Жанр: Классика
Былое и думы
...t la solidarite des peuples!" 63 - и,
покраснейте, этого иному достаточно, чтоб идти на баррикаду, а уж коли
француз пойдет, он с нее не побежит.
"Pour moi, voyez-vous, la republique nest pas une forme
gouvernementale, cest une religion, et elle ne sera vraie que lorsquelle Ie
sera", - говорил мне один участник всех восстаний со времени ламарковских
похорон. "Et lorsque la religion sera une republique", - добавил я.
"Precisement!" 64 - отвечал он, довольный тем, что я вывернул наизнанку его
фразу.
Массы эмиграции представляют своего рода вечно открытое угрызение
совести перед глазами вождей. В них все их недостатки являются в том
преувеличенном и смешном виде, в котором парижские моды являются где-нибудь
в русском уездном городе.
И во всем этом есть бездна наивного. За декламацией на первом плане la
mise en scene 65.
Античные драпри и торжественная постановка Конвента так поразила
французский ум своей грозной поэзией, что, например, с именем республики ее
энтузиасты представляют не внутреннюю перемену, а праздник федерализации,
барабанный бой и заунывные звуки tocsin 66. Отечество возвещается в
опасности, народ встает массой на его защиту в то время, как около деревьев
свободы празднуется торжество цивизма; девушки в белых платьях пляшут под
напев патриотических гимнов, и Франция в фригийской шапке посылает громадные
армии для освобождения народов и низвержения царей! (46)
Главный балласт всех эмиграции, особенно французской, принадлежит
буржуазии; этим характер их уже обозначен. Марка или штемпель мещанства так
же трудно стирается, как печать дара духа святого, которую прикладывают наши
семинарии своим ученикам. Собственно купцов, лавочников, хозяев в эмиграции
мало, и те попали в нее как-то невзначай, вытолкнутые большей частью из
Франции после 2 декабря за то, что не догадались, что на них лежит священная
обязанность изменить конституцию. Их тем больше жаль, что положение их
совершенно комическое, они потеряны в красной обстановке, которой дома не
знали, а только боялись; в силу национальной слабости им хочется себя
выдавать за гораздо больших радикалов, чем они в самом деле; но, не
привыкнув к революционному jargon, они, к ужасу новых товарищей,
беспрестанно впадают в орлеанизм. Разумеется, они были бы все рады
возвратиться, если б point dhonneur 67, единственная крепкая, нравственная
сила современного француза, не воспрещал просить дозволения.
Над ними стоящий слой составляет лейб-компанейскую роту эмиграции:
адвокаты, журналисты, литераторы и несколько военных.
Большая часть из них искали в революции общественного положения, но при
быстром отливе они очутились на английской отмели. Другие - бескорыстно
увлеклись клубной жизнию и агитациями, риторика довела их до Лондона,
сколько волею, а вдвое того неволею. В их числе много чистых и благородных
людей, но мало способных; они попали в революцию по темпераменту, по отваге
человека, который бросается, слыша крик - в реку, забывая об ее глубине и о
своем неумении плавать.
За этими детьми, у которых, по несчастию, поседели узкие бородки и
несколько очистился от волос остроконечный галльский череп, стояли разные
кучки работников, гораздо более серьезных, не столько связанные в одно
наружностию, сколько духом и общим интересом.
Их революционерами поставила сама судьба; нужда и развитие сделали их
практическими социалистами; оттого-то их дума реальнее, решимость тверже.
Эти (47) люди вынесли много лишений, много унижений, и притом молча, - это
дает большую крепость; они переплыли Ламанш не с фразами, а со страстями и
ненавистями. Подавленное положение спасло их от буржуазного suffisance 68,
они знают, что им некогда было образоваться, они хотят учиться, в то время
как буржуа не больше их учился, но совершенно доволен знанием.
Оскорбленные с детства, они ненавидят общественную неправду, которая их
столько давила. Тлетворное влияние городской жизни и всеобщей страсти
стяжания превратило у многих эту ненависть в зависть; они, не давая себе
отчета, тянутся в буржуазию и терпеть ее не могут, так, как мы не можем
терпеть счастливого соперника, страстно желая занять его место или отомстить
ему его наслаждения.
Но ненависть ли, или зависть, желание ли у одних блага, у других мести,
и те и другие будут страшны в будущем западном движении. Они будут на первом
плане. Перед их рабочими мышцами, мрачной отвагой и накипевшим желанием
мести - что сделают консерваторы и риторы? Да что сделают и прочие горожане,
когда на зов работника поднимется саранча полей и деревень? Крестьянские
войны забыты; последние эмигранты из земледельцев относятся ко временам
ревокации 69 Нантского эдикта; Вандея исчезла за пороховым дымом. Но мы
обязаны 2 декабрю тем, что своими глазами вновь увидели эмигрантов в
деревянных башмаках.
Сельское население на юге Франции, от Пиренеи до Альп, приподняло
голову после coup dEtat, как бы спрашивая: "Не пришла ли наша пора?"
Восстание было задавлено в самом начале массами солдат; за ними явились
военно-судные комиссии, стая гончих жандармов и полицейских ищеек
рассыпались по проселочным дорогам и деревушкам. Очаг крестьянина, его семья
- эти святыни его, были обесчещены полициею; она требовала показания жены на
мужа, сына на отца, и по двусмысленному слову родственника, по одному доносу
garde champetre 70 вели в тюрьму отцов семейства, седых, как лунь, стариков,
юношей, женщин; судили их кой-как, гуртом, и потом случайно кого выпустили,
кого по(48)слали в Ламбессу, в Кайенну, другие сами бежали в Испанию, в
Савойю, за Барский мост 71.
Крестьян я мало знаю. Видел я в Лондоне несколько человек, спасшихся на
лодке из Кайенны; одна дерзость, безумие этого предприятия лучше целого тома
характеризуют их. Они были почти все с Пиренеев. Совсем другая порода,
широкоплечая, рослая, с крупными чертами, вовсе не шифонированными 72, как у
поджарых французских горожан, с их скудной кровью и бедной бородкой.
Разорение их домов и Кайенна воспитали их. "Мы воротимся еще когда-нибудь, -
говорил мне сорокалетний геркулес, большей частью молчавший (все они были не
очень разговорчивы), - и посчитаемся!" На других эмигрантов, на их сходки и
речи они что-то смотрели чужими... и недели через три они пришли ко мне
проститься. "Не хотим даром жить, да и здесь скучно, - едем в Испанию, в
Сантандр, там обещают поместить нас дровосеками". Взглянул я еще раз на
сурово мужественный вид и на мускулярную руку будущих дровосеков и подумал:
"Хорошо, если топор их только будет рубить каштановые деревья и дубы".
Дикую, разъедающую силу, накипевшую в груди городского работника, я
видел ближе 73.
Прежде чем мы перейдем к этой дикой, стихийной силе, которая мрачно
содрогается, скованная людским насилием и собственным невежеством, и подчас
прорывается в щели и трещины - разрушительным огнем, наводящим ужас и
смятение, - остановимся еще раз на последних темплиерах и классиках
французской революции - на ученой, образованной, изгнанной, республиканской,
журнальной, адвокатской, медицинской, сорбоннской, демократической
буржуазии, которая уча(49)ствовала лет десять в борьбе с Людвигом-Филиппом,
увлеклась событиями 1848 года и осталась им верной и дома, и в изгнании.
В их рядах есть люди умные, острые, люди очень добрые, с горячей
религией и с готовностью ей пожертвовать всем - но понимающих людей, людей,
которые бы исследовали свое положение, свои вопросы - так, как
естествоиспытатель исследует явление или патолог - болезнь, почти вовсе нет.
Скорее полное отчаяние, презрение к лицам и делу, скорее праздность упреков
и попреков, стоицизм, героизм, все лишения, чем исследование... Или такая же
полная вера в успех, без взвешивания средств, без уяснения практической
цели. Вместо ее удовлетворялись знаменем, заголовком, общим местом: Право на
работу, уничтожение пролетариата... Республика и порядок!.. братство и
солидарность всех народов... Да как же все это устроить, осуществить? - Это
последнее дело. Лишь бы быть во власти, остальное сделается декретами,
плебисцитами. А не будут слушаться - "Grenadiers, en avant, aux armes! Pas
de charge... balonnettes!" 74 И религия террора - coup dEtat, централизации,
военного вмешательства сквозит в дыры карманьолы и блузы. Несмотря на
доктринерский протест нескольких аттических умов орлеанской партии, пахнущих
Англией на ружейный выстрел.
Террор был величествен в своей грозной неожиданности, в своей
неприготовленной, колоссальной мести; но останавливаться на нем с любовью,
но звать его без необходимости - странная ошибка, которой мы обязаны
реакции. На меня комитет общественного спасения производит постоянно то
впечатление, которое я испытывал в магазине Charriere, Rue de lEcole de
Medicine 75 - со всех сторон блестят зловещим блеском стали - кривые, прямые
лезвия, ножницы, пилы... оружия вероятного спасения, но верной боли.
Операции оправдываются успехом. Террор и этим похвастаться не может. Он всей
своей хирургией не спас республики. К чему была сделана дантонотомия, к чему
эбертотомйя? Они ускорили лихорадку термидора, - а в ней республика и
зачахла; (50) люди все так же и еще больше бредили спартанскими
добродетелями, латинскими сентенциями и латиклавами a la David, бредили до
того, что "Salus populi" 76 одним добрым днем перевели на "Salvum fac
imperatorem" 77 и пропели его "соборне" во всем архиерейском орнате 78, в
нотрдамском соборе.
Террористы были люди недюжинные, суровые, резкие образы их - глубоко
вываялись в пятом действии XVIII века и останутся в истории до тех пор, пока
у рода человеческого не зашибет памяти; но нынешние французы-республиканцы
на них смотрят не так, они в них видят образцы и стараются быть кровожадными
в теории и в надежде приложения.
Повторяя a la Saint-Just натянутые сентенции из хрестоматий и латинских
классов, восхищаясь холодным, риторическим красноречием Робеспьера, они не
допускают, чтоб их героев судили, как прочих смертных. Человек, который бы
стал говорить о них, освобождаясь от обязательных титулов, которые стоят
всех наших "в бозе почивших", был бы обвинен в ренегатстве, в измене, в
шпионстве.
Изредка встречал я, впрочем, людей эксцентричных, сорвавшихся с своей
торной, гуртовой дороги.
Зато уж французы в этих случаях, закусывая удила и усвоивая себе
какую-нибудь мысль, не принадлежащую к сумме оборотных мыслей и идей,
неслись до того через край, что человек, подавший им эту мысль, сам с ужасом
отпрядывал от нее.
В 1854 доктор Coeur de Roi, посылая мне из Испании свою брошюру,
написал ко мне письмо.
Такого озлобленного крика против современной Франции и ее последних
революционеров мне редко удавалось слышать. Это был ответ Франции - на легко
перенесенный coup dEtat. Он сомневался в уме, в силе, в "крови" своей расы;
он звал казаков для "поправления выродившегося народонаселения". Он писал ко
мне, потому что нашел в моих статьях "то же воззрение". - Я отвечал ему, что
до исправительной трансфузии 79 (51) крови не иду - и послал ему "Du
developpement des idees revolutionnaires en Russie".
Coeur de Roi не остался в долгу; он ответил мне, что возлагает всю
надежду на войско Николая, долженствующее разрушить дотла, без пощады и
сожаления, цивилизацию, обветшавшую, испорченную и которая не имеет сил ни
обновиться, ни умереть своей смертью.
Одно уцелевшее письмо его прилагаю:
(Перевод)
Г-ну А. Герцену
Сантандер. 27 мая.
Милостивый государь!
Прежде всего я должен поблагодарить Вас за то, что Вы прислали мне Вашу
работу о революционных идеях и их развитии в России. Я уже читал эту книгу,
но не мог ее оставить у себя, к великому моему сожалению.
Этим я хочу лишь показать Вам, как я ценю ее по существу и по форме и
сколь полезной ее считаю для того, чтобы пробудить сознание в каждой из
действующих сил мировой революции, особенно у французов, которые полагают,
что революция возможна лишь по инициативе С.-Антуанского предместья.
Поскольку Вы оказали мне дружеское внимание, прислав свое произведение,
разрешите мне, милостивый государь, выразить Вам мою благодарность, высказав
то, что я о нем думаю, - не потому, что я придаю значение своему мнению, но
чтобы доказать Вам, что я прочитал Вашу книгу внимательно.
Это - великолепное исследование, цельное и оригинальное, в нем есть
подлинная мощь, серьезный труд, неприкрытые истины, глубоко волнующие места.
Это молодо и сильно, как славянская раса; отлично чувствуешь, что не
парижанин, не какой-нибудь кабинетный ученый, не немецкий филистер писал эти
пламенные строки; не конституционный республиканец, не умеренный
социалист-теократ, - но казак (Вас не пугает это слово, не правда ли?),
крайний анархист, утопист и поэт, приемлющий самые дерзновенные отрицания и
утверждения XIX века. Немногие французские революционеры отваживаются на
это. (52)
Что касается, в частности, будущего этнографического обновления, то я
нашел в Вашей книге (особенно во введении) много мест, которые, как мне
кажется, приближаются к моим взглядам. Хотя Ваши заключения не очень точно
сформулированы в этом пункте, я полагаю, что для успеха революции Вы
рассчитываете на образование демократической федерации славянских народов,
которые дадут Европе общий толчок. Разумеется, между нами нет расхождений в
отношении цели: воскрешение европейского континента в демократической и.
социальной форме. Но я считаю, что цивилизация будет уничтожена
абсолютизмом. В этом я усматриваю все различие между нами.
Да, я утвердился в этих взглядах, которые иные называют несчастными
заблуждениями, и я настаиваю на них, потому что каждодневно все более
убеждаюсь в справедливости того:
1. что сила имеет немалое значение в делах нашего микрокосма;
2. что, изучая ход революционных событий во времени и в пространстве,
убеждаешься в том, что сила всегда подготовляет революцию, необходимость
которой доказана идеей;
3. что идея не может вершить дело крови и разрушения;
4. что деспотизм, с точки зрения быстроты, верности, возможности
исполнения, более способен разрушить целый мир, нежели демократия;
5. что русская монархическая армия будет приведена в действие скорее,
чем славянская демократическая фаланга;
6. что в Европе только лишь Россия, еще достаточно сплоченная под
властью самодержавия, еще довольно мало раздираемая интересами собственников
и партий, способна образовать массив, клин, дубину, меч, шпагу, привести в
исполнение смертный приговор над Западом и рассечь гордиев узел и т. д., и
т. д.
Пусть мне укажут другую силу, способную выполнить подобную задачу;
пусть мне покажут где-нибудь демократическую армию, в полной готовности,
исполненную решимости напасть на народы, на своих братьев, проливать кровь,
жечь, разить без оглядки, без колебаний. Тогда я изменю свое мнение. (53)
С Вами я желал бы лишь уточнить вопрос и ограничить его
одним-единственным пунктом о способах полного уничтожения западной
цивилизации. Мне нет необходимости говорить Вам, что наши оценки прошедшего
и будущего совпадают. Мы расходимся только относительно настоящего. Вы, так
правильно оценивший революционную роль Петра I, почему Вы не допускаете, что
кому-либо другому, Николаю или одному из его преемников, предстоит сыграть
такую же роль? Чью еще руку, более могущественную, более объемистую, более
способную собрать воедино силы народов-завоевателей, видите Вы на Востоке?
Прежде чем славянская демократия найдет свой лозунг и выразит смутную тайну
своих чаяний, царь перевернет Европу. Судьба цивилизованных наций в его
руках, если он того пожелает. Разве мир не трепещет оттого, что он заговорил
чуть громче обычного? Признаюсь Вам, сила-эта так поражает меня, что я не
могу постигнуть, как можно рассчитывать найти другую. Революционеры тоже
настолько ощущают необходимость диктатуры для разрушения, что сами желали бы
установить ее в случае успеха какой-нибудь новой революции. По-моему, они не
заблуждаются относительно необходимости этого средства, но только оно не
соответствует ни их роли, ни их принципам, ни тем силам, которыми они
располагают. Что до меня, то я предпочитаю, чтоб эту отвратительную роль
могильщика взял на себя деспотизм.
Это письмо и так уже слишком длинно. Я хотел лишь уточнить с Вами этот
спорный пункт. Я хорошо чувствую, что нам сейчас необходимо: личная беседа,
один час которой дал бы нам больше, чем тысячи писем. Я не оставляю этой
надежды, и день, когда она осуществится, будет для меня желанным днем. Я
думаю, что всегда найду общий язык с революционером, тружеником, ученым,
человеком большой отваги.
Что же касается глухих (или немых) революционной традиции 93 года, то я
очень опасаюсь, что Вы никогда не превратите их в международных
революционеров и свободных людей. Еще в меньшей мере Вы сделаете их
сторонниками собственности, права на труд, обмена и договора. Ведь так
соблазнительно помечтать о должности комиссара при войсках или в полиции или
же о (54) синекуре представителя народа, опоясанного красивым красным
шарфом. Как говорил Рабле, красивые букеты, красивые ленты, нарядный камзол,
щегольские гульфики и т. д., и т. д. Большинство наших революционеров так
думает!
Взрослые ничуть не умнее детей, но значительно лицемернее их. Они носят
пристежные воротнички и ордена и считают себя знаменитостями. Дети серьезнее
играют в солдаты, чем великие монархи и величественные трибуны, которыми
восхищаются народы.
Вы, конечно, простите меня за то, что я написал Вам, не имея чести быть
лично знаком.
В особенности прошу прощения за то, что я высказал о Ваших
произведениях мнение, единственным достоинством которого является его
искренность. Я полагаю, по своим собственным впечатлениям, что это наиболее
действенное выражение благодарности за подарок, доставивший большое
удовольствие. Впрочем, наше положение изгнанников и наши общие стремления,
как мге кажется, должны избавить нас обоих от необходимости прибегать к
пустым формулам банальной вежливости.
Я кончаю, подытоживая свое мнение в двух словах: завтрашние насилие и
разрушение - дело царя, послезавтрашние мысль и порядок - дело международных
социалистов, славянских в такой же мере, как германо-латинских.
Примите, милостивый государь, уверение в моем глубоком уважении и
симпатии.
Эрнест Кердеруа.
Я надеюсь, что Вы опубликуете отдельным томом Ваши письма к эсквайру
Линтону, с которыми газета "LHomme" познакомила своих читателей. Не могли ли
бы Вы сообщить мне, существуют ли французские переводы Пушкина, Лермонтова и
в особенности Кольцова? То, что Вы о них говорите, возбуждает во мне
безграничное желание прочитать их.
Лицо, которое передаст Вам это письмо, - мой друг Л. Шарр, как и мы,
изгнанник; ему я посвятил "Мои дни изгнания". (55)
ПРИБАВЛЕНИЕ
ДЖОН-СТЮАРТ МИЛЛЬ И ЕГО КНИГА "ON LIBEKTY"
Много я принял горя за то, что печально смотрю на Европу и просто, без
страха и сожаления, высказываю это. С того времени, как я печатал в
"Современнике" мои "Письма из Avenue Marigny", часть друзей и недругов
показывали знаки нетерпения, негодования, возражали... а тут, как назло, с
каждым событием становилось на Западе темнее, угарнее - и ни умные статьи
Парадоля, ни клерикально-либеральные книжонки Монталамбера, ни замена
прусского короля - прусским принцем не могли отвести глаз, искавших истины.
У нас не хотят этого знать и, натурально, сердятся на нескромного
обличителя.
Европа нам нужна как идеал, как упрек, как благой пример; если она не
такая, ее надобно выдумать. Разве наивные вольнодумы XVIII века, и в их
числе Вольтер и Робеспьер, не говорили, что если и нет бессмертия души, то
его надобно проповедовать, для того чтоб держать людей в страхе и
добродетели? Или разве мы не видим в истории, как иногда вельможи скрывали
тяжкую болезнь или скоропостижную смерть царя и управляли именем трупа или
сумасшедшего, как это недавно было в Пруссии.
Ложь ко спасению - дело, может, хорошее, но не все способны к ней.
Я не унывал, впрочем, от порицаний и утешал себя тем, что и здесь мною
высказанные мысли принимались не лучше, да еще тем, что они объективно
истинны, то есть независимы от личных мнений и даже добрых целей воспитания,
исправления нравов и т. д. Все само по себе истинное рано или поздно взойдет
и обличится, "kommt an die Sonnen" 80, как говорит Гете.
Одна из причин неудовольствия, собственно против моих мнений,
антропологически понятна, сверх докучного беспокойства, приносимого
разрушением оконченных мнений и окаменелых идеалов, на меня досадовали за
то, что я свой человек, с чего же в самом деле вдруг вздумал судить и рядить
- да еще старших, и каких? (56)
В нашем новом поколении есть странный кряж, в нем спаяны, как в
маятниках, самые противуположные элементы, с одной стороны - оно толкается
каким-то жестяным, костлявым, неукладчивым самолюбием, заносчивой
самонадеянностью, щепетильной обидчивостью; с другой - в нем поражает
обескураженная подавленность, недоверие к России, преждевременное
старчество. Это естественный результат тридцатилетнего рабства; в нем в иной
форме сохранилась наглость начальника, дерзость барина с подавленностью
подчиненного, с отчаянием ревизской души, отпускаемой в услужение.
Пока меня побранивали наши начальники литературных отделений, время шло
себе да шло, и, наконец, прошло целых десять лет. Многое из того, что было
ново в 1849, стало в 1859 битой фразой, что казалось тогда сумасбродным
парадоксом, перешло в общественное мнение и много вечных и незыблемых истин
прошли с тогдашним покроем платья.
Серьезные умы в Европе стали смотреть серьезно. Их очень немного, это
только подтверждает мое мнение о Западе, но они далеко идут, и я очень
помню, как Т. Карлейль и добродушный Олсоп (тот, который был замешан в дело
Орсини) улыбались над остатками моей веры в английские формы. Но вот
является книга, идущая далеко дальше всего, что было сказано мною, Pereant,
qui ante nos nostra dixerunt 81, и спасибо тем, которые после нас своим
авторитетом утверждают сказанное нами и своим талантом ясно и мощно передают
слабо выраженное нами.
Книга, о которой я говорю, писана не Прудоном, ни даже Пьером Леру или
другим социалистом, изгнанником, раздраженным, - совсем нет, она писана
одним из известнейших политических экономов, одним из недавних членов
индийского борда 82, которому три месяца тому назад лорд Стенли предлагал
место в правительстве. Человек этот пользуется огромным, заслуженным
авторитетом; в Англии его нехотя читают тори и со злобой - виги, его читают
на материке те несколько человек (исключая специалистов), которые вообще
читают что-нибудь, кроме газет и памфлетов. (57)
Человек этот Джон-Стюарт Милль.,
Месяц тому назад он издал странную книгу в защиту свободы мысли, речи и
лица; я говорю "странную" потому, что неужели не странно, что там, где за
два века Мильтон писал о том же, явилась необходимость снова поднять речь on
Liberty. А ведь такие люди, как С. Милль, не могут писать из удовольствия;
вся книга его проникнута глубокой печалью, не тоскующей, но мужественной,
укоряющей, тацитовской. Он потому заговорил, что зло стало хуже. Мильтон
защищал свободу речи против нападений власти, против насилия, и все
энергическое и благородное было с ним. У Стюарта Милля враг совсем иной: он
отстаивает свободу не против образованного правительства, а против общества.
против нравов, против мертвящей силы равнодушия, против мелкой нетерпимости,
против "посредственности".
Это - не негодующий старик царедворец Екатерины, который брюзжит,
обойденный кавалерией, над юным поколением и колет глаза Зимнему дворцу
Грановитой палатой. Нет, это человек, полный сил, давно живущий в
государственных делах и глубоко продуманных теориях, привыкнувший спокойно
смотреть на мир и как англичанин, и как мыслитель, и он-то, наконец, не
вытерпел и, подвергаясь гневу невских регистраторов цивилизации и
москворецких книжников западного образования, закричал: "Мы тонем!"
Постоянное понижение личностей, вкуса, тона, пустота интересов,
отсутствие энергии ужаснули его; он присматривается и видит ясно, как все
мельчает, становится дюжинное, рядское, стертое, пожалуй, "добропорядочнее",
но пошлее. Он видит в Англии (то, что Токвиль заметил во Франции), что
выработываются общие, стадные типы, и, серьезно качая головой, говорит своим
современникам: "Остановитесь, одумайтесь, знаете ли, куда вы идете,
посмотрите - душа убывает".
Но зачем же будит он спящих, какой путь, какой выход он придумал для
них. Он, как некогда Иоанн Предтеча, грозит будущим и зовет на покаяние;
вряд второй раз подвинешь ли этим отрицательным рычагом людей, Стюарт Милль
стыдит своих современников, как стыдил своих Тацит; он их этим не остановит,
как не остановил Тацит. Не только несколькими печальными упре(58)ками не
уймешь убывающую душу, но, может, никакой плотиной в мире.
"Люди иного закала, - гов
...Поділитися у соцмережах
