Жанр: Классика
Избранное
...вича.
- Совершенно отрицательно,- сказал Сакердон Михайлович.- Я их боюсь.
- Да, я тоже терпеть не могу покойников,- сказал я.- Подвернись мне
покойник, и не будь он мне родственником, я бы, должно быть, пнул бы его
ногой.
- Не надо лягать мертвецов,- сказал Сакердон Михайлович.
- А я бы пнул его сапогом прямо в морду,- сказал я.- Терпеть не могу
покойников и детей.
- Да, дети - гадость,- согласился Сакердон Михайлович.
- А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? - спросил я.
- Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники всТ-таки не
врываются в нашу жизнь,- сказал Сакердон Михайлович.
- Врываются! - крикнул я и сейчас же замолчал.
Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на меня.
- Хотите ещТ водки? - спросил он.
- Нет,- сказал я, но, спохватившись, прибавил: - Нет, спасибо, я больше
не хочу.
Я подошТл и сел опять за стол. Некоторое время мы молчим.
- Я хочу спросить вас,- говорю я наконец.- Вы веруете в Бога?
У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная морщина, и он
говорит:
- Есть неприличные поступки. Неприлично спросить у человека пятьдесят
рублей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман
двести. Его дело: дать вам деньги или отказать; и самый удобный и приятный
способ отказа - это соврать, что денег нет. Вы же видели, что у того
человека деньги есть, и тем самым лишили его возможности вам просто и
приятно отказать. Вы лишили его права выбора, а это свинство. Это
неприличный и бестактный поступок. И спросить человека: "Веруете ли в Бога?"
- тоже поступок бестактный и неприличный.
- Ну,- сказал я,- тут уж нет ничего общего.
- А я и не сравниваю,- сказал Сакердон Михайлович.
- Ну, хорошо,- сказал я,- оставим это. Извините только меня, что я задал
вам такой неприличный и бестактный вопрос.
- Пожалуйста,- сказал Сакердон Михайлович.- Ведь я просто отказался
отвечать вам.
- Я бы тоже не ответил,- сказал я,- да только по другой причине.
- По какой же? - вяло спросил Сакердон Михайлович.
- Видите ли,- сказал я,- по-моему, нет верующих или неверующих людей.
Есть только желающие верить и желающие не верить.
- Значит, те, что желают не верить, уже во что-то верят? - сказал
Сакердон Михайлович.- А те, что желают верить, уже заранее не верят ни во
что?
- Может быть, и так,- сказал я.- Не знаю.
- А верят или не верят во что? В Бога? - спросил Сакердон Михайлович.
- Нет,- сказал я,- в бессмертие.
- Тогда почему же вы спросили меня, верую ли я в Бога?
- Да просто потому, что спросить: "Верите ли вы в бессмертие?" - звучит
как-то глупо,- сказал я Сакердону Михайловичу и встал.
- Вы что, уходите? - спросил меня Сакердон Михайлович.
- Да,- сказал я,- мне пора.
- А что же водка? - сказал Сакердон Михайлович.- Ведь и осталось-то всего
по рюмке.
- Ну, давайте допьем,- сказал я.
Мы допили водку и закусили остатками варТного мяса.
- А теперь я должен идти,- сказал я.
- До свидания,- сказал Сакердон Михайлович, провожая меня через кухню на
лестницу.- Спасибо за угощение.
- Спасибо вам,- сказал я.- До свидания.
И я ушТл.
Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола, закинул на шкап
пустую водочную бутылку, опять надел на голову свою меховую с наушниками
шапку и сел под окном на пол. Руки Сакердон Михайлович заложил за спину, и
их не было видно. А из-под задравшегося халата торчали голые костлявые ноги,
обутые в русские сапоги с отрезанными голенищами.
Я шТл по Невскому, погружТнный в свои мысли. Мне надо сейчас же пройти к
управдому и рассказать ему всТ. А разделавшись со старухой, я буду целые дни
стоять около булочной, пока не встречу ту милую дамочку. Ведь я остался ей
должен за хлеб 48 копеек. У меня есть прекрасный предлог еТ разыскивать.
Выпитая водка продолжала ещТ действовать, и казалось, что всТ складывается
очень хорошо и просто.
На Фонтанке я подошТл к ларьку и, на оставшуюся мелочь, выпил большую
кружку хлебного кваса. Квас был плохой и кислый, и я пошТл дальше с мерзким
вкусом во рту.
На углу Литейной какой-то пьяный, пошатнувшись, толкнул меня. Хорошо, что
у меня нет револьвера: я бы убил его тут же на месте.
До самого дома я шТл, должно быть, с искажТнным от злости лицом. Во
всяком случае почти все встречные оборачивались на меня.
Я вошТл в домовую контору. На столе сидела низкорослая, грязная,
курносая, кривая и белобрысая девка и, глядясь в ручное зеркальце, мазала
себе помадой губы.
- А где же управдом? - спросил я.
Девка молчала, продолжая мазать губы.
- Где управдом? - повторил я резким голосом.
- Завтра будет, не сегодня,- отвечала грязная, курносая, кривая и
белобрысая девка.
Я вышел на улицу. По противоположной стороне шТл инвалид на механической
ноге и громко стучал своей ногой и палкой. Шесть мальчишек бежало за
инвалидом, передразнивая его походку.
Я завернул в свою парадную и стал подниматься по лестнице. На втором
этаже я остановился; противная мысль пришла мне в голову: ведь старуха
должна начать разлагаться. Я не закрыл окна, а говорят, что при открытом
окне покойники разлагаются быстрее. Вот ведь глупость какая! И этот чТртов
управдом будет только завтра! Я постоял в нерешительности несколько минут и
стал подниматься дальше.
Около двери в свою квартиру я опять остановился. Может быть, пойти к
булочной и ждать там ту милую дамочку? Я бы стал умолять еТ пустить меня к
себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю, что сегодня она уже купила
хлеб и, значит, в булочную не придТт. Да и вообще из этого ничего бы не
вышло.
Я отпер дверь и вошТл в коридор. В конце коридора горел свет, и Марья
Васильевна, держа в руках какую-то тряпку, тТрла по ней другой тряпкой.
Увидя меня, Марья Васильевна крикнула:
- Ваш шпрашивал какой-то штарик!
- Какой старик? - сказал я.
- Не жнаю,- отвечала Марья Васильевна.
- Когда это было? - спросил я.
- Тоже не жнаю,- сказала Марья Васильевна.
- Вы' разговаривали со стариком? - спросил я Марью Васильевну.
- Я,- отвечала Марья Васильевна.
- Так как же вы не знаете, когда это было? - сказал я.
- Чиша два тому нажад,- сказала Марья Васильевна.
- А как этот старик выглядел? - спросил я.
- Тоже не жнаю,- сказала Марья Васильевна и ушла на кухню.
Я подошТл к своей комнате.
"Вдруг,- подумал я,- старуха исчезла. Я войду в комнату, а старухи-то и
нет. Боже мой! Неужели чудес не бывает?!"
Я отпер дверь и начал еТ медленно открывать. Может быть, это только
показалось, но мне в лицо пахнул приторный запах начавшегося разложения. Я
заглянул в приотворТнную дверь и, на мгновение, застыл на месте. Старуха на
четвереньках медленно ползла ко мне навстречу.
Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отскочил к противоположной
стенке.
В коридоре появилась Марья Васильевна.
- Вы меня жвали? - спросила она.
Меня так трясло, что я ничего не мог ответить и только отрицательно
замотал головой. Марья Васильевна подошла поближе.
- Вы ш кем-то ражговаривали,- сказала она.
Я опять отрицательно замотал головой.
- Шумашедший,- сказала Марья Васильевна и опять ушла на кухню, несколько
раз по дороге оглянувшись на меня.
"Так стоять нельзя. Так стоять нельзя",- повторял я мысленно. Эта фраза
сама собой сложилась где-то внутри меня. Я твердил еТ до тех пор, пока она
не дошла до моего сознания.
- Да, так стоять нельзя,- сказал я себе, но продолжал стоять как
парализованный. Случилось что-то ужасное, но предстояло сделать что-то,
может быть, ещТ более ужасное, чем то, что уже произошло. Вихрь кружил мои
мысли, и я только видел злобные глаза мТртвой старухи, медленно ползущей ко
мне на четвереньках.
Ворваться в комнату и раздробить этой старухе череп. Вот что надо
сделать! Я даже поискал глазами и остался доволен, увидя крокетный молоток,
неизвестно для чего уже в продолжение многих лет стоящий в углу коридора.
Схватить молоток, ворваться в комнату и трах!..
Озноб ещТ не прошТл. Я стоял с поднятыми плечами от внутреннего холода.
Мои мысли скакали, путались, возвращались к исходному пункту и вновь
скакали, захватывая новые области, а я стоял и прислушивался к своим мыслям
и был как бы в стороне от них и был как бы не их командир.
- Покойники,- объясняли мне мои собственные мысли,- народ неважный. Их
зря называют [покойники], они скорее [беспокойники]. За ними надо следить и
следить. Спросите любого сторожа из мертвецкой. Вы думаете, он для чего
поставлен там? Только для одного: следить, чтобы покойники не расползались.
Бывают, в этом смысле, забавные случаи. Один покойник, пока сторож, по
приказанию начальства, мылся в бане, выполз из мертвецкой, заполз в
дезинфекционную камеру и съел там кучу белья. Дезинфекторы здорово
отлупцевали этого покойника, но за испорченное бельТ им пришлось
рассчитываться из своих собственных карманов. А другой покойник заполз в
палату рожениц и так перепугал их, что одна роженица тут же произвела
преждевременный выкидыш, а покойник набросился на выкинутый плод и начал
его, чавкая, пожирать. А когда одна храбрая сиделка ударила покойника по
спине табуреткой, то он укусил эту сиделку за ногу, и она вскоре умерла от
заражения трупным ядом. Да, покойники народ неважный, и с ними надо быть
начеку.
- Стоп! - сказал я своим собственным мыслям.- Вы говорите чушь. Покойники
неподвижны.
- Хорошо,- сказали мне мои собственные мысли,- войди тогда в свою
комнату, где находится, как ты говоришь, неподвижный покойник.
Неожиданное упрямство заговорило во мне.
- И войду! - сказал я решительно своим собственным мыслям.
- Попробуй! - сказали мне мои собственные мысли.
Эта насмешливость окончательно взбесила меня. Я схватил крокетный молоток
и кинулся к двери.
- Подожди! - закричали мне мои собственные мысли. Но я уже повернул ключ
и распахнул дверь.
Старуха лежала у порога, уткнувшись лицом в пол.
С поднятым крокетным молотком я стоял наготове. Старуха не шевелилась.
Озноб прошТл, и мысли мои текли ясно и четко. Я был командиром их.
- Раньше всего закрыть дверь! - скомандовал я сам себе.
Я вынул ключ с наружной стороны двери и вставил его с внутренней. Я
сделал это левой рукой, а в правой я держал крокетный молоток и всТ время не
спускал со старухи глаз. Я запер дверь на ключ и, осторожно переступив через
старуху, вышел на середину комнаты.
- Теперь мы с тобой рассчитаемся,- сказал я. У меня возник план, к
которому обыкновенно прибегают убийцы из уголовных романов и газетных
происшествий; я просто хотел запрятать старуху в чемодан, отвезти еТ за
город и спустить в болото. Я знал одно такое место.
Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его и открыл. В нТм
находились кое-какие вещи: несколько книг, старая фетровая шляпа и рваное
бельТ. Я выложил всТ это на кушетку.
В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне показалось, что старуха
вздрогнула.
Я моментально вскочил и схватил крокетный молоток.
Старуха лежит спокойно. Я стою и прислушиваюсь. Это вернулся машинист, я
слышу, как он ходит у себя по комнате. Вот он идТт по коридору на кухню.
Если Марья Васильевна расскажет ему о моТм сумасшествии, это будет нехорошо.
Чертовщина какая! Надо и мне пройти на кухню и своим видом успокоить их.
Я опять перешагнул через старуху, поставил молоток возле самой двери,
чтобы, вернувшись обратно, я бы мог, не входя ещТ в комнату, иметь молоток в
руках, и вышел в коридор. Из кухни неслись голоса, но слов не было слышно. Я
прикрыл за собой дверь в свою комнату и осторожно пошТл на кухню: мне
хотелось узнать, о чем говорит Марья Васильевна с машинистом. Коридор я
прошТл быстро, а около кухни замедлил шаги. Говорил машинист, по-видимому,
он рассказывал что-то случившееся с ним на работе.
Я вошТл. Машинист стоял с полотенцем в руках и говорил, а Марья
Васильевна сидела на табурете и слушала. Увидя меня, машинист махнул мне
рукой.
- Зравствуйте, здравствуйте, Матвей Филлипович,- сказал я ему и прошТл в
ванную комнату. Пока всТ было спокойно. Марья Васильевна привыкла к моим
странностям и этот последний случай могла уже и забыть.
Вдруг меня осенило: я не запер дверь. А что, если старуха выползет из
комнаты?
Я кинулся обратно, но вовремя спохватился и, чтобы не испугать жильцов,
прошТл через кухню спокойными шагами.
Марья Васильевна стучала пальцем по кухонному столу и говорила машинисту:
- Ждорово! Вот это ждорово! Я бы тоже швиштела!
С замирающим сердцем я вышел в коридор и тут уже чуть не бегом пустился к
своей комнате.
Снаружи всТ было спокойно. Я подошТл к двери и, приотворив еТ, заглянул в
комнату. Старуха по-прежнему спокойно лежала, уткнувшись лицом в пол.
Крокетный молоток стоял у двери на прежнем месте. Я взял его, вошТл в
комнату и запер за собою дверь на ключ. Да, в комнате определенно пахло
трупом. Я перешагнул через старуху, подошТл к окну и сел в кресло. Только бы
мне не стало дурно от этого пока ещТ хоть и слабого, но всТ-таки
нестерпимого запаха. Я закурил трубку. Меня подташнивало, и немного болел
живот.
Ну что же я так сижу? Надо действовать скорее, пока эта старуха
окончательно не протухла. Но, во всяком случае, в чемодан еТ надо запихивать
осторожно, потому что как раз тут-то она и может тяпнуть меня за палец. А
потом умирать от трупного заражения - благодарю покорно!
- Эге! - воскликнул я вдруг.- А интересуюсь я: чем вы меня укусите?
Зубки-то ваши вон где!
Я перегнулся в кресле и посмотрел в угол по ту сторону окна, где, по моим
расчетам, должна была находится вставная челюсть старухи. Но челюсти там не
было.
Я задумался: может быть, мТртвая старуха ползала у меня по комнате, ища
свои зубы? Может быть, даже, нашла их и вставила себе обратно в рот?
Я взял крокетный молоток и пошарил им в углу. Нет, челюсть пропала. Тогда
я вынул из комода толстую байковую простыню и подошТл к старухе. Крокетный
молоток я держал наготове в правой руке, а в левой я держал байковую
простыню.
Брезгливый страх к себе вызывала эта мТртвая старуха. Я приподнял
молотком еТ голову: рот был открыт, глаза закатились кверху, а по всему
подбородку, куда я ударил еТ сапогом, расползлось большое тТмное пятно. Я
заглянул старухе в рот. Нет, она не нашла свою челюсть. Я опустил голову.
Голова упала и стукнулась об пол.
Тогда я расстелил по полу байковую простыню и подтянул еТ к самой
старухе. Потом ногой и крокетным молотком я перевернул старуху через левый
бок на спину. Теперь она лежала на простыне. Ноги старухи были согнуты в
коленях, а кулаки прижаты к плечам. Казалось, что старуха, лежа на спине,
как кошка, собирается защищаться от нападающего на неТ орла. Скорее, прочь
эту падаль!
Я закатал старуху в толстую простыню и поднял еТ на руки. Она оказалась
легче, чем я думал. Я опустил еТ в чемодан и попробовал закрыть крышкой. Тут
я ожидал всяких трудностей, но крышка сравнительно легко закрылась. Я
щелкнул чемоданными замками и выпрямился.
Чемодан стоит перед мной, с виду вполне благопристойный, как будто в нем
лежит белье и книги. Я взял его за ручку и попробовал поднять. Да, он был,
конечно, тяжТл, но не чрезмерно, я мог вполне донести его до трамвая.
Я посмотрел на часы: двадцать минут шестого. Это хорошо. Я сел в кресло,
чтобы немного передохнуть и выкурить трубку.
Видно, сардельки, которые я ел сегодня, были не очень хороши, потому что
живот мой болел всТ сильнее. А может быть, это потому, что я ел их сырыми? А
может быть, боль в животе была и чисто нервной.
Я сижу и курю. И минуты бегут за минутами.
Весеннее солнце светит в окно, и я жмурюсь от его лучей. Вот оно прячется
за трубу противостоящего дома, и тень от трубы бежит по крыше, перелетает
улицу и ложится мне на лицо. Я вспоминаю, как вчера в это же время я сидел и
писал повесть. Вот она: клетчатая бумага и на ней надпись, сделанная мелким
почерком: - "Чудотворец был высокого роста".
Я посмотрел в окно. По улице шТл инвалид на механической ноге и громко
стучал своей ногой и палкой. Двое рабочих и с ними старуха, держась за бока,
хохотали над смешной походкой инвалида.
Я встал. Пора! Пора в путь! Пора отвозить старуху на болото! Мне нужно
ещТ занять деньги у машиниста.
Я вышел в коридор и подошТл к его двери.
- Матвей Филлипович, вы дома? - спросил я.
- Дома,- ответил машинист.
- Тогда, извините, Матвей Филлипович, вы не богаты деньгами? Я
послезавтра получу. Не могли ли бы вы мне одолжить тридцать рублей?
- Мог бы,- сказал машинист. И я слышал, как он звякал ключами, отпирая
какой-то ящик. Потом он открыл дверь и протянул мне новую красную
тридцатирублевку.
- Большое спасибо, Матвей Филлипович,- сказал я.
- Не стоит, не стоит,- сказал машинист.
Я сунул деньги в карман и вернулся в свою комнату. Чемодан спокойно стоял
на прежнем месте.
- Ну теперь в путь, без промедления,- сказал я сам себе.
Я взял чемодан и вышел из комнаты.
Марья Васильевна увидела меня с чемоданом и крикнула:
- Куда вы?
- К тТтке,- сказал я.
- Шкоро приедете? - спросила Марья Васильевна.
- Да,- сказал я.- Мне нужно только отвезти к тТтке кое-какое бельТ. А
приеду, может быть, и сегодня.
Я вышел на улицу. До трамвая я дошТл благополучно, неся чемодан то в
правой, то в левой руке.
В трамвай я влез с передней площадки прицепного вагона и стал махать
кондукторше, чтобы она пришла получить за багаж и билет. Я не хотел
передавать единственную тридцатирублевку через весь вагон, и не решался
оставить чемодан и сам пройти к кондукторше. Кондукторша пришла ко мне на
площадку и заявила, что у неТ нет сдачи. На первой же остановке мне пришлось
слезть.
Я стоял злой и ждал следующего трамвая. У меня болел живот и слегка
дрожали ноги.
И вдруг я увидел мою милую дамочку: она переходила улицу и не смотрела в
мою сторону.
Я схватил чемодан и кинулся за ней. Я не знал, как еТ зовут, и не мог еТ
окликнуть. Чемодан страшно мешал мне: я держал его перед собой двумя руками
и подталкивал его коленями и животом. Милая дамочка шла довольно быстро, и я
чувствовал, что мне еТ не догнать. Я был весь мокрый от пота и выбивался из
сил. Милая дамочка повернула в переулок. Когда я добрался до угла - еТ нигде
не было.
- Проклятая старуха! - прошипел я, бросая чемодан на землю.
Рукава моей куртки насквозь промокли от пота и липли к рукам. Двое
мальчишек остановились передо мной и стали меня рассматривать. Я сделал
спокойное лицо и пристально смотрел на ближайшую подворотню, как бы поджидая
кого-то. Мальчишки шептались и показывали на меня пальцами. Дикая злоба
душила меня. Ах, напустить бы на них столбняк!
И вот из-за этих паршивых мальчишек я встаю, поднимаю чемодан, подхожу с
ним к подворотне и заглядываю туда. Я делаю удивлТнное лицо, достаю часы и
пожимаю плечами. Мальчишки издали наблюдают за мной. Я ещТ раз пожимаю
плечами и заглядываю в подворотню.
- Странно,- говорю я вслух, беру чемодан и тащу его к трамвайной
остановке.
На вокзал я приехал без пяти минут семь. Я беру обратный билет до Лисьего
Носа и сажусь в поезд.
В вагоне, кроме меня, ещТ двое: один, как видно, рабочий, он устал и,
надвинув кепку на глаза, спит. Другой, ещТ молодой парень, одет деревенским
франтом: под пиджаком у него розовая косоворотка, а из-под кепки торчит
курчавый кок. Он курит папироску, всунутую в ярко-зеленый мундштук из
пластмассы.
Я ставлю чемодан между скамейками и сажусь. В животе у меня такие рези,
что я сжимаю кулаки, чтобы не застонать от боли.
По платформе два милиционера ведут какого-то гражданина в пикет. Он идТт,
заложив руки за спину и опустив голову.
Поезд трогается. Я смотрю на часы: десять минут восьмого.
О, с каким удовольствием спущу я эту старуху в болото! Жаль только, что я
не захватил с собой палку, должно быть, старуху придТтся подталкивать.
Франт в розовой косоворотке нахально разглядывает меня. Я поворачиваюсь к
нему спиной и смотрю в окно.
В моТм животе происходят ужасные схватки; тогда я стискиваю зубы, сжимаю
кулаки и напрягаю ноги.
Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая верхушка
Буддийской пагоды, а вон показалось море.
Но тут я вскакиваю и, забыв всТ вокруг, мелкими шажками бегу в уборную.
Безумная волна качает и вертит моТ сознание...
Поезд замедляет ход. Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу, боясь пошевелиться,
чтобы меня не выгнали на остановке из уборной.
- Скорее бы он трогался! Скорее бы он трогался!
Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения. О, эти минуты бывают
столь же сладки, как мгновения любви!
Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует страшный упадок.
Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит, опять эта пытка!
Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает у меня на лбу, и
лТгкий холодок порхает вокруг моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время
стою, прижавшись головой к стене. Поезд идТт, и покачиванье вагона мне очень
приятно.
Я собираю все свои силы и пошатываясь выхожу из уборной.
В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке, видно, слезли
на Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему окошку.
И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я
его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку.
Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон в обе стороны,
заглядываю под скамейки, но чемодана нигде нет.
Да, разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я был в уборной, чемодан
украли. Это можно было предвидеть!
Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами, и мне почему-то вспоминается,
как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала эмаль от раскалТнной
кастрюльки.
- Что же получилось? - спрашиваю я сам себя.- Ну кто теперь поверит, что
я не убивал старуху? Меня сегодня же схватят, тут же или в городе на
вокзале, как того гражданина, который шТл, опустив голову.
Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему Носу. Мелькают
белые столбики, окружающие дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего
вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и иду к станционному павильону. До
поезда, идущего в город, ещТ полчаса.
Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я
направляюсь туда.
По земле ползТт большая зелТная гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю
еТ пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну и в
другую сторону.
Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине.
Я низко склоняю голову и негромко говорю:
- Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков.
Аминь.
-
На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже
достаточно затянулась.
Конец мая и первая половина июня 1939 года.
ДАНИИЛ ХАРМС
ЛИТЕРАТУРНЫЕ АНЕКДОТЫ
$ 1
У Вяземского была кваpтиpа окнами на Твеpской бульваp. Пушкин
очень любил ходить к нему в гости. Пpидет - сpазу пpыг на подоконник,
свесится из окна и смотpит. Чай ему тоже туда, на окно подавали. Иной
pаз там и заночует. Ему даже матpас купили специальный, только он его
не пpизнавал. "К чему,- говоpил,- такие pоскоши !" И спихнет матpас с
подоконника. А потом всю ночь веpтится, спать не дает.
$ 2
Однажды Гоголь пеpеоделся Пушкиным, пpишел к Пушкину и позвонил.
Пушкин откpыл ему и кpичит: "Смотpи-ка, Аpина Родионовна, Я пpишел!"
$ 3
Леpмонтов хотел жену у Пушкина увезти. На Кавказ. Все смотpел на
нее из-за колонны, смотpел... Вдpуг устыдился своих желаний. "Пушкин,-
думает,- зеpкало pусской pеволюции, а я - свинья". Пошел, встал пеpед
ним на колени и говоpит: "Пушкин, - говоpит, - где твой кинжал? Вот
гpудь моя!"
Пушкин очень смеялся!
$ 4
Однажды Пушкин стpелялся с Гоголем.
Пушкин говоpит: "Стpеляй пеpвый ты." "Как ты? Нет, я!" "Ах, я?
Нет, ты!"
Так и не стали стpеляться.
$ 5
Достоевский пошел в гости к Гоголю. Позвонил. Ему откpыли. "Что
вы, - говоpят,- Федоp Михайлович, Николай Васильевич уж лет пятьдесят
как умеp".
"Ну и что же, - подумал Достоевский, цаpство ему небесное, - я
ведь тоже когда-нибудь умpу".
$ 6
Лев Толстой жил на площади Пушкина, а Геpцен у Никитских воpот.
Обоим по литеpатуpным делам часто пpиходилось бывать на Твеpском буль-
ваpе. И уж если встpетятся - беда: погонится Толстой и хоть pаз да
вpежет костылем по башке. А бывало и так, что впятеpом оттаскивали, а
Геpцена из фонтана водой в себя пpиводили.
Вот почему Пушкин к Вяземскому-то в гости ходил, на окошке сидел.
Так этот дом потом и назывался - дом Геpцена.
$ 7
Леpмонтов очень любил собак. Еще он любил Наталью Николаевну Пу-
шкину. Только больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и
всегда плакал. Поплачет, а потом вытащит саблю и давай pубить подушки.
Тут и самая любимая собака не попадайся под pуку - штук соpок как-
то заpубил. А Пушкин ни от каких стихов не плакал. Ни за что.
$ 8
Однажды Гоголь пеpеоделся Пушкиным, свеpху нацепил львиную шкуpу
и поехал в маскаpад. Ф.М. Достоевский, цаpство ему небесное, увидел
его и кpичит: "Споpим, это Лев Толстой! Споpим, это Лев Толстой!"
$ 9
Леpмонтов был влюблен в Наталью Никол
...Закладка в соц.сетях
