отношении. Там, зарабатывая себе на жизнь, мы могли
жить дешевле, имели возможность экономить каждую копейку для достижения
нашей цели, справедливой цели, к которой я теперь неуклонно стремился:
исправить страшное злодеяние и восстановить попранные права Лоры.
Через неделю Мэриан Голкомб и я установили ежедневный порядок, в
котором должна была протекать наша жизнь.
Кроме нас, других квартирантов в доме не было. У нас был отдельный
вход, нам не приходилось проходить через лавку. Мы условились, что ни
Мэриан, ни Лора не сделают ни шагу из дому без меня. В мое отсутствие они
ни в коем случае не должны впускать к себе кого бы то ни было. Незыблемо
установив это правило, я отправился к человеку, которого знал в прошлом - к
граверу на дереве с большой практикой, - и попросил у него работы. Я сказал
ему, что в силу некоторых причин мне не хотелось бы предавать огласке наши
с ним деловые отношения.
Он сейчас же предположил, что я запутался в долгах, выразил мне свое
сочувствие и обещал сделать для меня все возможное. Я не стал разубеждать
его и усердно принялся за работу, которую он сразу же дал мне. Он знал, что
может положиться на мою опытность и трудолюбие. Я обладал тем, чего он
искал, - усидчивостью и способностями.
Хотя заработок мой был небольшим, его хватало на наши насущные
потребности. Как только мы уверились в этом, Мэриан Голкомб и я подсчитали
наши ресурсы. У нее оставалось двести или триста фунтов, у меня было около
того. Наш общий капитал превышал четыреста фунтов. Я положил это маленькое
богатство в банк, чтобы тратить из него только на необходимые розыски и
расследования, которые я решил начать и довести до конца, даже если бы мне
пришлось действовать в одиночку, без всякой помощи со стороны кого бы то ни
было. Мы рассчитали наши ежедневные расходы и никогда не дотрагивались до
нашего фонда, иначе как только в интересах Лоры и для нее.
Домашняя работа, которую делала бы служанка, если бы мы могли
кому-нибудь довериться, была полностью возложена на Мэриан Голкомб. Она
сама заявила в первый же день, что берет ведение нашего хозяйства на себя.
"Все, что могут делать руки женщины, - сказала она, - научатся делать эти
руки", - и протянула мне свои дрожащие от слабости руки. Когда она
завернула рукава бедного, поношенного платья, которое из предосторожности
носила теперь, ее изможденные руки засвидетельствовали, как много ей
пришлось пережить. Но неугасимый дух по-прежнему жил в этой женщине. Две
крупные слезы медленно покатились по ее щекам, когда она посмотрела на
меня. Но она смахнула их с намеком на прежнюю энергию и жизнерадостность и
улыбнулась мне. Увы, это было лишь слабым отражением ее прежней искрометной
улыбки.
- Не сомневайтесь в моем мужестве, Уолтер, - сказала она. - Плачет мое
малодушие, а не я сама. Домашняя работа излечит его, вот посмотрите!
И она сдержала слово. Когда мы встретились к вечеру и она присела
отдохнуть, победа была одержана. Ее большие черные глаза, умные и
блестящие, взглянули на меня по-старому.
- Горе меня еще не сломило, - сказала она, - поверьте, я смогу
выполнить свою часть работы. - И не успел я ответить, как она прибавила
шепотом: - Верьте, что на меня можно возложить часть риска и опасностей.
Вспомните об этом, когда настанет время и моя помощь вам понадобится.
Я вспомнил об этом, когда настало время.
К концу октября течение нашей жизни вошло в русло, и все трое мы были
так надежно затеряны и спрятаны, как будто дом наш стоял на одиноком,
безлюдном острове, а огромный путаный лабиринт улиц и бесчисленное
количество людей, окружавшие нас, были водами бескрайнего океана. У меня
оставалось теперь немного свободного времени, чтобы поразмыслить над планом
моих будущих действий и над тем, как должен я вооружиться в предстоящей
борьбе с сэром Персивалем и графом.
Опираться на мое и Мэриан свидетельство для установления личности Лоры
было безнадежно. Если бы мы любили ее менее горячо, если б наша любовь не
была несравненно проницательнее нашего рассудка, даже мы, пожалуй, не
узнали бы ее с первого взгляда.
Изменение, которое претерпела ее внешность из-за страданий и ужасов
прошлого, необычайно, почти безнадежно усилило ее сходство с Анной Катерик.
Когда я рассказывал о своем пребывании в Лиммеридже, я упомянул о том, как
непохожи были они в каких-то неуловимых мелочах, хотя на первый взгляд их
сходство и тогда было необычайным. Но в те дни ни один человек, увидев их
рядом, не мог бы спутать их друг с другом, как часто путают близнецов.
Теперь это было не так. Страдания и лишения наложили свою неизгладимую
печать на юную красоту ее лица. Роковое сходство, которое я когда-то с
ужасом заметил, было теперь более чем сходством - живым отражением,
возникавшим перед моими глазами. Посторонние люди, знакомые, даже друзья,
которые не могли видеть ее через призму нашей беспредельной любви, вправе
были сомневаться в том, что она - Лора Фэрли, которую они когда-то знали.
Вначале я возлагал все упования на единственное, что могло бы помочь
нам, - я надеялся, что она вспомнит людей и события, знать которые могла
только подлинная Лора Фэрли, но эта надежда оказалась несбыточной, как нам
с Мэриан с грустью пришлось убедиться в дальнейшем. Мы поняли, что попытки
вернуть ее к воспоминаниям об ужасном и тягостном прошлом грозят ей полной
потерей рассудка и идут вразрез с нашими непрестанными заботами о ее
скорейшем выздоровлении, с заботами о том, как привести в равновесие ее
расстроенное сознание.
Мы осмеливались напоминать ей только о повседневных домашних событиях
нашего безоблачного прошлого в Лиммеридже, когда я впервые приехал туда
учить ее рисованию. Тот день, когда я пробудил эти воспоминания, показав ей
рисунок летнего домика, который она когда-то подарила мне и с которым я
никогда не расставался, был днем рождения нашей первой надежды. С
нежностью, очень бережно, мы постепенно начали пробуждать в ней память о
старых поездках и прогулках, и печальные, молящие, усталые глаза начали
смотреть на меня и Мэриан с новым интересом, с новой осмысленностью,
которыми мы с этой минуты так дорожили, и которые так берегли. Я купил ей
коробку красок и альбом, похожий на тот альбом для рисования, который был у
нее в руках, когда я впервые ее увидал.
Снова - о господи, снова! - в свободные от работы часы я сидел подле
нее в нашей бедной комнате, выправляя при тусклом лондонском освещении
кривые, спотыкающиеся линии, которые она пыталась провести на бумаге своей
слабой, неуверенной рукой. День за днем пробуждался и рос ее интерес к
этому занятию. Постепенно она начала думать о рисунках, говорить о них и
терпеливо рисовать - с тем слабым отблеском прежней радости от моих похвал
и собственных успехов, которая принадлежала прошлой ее жизни, напоминала об
утерянном счастье минувших дней.
Мы помогали ей выздороветь с помощью простых, непритязательных
средств. Мы брали ее на прогулки в хорошую погоду и гуляли в тихом старом
сквере неподалеку от дома, где не было ничего, что могло бы растревожить и
испугать ее; мы тратили немного денег из фонда в банке, чтобы покупать ей
вино и необходимое ей хорошее питание; мы развлекали ее по вечерам детскими
играми в карты и книгами с картинками, которые я брал у моего хозяина,
гравера. Всем этим и другими подобными забавами мы успокаивали ее,
укрепляли ее душевные силы, и не переставая надеялись, и всем сердцем
любили ее, никогда не отчаиваясь вернуть ей прежнее счастье и прежнее имя.
Но безжалостно вырвать ее из спокойного уединения, поставить ее лицом к
лицу с посторонними, чужими людьми или со знакомыми, которые были почти
чужими, напомнить ей горестные впечатления ее прошлого, которых мы так
тщательно избегали, даже если это и было в ее интересах, мы не решались.
Каких бы жертв это ни стоило, как бы долго ни пришлось этого ждать, зло,
которое ей причинили, надо было исправить без нее, без ее помощи, оберегая
ее от каких бы то ни было новых потрясений.
Решение мое было принято. Надо было продумать, как его осуществить.
Посоветовавшись с Мэриан, я решил собрать как можно больше фактов и
затем обратиться к мистеру Кирлу (зная, что ему можно довериться) за
советом: можем ли мы рассчитывать, что закон будет на нашей стороне. Я не
имел права рисковать всем будущим Лоры, действуя по собственному
усмотрению. Если была хоть малейшая возможность, надо было заручиться
чьей-то надежной помощью.
Прежде всего я почерпнул сведения из дневника, который Мэриан Голкомб
вела в Блекуотер-Парке. В нем были строки, относящиеся ко мне. Ей не
хотелось, чтобы я читал их. Она сама читала мне свой дневник, а я записывал
нужные мне факты. Мы могли заниматься этим только поздно вечером. Три
вечера были посвящены этому занятию. Я узнал все, что могла рассказать
Мэриан.
Затем я решил собрать все дополнительные факты, какие мог получить от
других, не возбуждая при этом подозрений. Я поехал к миссис Вэзи с целью
проверить, правда ли, что Лора ночевала у нее. Принимая во внимание возраст
и бесхитростность миссис Вэзи, я из предосторожности скрыл от нее
положение, в котором мы находились, и говорил о Лоре как о "покойной леди
Глайд".
Ответы миссис Вэзи только подтвердили мое раннее предположение. Лора
написала своей старой гувернантке, что будет ночевать у нее, но в
действительности не ночевала.
В данном случае, как и во многих других, она ошибочно принимала свое
намерение сделать что-то или поступить так-то за реальные факты, на самом
деле не имевшие места. Объяснить причину такого разрыва между ее путаными
представлениями и действительностью было нетрудно, но это несоответствие
могло серьезно повредить нам. Противоречивость ее показаний в самом начале
подорвала бы доверие к ней и сыграла бы роковую роль в исходе судебного
процесса.
Когда я попросил показать мне письмо, которое Лора написала миссис
Вэзи из Блекуотер-Парка, мне дали его без конверта, уничтоженного задолго
до этого. В самом письме никаких дат не упоминалось, не было проставлено
даже дня недели. Оно содержало только следующие строки:
"Дорогая моя миссис Вэзи, я в большой тревоге и волнении. Может быть,
я приеду к Вам завтра вечером и попрошусь переночевать. Я не могу
рассказать Вам в письме, что случилось, - я пишу и очень боюсь, и не могу
ни на чем сосредоточиться. Пожалуйста, будьте дома, когда я приеду. Я
обниму и расцелую Вас и все расскажу Вам. Ваша любящая Лора".
Чем могли помочь нам эти строки? Ничем.
Возвратившись от миссис Вэзи, я попросил Мэриан обратиться (соблюдая
все те же предосторожности) к миссис Майклсон. Мэриан должна была ей
написать, что, имея серьезные причины сомневаться в добропорядочности графа
Фоско, она просит домоправительницу прислать ей краткий отчет о событиях,
имевших место в Блекуотер-Парке, с целью установить истинные факты. Пока мы
ждали ответа, который пришел через неделю, я поехал к доктору Гудрику в
Сент-Джонз-Вуд как посланец от мисс Голкомб, чтобы собрать как можно больше
подробностей о последней болезни "ее сестры", чего не мог сделать из-за
недостатка времени мистер Кирл. С помощью мистера Гудрика я получил копию
акта о смерти леди Глайд и повидался с женщиной (Джейн Гулд), которая
приготовила тело умершей для погребения. Через нее я получил возможность
встретиться со служанкой Эстер Пинхорн. Та недавно ушла от графини Фоско,
повздорив со своей хозяйкой, и жила у знакомых миссис Гулд. Я получил
отчеты от домоправительницы, от доктора Гудрика, Джейн Гулд и Эстер Пинхорн
в таком виде, как они представлены здесь.
Собрав сведения, описанные в этих документах, я счел себя достаточно
подготовленным, чтобы поговорить с мистером Кирлом. Мэриан написала ему обо
мне и указала день и час, когда я приду повидать его по важному личному
делу.
Утром у меня было достаточно времени, чтобы повести Лору на обычную
прогулку и, возвратившись, усадить ее за
...Поділитися у соцмережах
