Жанр: Классика
Избранное
...ара Александровна и Леонид Савельевич,
спасибо Вам за Ваше чудесное письмо. Я перечитал его много раз и выучил
наизусть. Меня можно разбудить ночью, и я сразу без запинки начну:
"Здравствуйте, Даниил Иванович, мы очень без Вас соскрючились. Леня купил
себе новые..." и т. д. и т. д.
Я читал это письмо всем своим царскосельским знакомым. Всем оно очень
нравится. Вчера ко мне пришел мой приятель Бальнис. Он хотел остаться у меня
ночевать. Я прочел ему Ваше письмо шесть раз. Он очень сильно улыбался,
видно, что письмо ему понравилось, но подробного мнения он высказать не
успел, ибо ушел, не оставшись ночевать. Сегодня я ходил к нему сам и прочел
ему письмо еще раз, чтобы он освежил его в своей памяти. Потом я спросил
Бальниса, каково его мнение. Но он выломал у стула ножку и при помощи этой
ножки выгнал меня на улицу, да еще сказал, что если я еще раз явлюсь с этой
паскудью, то свяжет мне руки и набьет рот грязью из помойной ямы. Это были,
конечно, с его стороны грубые и неостроумные слова. Я, конечно, ушел и
понял, что у него был, возможно, сильный насморк, и ему было не по себе. От
Бальниса я пошел в Екатерининский парк и катался на лодке. На всТм озере,
кроме меня, плавало еще две-три лодки. Между прочим, в одной лодке каталась
очень красивая девушка. И совершенно одна. Я повернул лодку (кстати, при
повороте надо грести осторожно, потому что весла могут выскочить из уключин)
и поехал следом за красавицей. Мне казалось, что я похож на норвежца и от
моей фигуры в сером жилете и развевающемся галстуке должны излучаться
свежесть и здоровье и, как говорится, пахнуть морем. Но около Орловской
колонны купались какие-то хулиганы, и, когда я проезжал мимо, один из них
хотел проплыть как раз поперек моего пути. Тогда другой крикнул: "Подожди,
когда проплывет эта кривая и потная личность!" - и показал на меня ногой.
Мне было очень неприятно, потому что всТ это слышала красавица. А так как
она плыла впереди меня, а в лодке, как известно, сидят затылком к
направлению движения, то красавица не только слышала, но и видела, как
хулиган показал на меня ногой. Я попробовал сделать вид, что это относится
не ко мне, и стал, улыбаясь смотреть по сторонам, но вокруг не было ни одной
лодки. Да тут еще хулиган крикнул опять: "Ну чего засмотрелся! Не тебе, что
ли, говорят! Эй ты, насос в шляпе!"
Я принялся грести что есть мочи, но весла выскакивали из уключин, и лодка
подвигалась медленно. Наконец, после больших усилий я догнал красавицу, и мы
познакомились. Ее звали Екатериной Павловной. Мы сдали ее лодку, и Екатерина
Павловна пересела в мою. Она оказалась очень остроумной собеседницей. Я
решил блеснуть остроумием моих знакомых, достал Ваше письмо и принялся
читать: "Здравствуйте, Даниил Иванович, мы очень без Вас соскрючились. Леня
купил..." и т. д. Екатерина Павловна сказала, что если мы подъедем к берегу,
то я что-то увижу. И я увидел, как Екатерина Павловна ушла, а из кустов
вылез грязный мальчишка и сказал: "Дяденька, покатай на лодке".
Сегодня вечером письмо пропало. Случилось это так: я стоял на балконе,
читал Ваше письмо и ел манную кашу. В это время тетушка позвала меня в
комнаты помочь ей завести часы. Я закрыл письмом манную кашу и пошел в
комнаты. Когда я вернулся обратно, то письмо впитало в себя всю манную кашу,
и я съел его.
Погоды в Царском стоят хорошие: переменная облачность, ветры юго-западной
четверти, возможен дождь.
Сегодня утром в наш сад приходил шарманщик и играл собачий вальс, а потом
спер гамак и убежал.
Я прочел очень интересную книгу о том, как один молодой человек полюбил
одну молодую особу, а эта молодая особа любила другого молодого человека, а
этот молодой человек любил другую молодую особу, а эта молодая особа любила
опять-таки другого молодого человека, который любил не ее, а другую молодую
особу.
И вдруг эта молодая особа оступается в открытый люк и надламывает себе
позвоночник. Но когда она уже совсем поправляется, она вдруг простужается и
умирает. Тогда молодой человек, любящий ее, кончает с собой выстрелом из
револьвера. Тогда молодая особа, любящая этого молодого человека, бросается
под поезд. Тогда молодой человек, любящий эту молодую особу, залезает с горя
на трамвайный столб, и касается проводника, и умирает от электрического
тока. Тогда молодая особа, любящая этого молодого человека, наедается
толченого стекла и умирает от раны в кишках. Тогда молодой человек, любящий
эту молодую особу, бежит в Америку и спивается до такой степени, что продает
свой последний костюм, и за неимением костюма он принужден лежать в постели,
и получает пролежни, и от пролежней умирает.
На днях буду в городе. Обязательно хочу увидеть Вас. Привет Валентине
Ефимовне и Якову Семеновичу.
[Даниил Хармс].
28 июня 1932 года, Царское Село
___
Письма к Т. А. Мейер-Липавской
___
20 августа 1930 года
Тамара Александровна,
должен сказать Вам, что я всТ понял. Довольно ломать дурака и писать
глупые письма неизвестно кому. Вы думаете: он глуп. Он не поймет. Но Даниил
Хармс не глуп. Он всТ понимает. Меня матушка не проведТшь! Сам проведу. ЕщТ
бы! Нашли дурака! Да дурак-то поумнее многих других, умных.
Не стану говорить таких слов, как издевательство, наглость и пр. и пр.
ВсТ это только уклонит нас от прямой цели.
Нет, скажу прямо, что это чорт знает что!
Я всегда говорил, что в Вашем лице есть нечто преступное. Со мной
спорили, не соглашались, но теперь пусть лучше попридержут язык за грибами
или за зубами или как там говорится!
Я прямо спрашиваю Вас: что это значит? Ага! Вижу как Вы краснеете и
жалкой ручонкой хотите отстранить от себя этот неумолимый призрак высокой
справедливости.
Смеюсь, глядя на то как Вы лепечете бледные слова оправдания.
Хохочу над Вашими извинениями.
Пусть! Пусть эта свинья Бобрикова сочтТт меня за изверга.
Пускай Рогнедовы обольют меня помоями!
Да!.. впрочем нет.
Не то.
Я скажу спокойно и смело: Я разъярТн.
А Вы знаете на что я способен? Я волк. Зверь. Барс. Тигр. Я не хвастаюсь.
Чего мне хвастаться?
Я призираю злобу. Мне злость не понятна. Но святая ярость!
Знаем мы эти малороссийские поля и конавы.
Знаем и эти пресловутые 20 фунтов. Валентина Ефимовна уехала в Москву.
Цены на продукты дорожают.
Даниил Хармс.
___
<Черновик письма Т. А. Мейер>
Нет! Нет! Нет!
мне не смолчать!
Пусть! пусть подумают что хотят, но я скажу.
Я скажу Вам Тамара Александровна честно и открыто.
3ачем! 3ачем скрывать те чувства, ради которых многие великие люди шли в
огонь.
Например:
Павел Донов в 1847 году сгорел со словами: Мое мне!
Анатолий Владимирович Лештуков (именем которого называется один из наших
переулков) сгорел в 1859 году,
Жорж Свиндиминов, в начале нашего века, спалил жену, детей и себя.
Да что там говорить! Вы сами знаете, на что способен человек. А великий
человек на все способен.
Я знаю! Я знаю, Тамара Александровна, Вы думаете, я ДУРАК
* Текст по книге "Горло бредит бритвою".
___
5 декабря 1930 года
Дорогая Тамара Александровна,
Я люблю Вас. Я вчера, даже, хотел Вам это сказать, но Вы сказали, что у
меня на лбу всегда какая-то сыпь и мне стало неловко. Но потом, когда Вы ели
редьку, я подумал: "Ну хорошо, у меня некрасивый лоб, но зато ведь и
Тамарочка не богиня". Это я только для успокоения подумал. А на самом деле
Вы богиня, - высокая, стройная, умная, чуть лукавая и совершенно не
оцененная!
А ночью я натТр лоб политурой и потом подумал: "Как хорошо любить богиню,
когда сам бог". Так и уснул.
А разбудил меня папа и, довольно строго, спросил кто у меня был вчера. Я,
говорю, были приятели.
- Приятели?- сказал папа.
Я говорю были Введенский, Липавский и Калашников.
А папа спросил не были-ли кто ни будь, так сказать, из дам. Я говорю, что
сразу этого не могу вспомнить. Но папа что-то сделал (только я не скажу что)
и я вспомнил и говорю ему: "Да, папочка, были такие-то и такие-то мои
знакомые дамы и мне их нужно было видеть по делу Госиздата, Дома Печати и
Федерации Писателей".
Но это не помогло.
Дело в том, видите-ли, что Вы решили буд-то я вроде как-бы, извините, Яша
Друскин, а я, на самом деле, это самое, значительно реже.
Ну вот и вышло, что папа раньше меня прочТл и показал Лидии Алексеевне
(это такая у нас живТт).
А я и не знаю, что там такое написано.
- Нет, - говорит папа, - изволь, иди следом за мной и изволь всТ объясни.
Я надел туфли и пошТл.
Прихожу, вижу. Боже ты мой! С одной стороны и приятно видеть, а с другой
стороны стоят тут рядом папа и Лидия Алексеевна.
- Я, - говорит Лидия Алексеевна, - сюда больше ходить не могу, а то и про
меня ещТ чего ни будь напишут.
И папа раскричался тоже.
- Это, кричит, - не общественная!
Ну что тут скажешь! Я стою себе и думаю: "Любит ведь, явно любит, коли до
этого дошло! Ведь вон, думаю, каким хитрым манером призналась! Но которая?
Вот вопрос. Ах, если-бы это была она! т.-е. Тамара!"
Только это я так подумал, вдруг звонок, приходит почтальон и приносит мне
три заказных письма. И выходит, что все три зараз любят. А что мне до
других, когда я Вас, именно Вас, дорогая Тамара Александровна люблю.
Как увидал Вас, пять лет тому назад в Союзе Поэтов, так с тех пор и
люблю.
Сильно сломило это мою натуру. Хожу как дурак. Апетита лишился. А съем,
что через силу, так сразу отрыжка кислая. И сна лишился. Как только спать,
так левую ноздрю закладывает, прямо не продохнТшь!
Но любовь, можно сказать, священный пламень, всТ прошибТт!
Пять лет любовался Вами. Как Вы прекрасны! Тамара Александровна, если б
Вы только знали!
Милая, дорогая Тамара Александровна! Зачем Шурка мой друг! Какая насмешка
судьбы! Ведь, не знай я Шуру, я бы и Вас не знал! Нет!..
Или вернее да! Да, только Вы, Тамара Александровна способны сделать меня
счастливым.
Вы пишите мне: "... я не Вашь вкус".
Да что Вы, Тамара Александровна! До вкуса-ли тут!
Ах! Слова бессильны, а звуки неизобразимы!
Тамарочка, радуга моя!
Твой Даня.
___
Матушка моя, дорогая Тамара Александровна,
не люблю писать зря, когда нечего. Ничего ровно не изменилось с тех пор,
как Вы уехали. Так же всТ Валентина Ефимовна ходит к Тамаре Григорьевне,
Тамара Григорьевна к Валентине Ефимовне, Александра Григорьевна к Леониду
Савельевичу, а Леонид Савельевич к Александру Ивановичу. Абсолютно так же
ничего не могу сказать и о себе. Немного загорел, немного пополнел, немного
похорошел, но даже и с этим не все согласны.
Вот разве опишу вам казус, случившийся с Леонидом Савельевичем. Зашел раз
Леонид Савельевич ко мне и не застал меня дома. Ему даже дверь не открыли, а
только через дверь спросили: кто там? Он спросил сначала меня, а потом
назвал свою фамилию, почему-то Савельев. А мне потом передают, что приходила
ко мне какая-то барышня по имени Севилья. Я лишь с трудом догадался, кто был
на самом деле. Да, а на днях еще такой казус вышел. Пошли мы с Леонидом
Савельевичем в цирк. Приходим перед началом и, представьте себе, нет ни
одного билета. Я говорю: пойдемте, Леонид Савельевич, на фуфу. Мы и пошли. А
у входа меня задержали и не пускают, а он, смотрю, свободно вперед прошел. Я
обозлился и говорю: вон тот человек тоже без билета. Почему вы его пускаете?
А они мне говорят: это Ванька-встанька, он у нас у ковра служит. Совсем,
знаете, захирел Леонид Савельевич и на Госиздат рукой машет, хочет в
парикмахеры поступить. Александр Иванович купил себе брюки, уверяет, что
оксфорт. Широки они, действительно, страшно, шире оксфорта, но зато коротки
очень, видать где носки кончаются. Александр Иванович не унывает, говорит:
поношу - разносятся. Валентина Ефимовна переехала на другую квартиру. Должно
быть и оттуда турнут ее в скором времени. Тамара Григорьевна и Александра
Григорьевна нахально сидят в Вашей комнате; советую обратить внимание.
Синайские, между прочим, мерзавцы.
Вот примерно всТ, что произошло за время Вашего отсутствия. Как будет что
нибудь интересное, напишу обязательно.
Очень соскучились мы без Вас. Я влюбился уже в трех красавиц, похожих на
Вас. Леонид Савельевич написал у себя под кроватью карандашом по обоям:
"Тамара А. К. Н." А Олейников назвал своего сына Тамарой. А Александр
Иванович всех своих знакомых зовет Тамася. А Валентина Ефимовна написала
Барскому письмо и подписалась "Т" - либо "Твоя", либо "Тамара". Хотите
верьте, хотите не верьте, но даже Боба Левин прислал из Симбирска письмо,
где пишет: "...ну как живешь, кого видишь?" Явно интересуется, вижу ли я
Вас. На днях встретил Данилевича. Он прямо просиял и затрепетал, но, узнав
меня, просто осунулся. Я, говорит*(1), вас за Тамарочку принял, теперь вижу,
обознался. Так и сказал: за Тамарочку. Я ничего не сказал, только посмотрел
ему вслед и тихо пробормотал: сосулька! А он, верно, это расслышал, подошел
быстро ко мне, да как хряснет меня по щеке неизвестно чем. Я даже заплакал,
очень мне жаль Вас стало.
Не могу больше писать карандашом.
Ваш [Даниил Хармс].
17 июля 1931
Надеждинская, 11, кв. 8.
(пишите мне на этот городской адрес)
* 1. - В этот момент тетушка отобрала у меня чернила. Пишу письмо из царского села. Д. Х.
___
1 августа 1932. Курск
Дорогая Тамара Александровна, Валентина Ефимовна, Леонид Савельевич, Яков
СемТнович и Валентина Ефимовна.
Передайте от меня привет Леониду Савельевичу, Валентине Ефимовне и Якову
СемТновичу.
Как Вы живТте, Тамара Александровна, Валентина Ефимовна, Леонид
Савельевич и Яков СемТнович? Что поделывает Валентина Ефимовна? Обязательно
напишите мне, Тамара Александровна, как себя чувствуют Яков СемТнович и
Леонид Савельевич.
Я очень соскучился по Вас, Тамара Александровна, а также по Валентине
Ефимовне и Леониду Савельевичу и Якову СемТновичу. Что, Леонид Савельевич
всТ ещТ на даче или уже вернулся? Передайте ему, если он вернулся, привет от
меня. А также и Валентине Ефимовне, и Якову СемТновичу, и Тамаре
Александровне. Вы все для меня настолько памятны, что порой кажется, что я
вас и забыть не смогу. Валентина Ефимовна стоит у меня перед глазами как
живая и даже Леонид Савельевич как живой. Яков СемТнович для меня как родной
брат и сестра, а также и Вы как сестра или, в крайнем случае, как кузина.
Леонид Савельевич для меня как шурин, а также и Валентина Ефимовна как некая
родственница.
На каждом шагу вспоминаю я вас, то одного, то другого и всегда с такою
ясностью и отчТтливостью, что просто ужас. Но во сне мне из вас никто не
мерещится, и я даже удивляюсь, почему это так. Ведь если бы во сне мне
приснился Леонид Савельевич, это было бы одно, а если бы Яков СемТнович, это
бы было уже другое. С этим нельзя не согласиться. А также если бы приснились
Вы, было бы опять другое, чем если бы мне во сне показали Валентину
Ефимовну. Что тут на днях было! Я, представьте себе, только собрался куда-то
идти и взял шляпу, чтобы одеть еТ, вдруг смотрю, а шляпа-то будто и не моя,
будто моя, а будто бы и не моя. Фу ты! думаю, что за притча! моя шляпа или
не моя? А сам шляпу-то надеваю и надеваю. А как надел шляпу и посмотрел в
зеркало, ну, вижу, шляпа будто бы моя. А сам думаю: а вдруг не моя. Хотя,
впрочем, пожалуй, моя. Ну оказалось, шляпа-то и впрямь моя. А также
Введенский, купаясь в реке, попал в рыболовную сеть и так сильно опечалился,
что как только освободился, так сразу же пришТл домой и деркал. Пишите и Вы,
как вы все живТте. Как Леонид Савельевич, на даче или уже приехал.
___
Письмо к Т. А. Мейер-Липавской
2 сентября 1932. Курск
Дорогая Тамара Александровна,
как Ваше здоровие? Александр Иванович прочТл Ваше письмо и тут же деркал.
Что же в самом деле с Вашими почками? Я долго думал по этому поводу, но ни к
каким положительным результатам не пришТл. Почки, как известно, служат для
выделения из организма вредных веществ и с виду похожи на бобы. Чего же
особенного может с ними случиться? Во всяком случае, с Вами вышел занятный
номер. Что значит смещение почки? Представьте себе для наглядности на
примере, что вы и Валентина Ефимовна две почки. И вдруг одна из вас начинает
смещаться. Что это значит? Абсурд. Возьмите вместо Валентины Ефимовны и
поставьте Леонида Савельевича, Якова СемТновича и вообще кого угодно, всТ
равно получается чистейшая бессмыслица. Валентине Ефимовне я послал
поздравление. Какая она ни на есть, а всТ, думаю, поздравить надо.
[Даниил Хармс].
___
Письмо к Т. А. Липавской
Дорогая Тамара Александровна,
может быть это очень глупо с моей стороны писать так, но по-моему Вы
всегда были очень красивая. Хотите верьте, хотите не верьте, но это так. Я
даже убежден в этом. Да, так я думаю.
Я не хочу быть смешным и оригинальным, но продолжаю утверждать, что Вы
сто очков дадите вперед любой не очень красивой женщине. Пусть я первый
раскусил Вашу красоту. Я не рассчитываю иметь своих последователей. О нет!
Но пусть я буду одинок в своем мнении. Я от него не отступлюсь.
Это не упрямство. А что обо мне подумают, мне начхать.
Я слышал, из Вашего письма, что Вы раскокали себе нос. Жаль. Все же урон.
Отсутствием симметрии, Вашим мимолетным дефектом, могут воспользоваться
окружающие.
Валентина *(1) Вам под стать. Красивая женщина. Пышные волосы, рот,
глаза... Удивительно, почему толпа поклонников не осаждает ее дверь.
Походка? фигура? Что тому причиной? Почему всяк нос воротит?
Невежество вкусов?
Леонид *(2) не Аполлон, в нем есть множество недостатков. Но все же, надо
признать, его строил ловкий архитектор. Его миниатюрность форм, переходящую
в тщедушность, нельзя назвать совершенством. Но совершенство мертвый лев, а
Леонид живая собака. Ваш выбор Леонида приветствую! Вы сумели в навозной яме
найти жемчужное зерно!
Яков *(3) вызывает к себе теплые чувства. Это студент, подающий кое-какие
надежды.
Яков! Заклинаю тебя! Грызи гранит!
И вы Тамара Александровна поддержите его! Влейте надежду в его сознание,
которое века хранило мысль о делах, делах чести, долга и сверхморали, о
знаниях, которыми переполнено земное существование, долженствующее собой
изображать все человеческие страсти, которые с таким ожесточением вели
борьбу с теми человеческими помыслами, которые неослабевающими струями
преисполняют наше жилище мысли, воспомоществование которой
Тамара Александровна! Яков, это душа самого общества! Восток!
Пусть Николай *(4) воспоет Вашу красоту Тамара Александровна. И, будь я
Голиаф, я бы достал рукой до неба и там бы, на облаках, написал бы Ваше Имя.
Пусть! Пусть надо мной смеются и говорят, что у меня тонкая шея и
бочкообразная грудь. Порядочный человек над этим не посмеется. Я пью теперь
рыбий жир!
Я говорю сейчас не о себе, а о Вас, о Вашей красоте Тамара Александровна!
Вы обращаете на себя внимание!
Даниил Хармс.
25 сентября 1932 года.
* 1. В. Е. Гольдина
* 2. Л. С. Липавский
* 3. Я. С. Друскин
* 4. Н. М. Олейников или Н. А. Заболоцкий.
___
Письмо Р. И. Поляковской
2 ноября 1931. Ленинград
Дорогая Раиса Ильинишна, может быть, к лучшему, как всТ получилось.
Ведь я полюбил Вас.
И если бы я увидел Вас ещТ раз, я признался бы Вам во всТм. Это было бы
нехорошо.
Вы не забыли значки на стенах в моей комнате. Очень часто попадается
такой значок:
, я называю его "окно". В том
зеркальце, которое я подарил Вам, лежит записка, на ней нарисовано это
"окно" в разных варьяциях.
А также, помните, надпись над моей кроватью:
Мысль о Рае.
Так вот, Раиса Ильинишна, можете считать это за шутку, но до Вас я любил
по-настоящему один раз. Это была Эстер (в переводе на русский - Звезда). Я
любил еТ семь лет.
Она была для меня не только женщиной, которую я люблю, но и ещТ чем-то
другим, что входило во все мои мысли и дела. Я разговаривал с Эстер не
по-русски и еТ имя писал латинскими буквами: ESTHER.
Потом я сделал из них монограмму, и получилось
alt=OKHO>.
Я называл еТ окном, сквозь которое я смотрю на небо и вижу звезду. А
звезду я называл раем, но очень далТким.
И вот однажды я увидел, что значок
и есть
изображение окна.
Потом мы с Эстер расстались. Я не разлюбил еТ, и она меня не разлюбила,
но я первым пожелал расстаться с ней.
Почему - это мне трудно объяснить. Но я почувствовал, что довольно
смотреть "в окно на далекую звезду".
И вот однажды я не спал целую ночь. Я ложился и сразу вставал. Но, встав,
я понимал, что надо лечь. Я ложился опять, но сейчас же вскакивал и ходил по
комнате. Я садился за стол и хотел писать. Я клал перед собой бумагу, брал в
руки перо и думал. Я знал, что мне надо написать что-то, но я не знал что.
Я даже не знал, должны это быть стихи, или рассказ, или какое-то
рассуждение, или просто одно слово. Я смотрел по сторонам, и мне казалось,
что вот сейчас что-то случится. Но ничего не случалось. Это было ужасно.
Если бы рухнул потолок, было бы лучше, чем так сидеть и ждать неизвестно
что.
Уже ночь прошла и пошли трамваи, а я всТ ещТ не написал ни одного слова.
Я встал и подошел к окну. Я сел и стал смотреть в окно. И вдруг я сказал
себе: вот я сижу и смотрю в окно на...
Но на что же я смотрю? Я вспомнил: "окно, сквозь которое я смотрю на
звезду". Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь.
Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не мог написать.
Тут я увидел Вас. Вы подошли к своему окну в купальном костюме. Так я
впервые увидел Вас. Увидел Вас сквозь окно.
Вам смешно, Раиса Ильинишна, о чем я пишу Вам?..
Но я и не прошу Вас относиться к этому серьТзно. Но теперь слушайте
дальше. Я познакомился с Вами и узнал, что Вас зовут Рая. Я стал много
думать о Вас, о Рае. Мысль о Вас стала моей главной мыслью. И я повесил
надпись над моей кроватью:
Мысль о Рае.
Моя главная мысль, помимо Вас, это мысль о рае, и Вы понимаете, что Вы
стали для меня не только женщиной, которую я полюбил, но вошли во все мои
мысли и дела.
Здесь дело не в каламбуре - Рая и рай.
Все это - очень несовременно, и я решил не говорить Вам этого. Я как-то
пришел к Вам (Вы обедали) и сказал: Вы знаете, Рая, сегодня ночью со мной
была страшная вещь, и Вы спасли меня.
Но потом я Вам ничего не сказал.
Потом, гуляя с Вами у Буддийской пагоды и гуляя на Островах, я
чувствовал, что я должен сказать Вам всТ, но что-то удерживало меня, и я не
говорил. Я ходил и говорил глупости. И Вы даже обиделись под конец. И так
стало всякий раз, когда я Вас встречал.
Я должен был либо сказать Вам всТ, либо расстаться.
Я и теперь, в письме, не сказал Вам почти ничего. Только совсем
чуть-чуть.
Да и то Вы решите, что я либо шучу, либо я сумасшедший. И я пишу Вам это
всТ только потому, что решил с Вами не встречаться, чтобы не тревожить Вас.
Сегодня Вы позвонили мне по телефону, когда я начал писать Вам это
письмо.
Конечно, я сразу узнал Ваш голос, но, не зная, что Вам сказать, всТ время
спрашивал: кто говорит?
Послезавтра Вам это письмо передаст Борис Михаилович Левин.
Да хранит Вас Бог, милая Рая.
Даниил Хаармс.
___
Б. С. Житкову
<Конец сентября 1936>
Дорогой Борис Степанович,
каждый день, садясь за фисгармонию, вспоминаю Вас. Особенно, когда играю
II фугетту Генделя, которая Вам тоже нравилась. Помните, как там бас время
от времени соглашается с верхними голосами при помощи такой темы:
Эта фугетта в моем репертуаре - коронный номер. В продолжение месяца я
играл еТ по два раза в день, но зато теперь играю ее свободно. Марина не
очень благосклонна к моим занятиям, а так как она почти не выходит из дома,
то я занимаюсь не более одного часа в день, что чрезмерно мало. Кроме
фугетты играю Палестриновскую "Stabat mater" в хоральном переложении, менуэт
Джона Bloy'а (XVII в.), "О поле, поле" из Руслана, хорал es-dur Иоганновских
страстей и теперь разучиваю арию c-moll из партиты Баха. Это одна из лучших
вещей Баха и очень простая. Посылаю Вам верхний голос для скрипки, ибо,
разучивая еТ только одним пальцем, я получал огромное удовольствие. У меня
часто бывает Друскин. Но большая рояльная техника мешает ему хорошо играть
на фисгармонии. Зато был у меня тут один молодой дирижТр, приятель Николая
Андреевича, вот он действительно показал, чего можно достигнуть на
фисгармонии. То меняя регистры, то особенно подавая воздух, он добивался
такого разнообразия и так точно передавал оркестровое звучание, что я только
диву давался. Кроме того, он играет со страниц партитуры в 22 строки так же
свободно, как Вы читаете по-русски французскую книгу. Вдобавок он поТт на
все голоса. Он пел секстет из Дон Жуана и так ловко перескакивал с голоса на
голос, подчеркивая именно самые нужные моменты, что я воспринял секстет
полностью. Как жаль, что Вы переехали в Москву. Я уверен, что этот молодой
дирижТр доставил бы Вам много радости.
Напишите мне, Борис Степанович, достали ли Вы себе квартиру и играете ли
на скрипке.
О себе могу только сказать, что мои материальные дела хуже, чем
когда-либо. Сентябрь прожил исключительно на продажу, да и то с таким
расчетом, что два дня с едой, а один голодаем, но надеюсь, что когда-нибудь
будет лучше. Если Вы бываете в Детиздате и если Вам не трудно, то узнайте,
почему я не получил денег из Олейниковского журнала. Олейников говорит, что
выписал мне 500 рублей, но я их не получил. А еще посоветуйте мне вот что
...Закладка в соц.сетях
