Жанр: Классика
Избранное
... ушли по чердачной лестнице.
Профессор лежал на полу и стонал: - Ой-ой-ой-ой, как больно! - стонал
профессор.- Моя рана горит и исходит соком. Где найдется такой
сострадательный человек, который промоет мою рану и зальет ее коллодием?
Был чудный вечер. Высокие звезды, расположенные на небе установленными
фигурами, светили вниз. Андрей Семенович, дыша полной грудью, тащил двух
милиционеров к дому профессора Тартарелина. Помахивая своей единственной
рукой, Андрей Семенович рассказывал о случившемся.
Милиционер спросил Андрея Семеновича:
- Как зовут этого проходимца?
Андрей Семенович не выдал своего товарища и даже не сказал его имени.
Тогда оба милиционера спросили Андрея Семеновича:
- Скажите нам, вы его давно знаете?
- С малых лет, когда я был еще вот таким,- сказал Андрей Семенович.
- А как он выглядит? - спросили милиционеры.
- Его характерной чертой является длинная черная борода,- сказал Андрей
Семенович.
Милиционеры остановились, подтянули потуже свои кушаки и, открыв рты,
запели протяжными ночными голосами:
Ах, как это интересно,
был приятель молодой,
а подрос когда приятель,
стал ходить он с бородой.
- Вы обладаете очень недурными голосами, разрешите поблагодарить вас,-
сказал Андрей Семенович и протянул милиционерам пустой рукав, потому что
руки не было.
- Мы можем и на научные темы поговорить,- сказали милиционеры хором.
Андрей Семенович махнул пустышкой.
- Земля имеет семь океянов,- начали милиционеры.- Научные физики изучали
солнечные пятна и привели к заключению, что на планетах нет водорода, и там
неуместно какое-либо сожительство.
В нашей атмосфере имеется такая точка, которую всякий центр зашибет.
Английский кремарторий Альберт Эйнштейн изобрел такую махинацию, через
которую всякая штука относительна.
- О, любезные милиционеры! - взмолился Андрей Семенович.- Бежимте скорее,
а не то мой приятель окончательно убьет профессора Тартарелина.
Одного милиционера звали Володя, а другого Сережа. Володя схватил Сережу
под руку, а Сережа схватил Андрея Семеновича за рукав и они все втроем
побежали.
- Глядите, три институтки бегут! - кричали им вслед извозчики. Один даже
хватил Сережу кнутом по заднице.
- Постой! На обратном пути ты мне штраф заплатишь! - крикнул Сережа, не
выпуская из рук Андрея Семеновича.
Добежав до дома профессора, все трое сказали:
- Тпррр! - и остановились.
- По лестнице, в третий этаж! - скомандовал Андрей Семенович.
- Hoch! - крикнули милиционеры и кинулись по леснице. Моментально высадив
плечом дверь, они ворвались в кабинет профессора Тартарелина.
Профессор Тартарелин сидел на полу, а жена профессора стояла перед ним на
коленях и пришивала профессору ухо розовой шелковой ниточкой. Профессор
держал в руках ножницы и вырезал платье на животе своей жены. Когда
показался голый женин живот, профессор потер его ладонью и посмотрел в него,
как в зеркало.
- Куда шьешь? Разве не видишь, что одно ухо выше другого получилось? -
сказал сердито профессор.
Жена отпорола ухо и стала пришивать его заново.
Голый женский живот, как видно, развеселил профессора. Усы его
ощетинились, а глазки заулыбались.
- Катенька,- сказал профессор,- брось пришивать ухо где-то сбоку, пришей
мне его лучше к щеке.
Катенька, жена профессора Тартарелина, терпеливо отпорола ухо во второй
раз и принялась пришивать его к щеке профессора.
- Ой, как щекотно! Ха-ха-ха! Как щекотно! - смеялся профессор. Но, вдруг,
увидя стоящих на пороге милиционеров, замолчал и сделал серьезное лицо.
Милиционер Сережа: Где здесь пострадавший?
Милиционер Володя: Кому здесь ухо откусили?
Профессор ([поднимаясь на ноги]): Господа! Я человек, изучающий науку вот
уже, слава богу, пятьдесят шесть лет, ни в какие другие дела не вмешиваюсь.
Если вы думаете, что мне откусили ухо, то вы жестоко ошибаетесь. Как видите,
у меня оба уха целы. Одно, правда,на щеке, но такова моя воля.
Милиционер Сережа: Действительно, верно, оба уха налицо.
Милиционер Володя: У моего двоюродного брата так брови росли под носом.
Милиционер Сережа: Не брови, а просто усы.
Карабистр: Фасфалакат!
Профессор: Приемные часы окончены.
Жена профессора: Пора спать.
Андрей Семенович ([входя]): Половина двенадцатого.
Милиционеры хором: Спокойной ночи.
Эхо: Спите сладко.
Профессор ложится на пол, остальные тоже ложатся и засыпают.
Сон
тихо плещет океян
скалы грозные ду-ду
тихо светит океян
человек поет в дуду
тихо по морю бегут
страха белые слоны
рыбы скользкие поют
звезды падают с луны
домик слабенький стоит
двери настежь распахнул
печи теплые сулит
в доме дремлет караул
а на крыше спит старуха
на носу ее кривом
тихим ветром плещет ухо
дует волосы кругом
А на дереве кукушка
сквозь очки глядит на север
не гляди моя кукушка
не гляди всю ночь на север
там лишь ветер карабистр
время в цифрах бережет
там лишь ястреб здыгр устр
себе добычу стережет
Петр Павлович:
Кто-то тут впотьмах уснул,
шарю, чую: стол и стул
натыкаюсь на комод,
вижу древо бергамот,
я спешу, срываю груши,
что за дьявол! Это уши!
Я боюсь, бегу направо,
предо мной стоит дубрава.
я обратно так и сяк,
натыкаюсь на косяк,
ноги гнутся, тянут лечь,
думал: двери - это печь,
прыгнул влево - там кровать,
помогите!..
Профессор ([просыпаясь]): Ать?
Андрей Семенович ([вскакивая]): Фоу! Ну и сон же видел, будто нам все уши
пообрывали. ([зажигает свет])
Оказывается, что, пока все спали, приходили Петр Павлович и обрезали всем
уши.
Замечание милиционера Сережи:
- Сон в руку.
апрель? 1929
___
Месть
I
Писатели:
Мы руки сложили,
закрыли глаза,
мы воздух глотаем,
над нами гроза,
и птица орТл,
и животное лев,
и волны морТл.
Мы стоим, обомлев.
Апостолы:
Воистину, Бе -
Начало богов,
но мне и тебе
не уйти от оков.
Скажите, писатели:
эФ или Ка?
Писатели:
Небесная мудрость
от нас далека.
Апостолы:
Ласки век,
маски рек,
баски бег,
человек.
Это ров,
это мров,
это кров
наших пастбищ и коров.
Это лынь,
это млынь,
это клынь,
это полынь.
Писатели:
Посмотрите, посмотрите -
поле свежее лежит.
Посмотрите, посмотрите -
дева по полю бежит.
Посмотрите, посмотрите -
дева, ангел и змея!
Апостолы:
Огонь,
воздух,
вода,
земля.
Фауст:
А вот и я.
Писатели:
Мы, не медля, отступаем,
отступаем. Наши дамы
отступают. И мы сами отступаем,
но не ведаем, куда мы.
Фауст:
Какая пошлость!
Вот в поле дева.
Пойду к ней.
Она влево.
Дева, стой!
Она вправо.
Ну какая она глупая право!
Писатели:
А вы деву помните
погоди-ка погоди-ка
кого надо прогоните
уходи-ка уходи-ка.
Фауст:
Мне свыше власть дана:
я сил небесных витязь.
А вы, писатели, урхекад сейче!
растворитесь!
Писатели:
Мы боимся, мы трясТмся,
мы трясТмся, мы несТмся,
мы несТмся и трясТмся,
но вдруг ошибТмся?
Фауст:
Я, поглядев на вас, нахмурил брови,
и вы почуяли моТ кипенье крови.
Смотрите, сукины писатели,
не пришлось бы вам плясать ли
к раскалТнной плите!
Писатели:
Мы те-те-те-те-те-те
те-теперь всТ поняли.
Почему вы так свирепы,
не от нашей вони ли?
Фауст:
Что-с?
Да как вы смеете меня за нюхателя считать?!
Идите вон! Умрите!
А я останусь тут мечтать
один о Маргарите.
Писатели:
Мы уходим, мы ухидем,
мы ухудим, мы ухедим,
мы укыдим, мы укадем,
но тебе, бородатый колдун, здорово нагадим.
Фауст:
Я в речку кидаюсь,
но речка - шнурок,
за сердце хватаюсь,
а в сердце творог.
Я в лампу смотрюся,
но в лампе гордон,
я ветра боюся,
но ветер - картон.
Но ты, Маргарита,
ни-ни и не-не,
как сон, Маргарита,
приходишь ко мне.
Усы молодые
колечками вьются
и косы златые
потоками льются.
Глаза открывают
небесные тени
и взглядом карают
и жгут и летени.
Стою, к Маргарите
склоняя мисон,
но ты, Маргарита,и призрак, и сон.
Маргарита:
В легком воздуха теченье
столик беленький летит.
ангел, пробуя печенье,
в нашу комнату глядит.
Милый Фридрих, Фридрих милый,
спрячь меня в высокий шкап,
чтобы чорт железной вилой
не пронзил меня куда б.
Встань, послушный, встань, любезный,
двери камнем заложи,
чтобы чорт водой железной
не поймал мои ножи.
Для тебя, покинув горы,
я пришла в одном платке,
но часы круглы и скоры,
быстры дни на потолке.
Мы умрем. Потухнут перья,
вспыхнут звТзды там и тут,
и серьТзные деревья
над могилой возрастут.
II
Фауст:
Что слышу я?
Как будто бы фитиль трещит,
как будто мышь скребет,
как будто таракан глотает гвоздь,
как будто мой сосед,
жилец, судьбою одинокий,
рукой полночной шарит спичку,
и ногтем, сволочь, задевает
стаканы, полные воды,
потом вздыхает, и зевает,
и гладит кончик бороды.
Иль это, облаками окруженная,
сова, сном сладким пораженная,
трясти крылами начала?
Иль это в комнате пчела,
иль это конь за дверью ржет:
коня в затылок овод жжет?
Иль это я, в кафтане чистом,
дышу от старости со свистом?
Маргарита:
Над высокими домами,
между звезд и между трав,
ходят ангелы над нами,
морды сонные задрав.
Выше, стройны и велики,
воскресая из воды,
лишь архангелы, владыки,
садят божии сады.
Там у божьего причала,
(их понять не в силах мы)
бродят светлые Начала,
бестелесны и немы.
Апостолы:
Выше спут Господни Власти.
Выше спут Господни Силы.
Выше спут одни Господства,
мы лицо сокроем, князь,
ибо формы лижут Власти,
ибо гог движенья Силы,
ибо мудрости Господства
в дыры неба ускользают.
Радуйтесь, православные
языка люди.
Хепи дадим дуб Власти,
Хепи камень подарим Силе,
Хепи Господству поднесем время
и ласковое дерево родным тю.
III
Бог:
Куф, куф, куф.
Престол гелинеф.
Херуф небо и земля,
Сераф славы твоея.
Фауст:
Я стою
вдали, вблизи.
Лоб в огне,
живот в грязи.
Летом - жир,
зимою - хлод,
в полдень - чирки.
Кур. Кир. Кар.
ЛьТтся время,
спит Арон,
стонут братья
с трТх сторон.
Летом - жир,
зимою - хлод,
в полдень - чирки.
Кур. Кир. Кар.
Вон любовь
бежит груба.
Ходит бровь,
дрожит губа.
Летом - жир,
зимою - хлод,
в полдень - чирки.
Кур. Кир. Кар.
Я пропал
среди наук.
Я комар,
а ты паук.
Летом - жир,
зимою - хлод,
в полдень - чирки.
Кур. Кир. Кар.
Дайте ж нам
голов кору,
ноги суньте
нам в нору.
Летом - жир,
зимою - хлод,
в полдень - чирки.
Кур. Кир. Кар.
Маргаритов
слышен бег,
стройных гор
и гибких рек.
Летом - жир,
зимою - хлод,
в полдень - чирки.
Кур. Кир. Кар.
IV
Апостолы:
Мы подъемлем бронь веков.
Ландыш битвы. Рать быков.
Писатели:
Небо тТмное стоит.
Птицы ласточки летят.
Колокольчики звенят.
Фауст:
Вспомним, старцы, Маргариту,
пруд волос моих, ручей.
Ах, увижу ль Маргариту.
Кто поймТт меня?
Апостолы:
Свечей
Много в этом предложеньи.
Сабель много, но зато
нет ни страха, ни движенья.
Дай тарелку.
Фауст:
Готово. Олег трубит. Собаки
хвосты по ветру несут.
Львы шевелятся во мраке.
Где кувшин - вина сосуд?
Писатели:
В этом маленьком сосуде
есть и проза, и стихи,
но никто нас не осудит:
мы и скромны, и тихи.
Фауст:
Я прочитал стихи. Прелестно.
Писатели:
Благодарим.
Нам очень лестно.
Фауст:
Стихи прекрасны и певучи.
Писатели:
Ах, бросьте.
Это слов бессмысленные кучи.
Фауст:
Ну правда,
есть в них и вода,
но смыслов бродят сонные стада.
Любовь торжественно воспета.
Вот, например, стихи:
"В любви, друзья, куда ни глянь,
всюду дрынь и всюду дрянь".
Слова сложились, как дрова.
В них смыслы ходят, как огонь.
Посмотрим дальше. Вот строфа:
"К дому дом прибежал,
громко говоря:
Чей-то труп в крови лежал
возле фонаря,
а в груди его кинжал
вспыхнул, как слюда. Я подумал: это труп,и, бросая дым из труб,
я пришТл сюда".
Это смыслов конь.
Писатели:
Мы писали, сочиняли,
рифмовали, кормовали,
пермадули, гармадели,
фои фари погигири,
магафори и трясли.
Фауст:
Руа рео
кио лау
кони фиу
пеу боу.
Мыс. Мыс. Мыс. -
Вам это лучше известно.
24 августа 1930
___
Гвидон
Гвидон:
Ликует серна,
бежит ручей.
Твоих безмерно
больших очей
мне мил и дорог
шутливый взгляд,
твоих желаний морок
упрямой Лизы.
ТвоТ молчанье, твои капризы
меня не разозлят.
Лиза:
Одна первушка
в лесу жила,
со мной шутила
и в чащу плотную звала
ноги в камнях спотыкать.
Мне не хотелось там скакать.
Я чуть слышно лепетала:
мне бы лапки не стереть.
Я под Тлкой трепетала
мокрых сосен посередь.
Худо в чаще мне гулять -
ножки быстро заболять.
Туман в голову заберТтся,
душа к небу оторвТтся.
Гвидон:
Сосны скрипят,
липы скрипят,
воздух - гардон,
ветер - картон,
треплет шинель,
крутится ель,
падает снег -
логово нег.
Мысли коня
входят в меня.
Вносят аршин,
кнут и кувшин.
В упряжке стою
подобен коню.
Воздух - дуга,
ветер - слуга.
Лиза:
Коль скоро час утра -
на башне звон,
мне в церковь с матушкой пора.
Гляди: народ гуляет. Вон
моя скамья в углу налево,
под Магдалиной.
Гляди: внизу пастушка Ева
спешит долиной.
Священник строг:
я опоздаю - он накажет.
ЗапрТт меня в острог
и шТлк распутывать прикажет,
а может быть, казнить меня священник порешит.
Авось Гвидон спасти меня скорее поспешит.
Ведьма:
Льются токи дивных слез,
бросьте плакать, лучше в лес,
в кучи мха снегов зимы,
убежимте, Лиза, мы.
Дятла-птичку мы вдвоТм
круглым камушком убьТм.
Будем кровь его сосать,
перья по ветру бросать.
Ночь наступит. Мы в дупло
сядем вместе. Там тепло.
Выйдет сон. Уснут орлы.
Мы заснем: урлы-мурлы.
Я, когда сомкнете глаз,
околдую, Лиза, вас.
Все проснутся. Минет ночь.
Ну, скорей бежимте прочь.
Лиза:
Мне что-то страшно
бежать с тобой.
Хочу обратно
бежать домой.
Но гнутся ноги,
скрипит хребет.
Спасите, Боги!
Вперед, вперед!
Лесное чучело:
Ха-ха-ха!
Куда спешишь?
Мысли - воздух.
Камни - шиш.
Лиза:
Кто ты, чучело небес?
Ангел добрый или бес?
Лесное чучело:
Ляг, девчонка, на дороге,
подними свои коленки.
Не видать с небесной вышки
твои чудные лодыжки.
Лиза:
Это, бес, твоя обитель -
мох и чаща хворостин.
Пощади меня, святитель,
преподобный Августин.
Лесное чучело:
Хо-хо-хо!
Гвидон (просыпаясь):
Где я? Где я?
Ах, это комната моя.
Во сне пришла ко мне идея,
мысль благородного коня:
разбить копытами темницу
и мчаться, мчаться вдоль реки.
Я вижу лес, орла, зарницу,
законам натуры вопреки,
копьТм глядящую в верхи.
Я слышу звон в монастыре -
бегут замаливать грехи
монахи в церковь на горе,
поцеловать святого Августина тТмную ризу,
мгновенно позабыв недуг,
потом, украдкой взглянув на Лизу,
бегут монахи в акведук.
Скорей, скорей, напялив сапоги,
и ты, Гвидон, с монахами беги,
и ты, Гвидон, с монахами беги,
быстро, быстро, ги-ги-ги.
Святой Августин:
Занимается заря.
На цветах
пчТлы толстые сидят.
А земля
поворачивается на китах.
Так у матери в утробе
поворачивается сын.
Лицо его гладко,
хранит его матка
и кормит пупок.
Вон и солнце встало в бок -
начинается обедня.
С колокольни звонари
сходят парами. Намедня
падал дождик до зари.
Пойду в церковь.
Монахи:
К нам, к нам
идТт посланник божий,
устелим путь ему рогожей
до алтаря.
Пойте, монахи: Virgo Maria.
Настоятель:
Занимается заря.
Святой Августин:
Еще вдали я.
Холм высокий
уже пройден.
Часовня позади.
Вон монастырь,
а вон колодец.
Шумит дыхание в груди.
Ноги дряхлые, тоскуя,
гнутся подо мной.
Мысли темя покидают,
сердце не стучит.
Земля поднимается в лоб,
монахи, несите гроб.
([Падает.])
Монахи:
Кто-то в поле пал,
о монахи
Бог велик и мал,
аллилуйя
Смерть - кондуктор могил,
о монахи.
Бог свиреп и мил,
аллилуйя
Рухнут жижа и твердь,
о монахи
но не рухнут Бог и Смерть,
аллилуйя.
Гвидон ([вбегая]):
А Лиза где?
Настоятель монастыря:
Не волнуйтесь, молодой человек.
Садитесь.
Но не сюда, тут масло пролито.
Гвидон:
Беда, беда.
Ночные птицы
разбили купол храма.
Когда я быстро шТл сюда,
весны мелькала панорама.
ОрТл мохнатый развевался,
я быстро шТл и запыхался.
Настоятель:
Вы папироску закурите.
Гвидон:
Спасибо.
Значит, было так:
на синем небе, точно флаг,
орел задумчивый летел,
я молча вслед ему глядел,
куда крылами маховыми
начальник ветра держит путь,
куда ночами столбовыми
со свистом воздух режет грудь.
И долго ль путь его надзвТздный
собой пленять захочет.
ОрТл в лесу,
орТл над бездной,
орТл задумчивый грохочет.
Настоятель:
Вопросов не решая,
отвечу вам шутя:
стряслась беда большая,
над нами пролетя.
Мне слышен плач надгробный
и колокол крестин -
скончался преподобный
святитель Августин.
Гвидон:
Когда дубов зелТный лист
среди росы,
когда в ушах мы слышим свист
кривой косы,
когда земля трещит в длину
и пополам,
тогда мы смотрим на луну
и страшно нам.
Но лишь в ответ ударит в пень стальной топор -
умчится ночь, настанет день,
и грянет хор,
тогда во мне, открыв глаза,
проснТтся вновь
волна морей, небес гроза,
моя любовь.
Настоятель:
Грусти полны ваши неги
синих морок и луны,
это к буквам абевеги
мчатся ваши каплуны,
это, сделав дикий крик,
мчится разум, ошалев,
нашей мысли материк,
сокол духа, тела лев.
Так любовь из тела недр
разгорается как пламя,
и любви могучий кедр
над рассудком держит знамя.
Тут являются сомненья -
дара мира страшный ров,
меч натуры, гром смятенья,
гриб желудка, страсти кров.
Сохнут реки наших знаний,
в нашем черепе великом
скачет стадо быстрых ланей,
наполняя воздух криком,
полным неги. Это грех -
череп треснет как орех.
Монах Василий:
В калитку входит буква ять,
принять еТ?
Настоятель:
Да, да, принять.
Лиза (входя):
Я только что в лесу была,
играла в прятки с лисенятами.
Цветы головками махали
на небе ласточки порхали,
в пруду лягушки квакали,
мои браслеты звякали.
Мне было жарко.
Я оглянулась, обнажиться не смея.
Лишь на реке плыла барка,
на ней мужик пускал воздушного змея.
ВсТ громче, громче сердце билось,
шалила кровь.
Я перекрестилась
и, платье тонкое срывая,
я встала, стыд рукой скрывая.
А на барке мужичок
в меня глядел сквозь кулачок.
А я колени растворяла,
повесив платье на сучок,
бесстыдная стояла.
Гвидон:
Лиза, ваше поведенье
недостойно ваших уст.
Вас посадят в заведенье
Веры Яковлевны Пруст.
Не хотите вы понять, иль
надоела вам судьба?
Объясните, настоятель.
Настоятель:
Я не бог и не судья.
Лиза:
В наше время наши нравы,
знаю, пали бесконечно.
Гвидон:
Бросьте, Лиза, вы не правы.
Вы поступаете беспечно.
Лиза:
Да, Гвидон, вы мой жених,
вы жених из женихов.
Я избрала среди них
вас, вершителя стихов,
не затем, чтоб вы страдали
поминутно, милый мой.
Гвидон:
Ах, как дивно! Но всегда ли
вы останетесь такой?
Настоятель:
Уж небо не мореет,
не сыплется земля.
Смотрите: вечереет,
и купол храма рассмотреть нельзя.
И крутятся планеты,
волнуются моря.
Гвидон и Лиза,
две кареты
вас ждут у фонаря.
Лиза:
Спасибо, настоятель, мы сядем в одну карету.
[Гвидон и Лиза уходят. Настоятель расправляет на клумбе
помятый цветок. За сценой слышен голос Гвидона.]
Гвидон:
Ну, с богом, трогай.
17 - 20 декабря 1930 года
___
Лапа
У храпа есть концы голос
подобны хрипы запятым
подушку спутаннык волос
перекрести ключом святым.
Из головы цветок вырастает
сон ли это или смерть
зверь тетрадь мою листает
червь глотает ночь и зберть
там пух петухов
на Глинкин плац
осТл шатром из пушки бац
сон уперся на бедро
ветер западный.- Ведро.
О стату'я всех стату'й
дням дыханье растату'й
леса лужи протеки
где грибы во мху дики
молви людям: Пустяки
мне в колодец окунаться
мрамор духа холодить
я невеста земляка
не в силах по земле ходить.
Во мне живет младенца тяжесть.
Жесть неба сгинь!
Отныне я жесть.
И медь и кобальт и пружина
в чугун проникли головой
оттуда сталь кричит: ножи на!
И тигра хвост моховой!
И все же бреду я беременная
батюшка! Это ремень но не я!
Батюшка! Это реветь но не мать!
Будут тебя мой голубчик
будут тебя мой голубчик
будут тебя мой голубчик
сосны тогда обнимать.
Сказала и упала.
А эхо крикнуло: Магога!
И наступила ночь Купала
когда трава глядит на Бога.
Два Невских пересекли чащи
пустя по воздуху канатик
и паровоз дышал шипяще
в глаза небесных математик.
Ответил Бог: На камне плоском
стоял земляк. Он трубку курил.
Его глаза залеплены воском.
"Мне плохо видно,- он говорил.
Куда ушла моя стату'я
моТ светило из светил.
Один на свете холостуя
взоры к небу привинтил.
По ударам сердца счТт
время ласково течТт
По часам и по столу
по корням и по стволу.
И отмечу я в тетради
встречи статуя с тобой
тебя ради
жизнь сделаю рабой.
Тебя ради встану рано
лягу в воду по лопатки
леги неги деги веги
боги воги нуки вуки".
Из Полтавы дунул дух
полон хлеба полон мух
кто подышет не упи
мама воздуха купи.
Я гора, а ты песок
ты квадрат, а я высок
я часы, а ты снаряд
скоро звезды закорят.
Мама воздуха не даст
атмосферы тонок пласт
блещут звезды как ножи.
Мама Бога покажи!
Ты челнок, а я ладья
ты щенок, а я судья
ты штаны, а я подол
ты овраг, я тихий дол
ты земля, а я престол.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.
-
Земляк:
Что это жужжит?
Власть:
Это ты спишь.
Земляк:
Я вижу цветок над своей головой. Можно его сорвать?
Власть:
Опусти агам к ногам.
Земляк:
Что такое агам?
Власть:
Разве ты не знаешь? Жил старик. Его сын работал на заводе и приходил
домой грязный. Старик кипятил воду, чтобы сын мыл руки. В воде плавали
тараканы и мелкие бациллы. Сын смотрел сквозь голубую воду и видел дно. В
воде плавало отражение сына. Старик выплескивал воду из таза вместе с
отражением сына. Но отражение застревало в трубе и машина не спускалась.
Старик шел к управдому и просил починить уборную. Управдом писал отношение и
ложился спать.
На другой день сын шел на завод выделывать дробь.
Земляк:
А что делал старик?
Власть:
Разве ты не знаешь? Старик читал книгу. Потом закладывал книгу спичкой и
растапливал печь. Дрова он носил на согнутой левой руке и нося дрова думал:
от дров быстро портится рукав пиджака.
Земляк:
А что такое агам?
Власть:
Разве ты не знаешь? На небе есть четыре звезды Лебедя. Это северный
крест. Недавно среди звТзд появилась новая звезда - Лебедь Агам. Кто сорвет
эту звезду, тот может не видеть снов.
Земляк:
Мне рукой не достать до неба.
Власть:
Ты встань на крышу.
([Земляк встает на крышу.])
Власть:
Ну как?
Земляк:
Авла диндури' пре пре кру кру.
([Стату'я на крыше хватает земляка и делает его лТгким.])
Земляк:
Я ле!
Птицы не больше перочинных ножиков.
Ле!
Откройте озеро, чтобы вода стала ле!
Откройте гору, чтобы из нее вышли пары.
Остановите часы, потому что время ушло в землю!
Смотрите какой я ле!
Утюгов ([смотря из окна наверх]):
- Эй, послушайте там! Гражданин, вы мешаете читать мне газету. И потом,
что за дьявол! На чТм вы держитесь?
Земляк ([хохоча]):
Я от хаха и от хиха
я от хоха и от хеха
еду в небо как орлиха
отлетаю как прореха.
Утюгов ([размахивая газетой]):
Я меняю свою жилплощадь на бо'льшую!
Бап боп батурай!
На бо'льшую!
Запомните: кокон, фокон, зокен, мокен.
Земляк:
Где я? Что это за место?
Ангел Капуста:
[Нил].
([Воск тает с глаз земляка. Земляк смотрит окрестности]).
Описание Нила
Картина представляет собой гроб. Только вместо глазури идет пароходик и
летит птица. В гробу лежит человек, от смерти зелТный. Чтобы показаться
живым, он все время говорит.
"Чтобы сварить суп, надо затопить плиту и поставить на нее кастрюлю с
водой. Когда вода вскипит, надо в воду бросить морковь и ... нет, стрелу и
фо... нет, надо в воду положить карету. Хотя это уже не то".
Судя по тому, что говорил человек, он был явно покойник. Но, несмотря на
это, он держал в руках подсвечник. Собственно говоря это и был Нил.
В Ниле плавал Аменхотеп. Он был в трусиках и в кепке.
Вот план Аменхотепа:
Николай же Иванович держал в руках ибиса и смотрел, что у него под
хвостом.
Земляк:
Ну как, Николай Иванович?
Н.И.:
Да вот, знаете ли, еще не разобрался в чем дело. Тут, видите ли, пух
мешает.
Земляк:
Да. Тяжело.
Н.И.:
Там лучше было. Там, знаете ли, возьмешь гречневую кашу с маслом, или еще
лучше, если она холодная и с молоком, и съешь.
Земляк:
Или ватрушку. Особенно если ее есть прямо так по-простецки, взяв в руку.
Н.И. ([вздохнув]):
Или суп. Знаете ли, чтобы сделать суп, надо положить в воду мясо и рыбу.
([К ним подсаживается покойник.])
Покойник:
Ылы ф зуб фоложить мроковь. Ылы спржу. Ылы букварь. Ылы дрыдноут.
([Из-за горизонта доносится крик]):
... Меньшую на большую! Бап боп батурай!
Аменхотеп вылезает из воды и идет по острым камушкам. Идти больно и
Аменхотеп машет руками и то и дело приседает. Добравшись до песка, он бежит
уже свободно и наконец валится в песок и валяется.
"Покурить бы",- говорит Аменхотеп. Вокруг молчат. Николай Иванович
сердито смотрит ибису под хвост.
Аменхотеп снимает трусики, выжимает их и вешает на солнце сушиться. А сам
смотрит по сторонам, не идет ли где женщина. Но женщин не видать, только на
берегу подсвечника стоит женская мраморная стату'я.
Земляк:
Ну, ребятки, передохнул с вами, да пора и дальше.
- Куда,- спрашивает его Николай Иванович.
- Да я, знаете, к Лебедям,- говорит земляк.
И земляк поднимается выше.
Тут стоят два дерева и любят друг друга. Одно дерево - волк, другое -
волчица.
Когда земляк выглянул из-за угла, то волк кинулся к решетке.
Земляк спрятался.
Волк поцеловал волчиху.
Земляк опять вышел из-за прикрытия.
- Где здесь Лебедь? - спросил он волков.
И вот вышел сторож в белом халате. Он держал в руках длинный скребок. -
Лебеди,- сказал сторож, нюхая кусок хлеба, чтобы не заплакать.
- Они там. Вон в том доме.
Земляк пошел вдоль пруда. В пруду лежал снег.
Птичник
В птичнике очень воняло. В углу сидела маленькая девочка и ела земляные
лепешки. Девочка была очень грязная и нечистоплотная. На ас
...Закладка в соц.сетях
