Жанр: Классика
Былое и думы
...ермании в нем готовится будущий
Штейн; Кинкель знал, что это правда, и кротко останавливал Иоганну при
посторонних, когда похвалы хватали слишком через край.
- Иоганна - слышали ли вы об Гейне? - спрашивает ее раз расстроенно
взбежавшая Шарлотта.
- Нет, - отвечает Иоганна.
- Умер... вчера в ночь...
- В самом деле?
- Zu wahr! 181
- Ах, как я рада - я все боялась, что он напишет какую-нибудь едкую
эпиграмму на Готфрида - у него был такой ядовитый язык. Вы меня так удивили,
- (141) прибавила она, спохватившись, - какая потеря для Германии 182.
::::::::::::::::::::::::::
...отвращения, является горькое чувство зависти.
Источник этих ненавистей долею лежит в сознании политической
второстепенности германского отечества и в притязании играть первую роль.
Смешно национальное фанфаронство и у французов, но все же они могут сказать,
что "некоторым образом за человечество кровь проливали"... в то время как
ученые германцы проливали одни чернилы. Притязание на -какое-то огромное
национальное значение, идущее рядом с доктринерским космополитизмом, тем
смешнее, что оно не предъявляет другого права - кроме неуверенности в
уважении других, в желании sich geltend machen 183.
- За что нас поляки не любят? - говорил серьезно в обществе гелертеров
один немец.
Тут случился журналист, умный человек, давно поселившийся в Англии.
- Ну, это еще не так мудрено понять, - отвечал он, - вы лучше скажите,
кто нас любит? или за что нас все ненавидят?
- Как все ненавидят? - спросил удивленный профессор.
- По крайней мере все пограничные: итальянцы, датчане, шведы, русские,
славяне...
- Позвольте, Herr Doctor, есть же исключения, - возразил обеспокоенный
и несколько сконфуженный гелертер.
- Без малейшего сомнения - и какое исключение:
Франция и Англия.
Ученый начал расцветать.
- И знаете отчего? - Франция нас не боится, а Англия презирает...
Положение немца действительно печальное - но печаль его не интересна.
Все знают, что они справиться могут - с внутренним и внешним врагом, - но не
умеют. Отчего, например, единоплеменные ей народы, (142) Англия, Голландия,
Швеция, свободны, а немцы нет. Неспособность тоже обязывает - как дворянство
- кой к чему и всего больше к скромности. Немцы чувствуют это и прибегают к
отчаянным средствам, чтоб иметь верх, выдают Англию и Северо-Американские
Штаты за представителей германизма в сфере государственной Praxis 184. Руге,
разгневавшись на Эдгара Бауэра за его пустую брошюру о России - кажется, под
заглавием "Kirche und Staat" 185 - и подозревая, что я Э. Бауэра ввел в
искушение, писал мне ( а потом то же самое напечатал в "Жероейоком
альманахе"), что Россия один грубый материал, дикий и неустроенный, которого
сила, слава и красота только оттого и происходят, что германский гений ей
придал свой образ и подобие.
Каждый русский, являющийся на сцену, встречает то озлобленное удивление
немцев, которое не так давно находили от них же наши ученые, желавшие
сделаться профессорами русских университетов и русской академии. Выписным
"коллегам" казалось это какой-то дерзостью, неблагодарностью и захватом
чужого места.
Маркс, очень хорошо знавший Бакунина, который чуть не сложил свою
голову за немцев под топором саксонского палача, выдал его за русского
шпиона. Он рассказал в своей газете целую историю, как Ж. Санд слышала от
Ледрю-Роллена, что, когда он был министром внутренних дел, видел какую-то
его компрометирующую переписку. Бакунин тогда сидел, ожидая приговора в
тюрьме, - и ничего не подозревал. Клевета толкала его на эшафот и порывала
последнее общение любви между мучеником и сочувствующей в тиши массой. Друг
Бакунина А. Рейхель написал в Nohant к Ж. Санд и спросил ее, в чем дело. Она
тотчас отвечала Рейхелю и прислала письмо в редакцию Марксова журнала,
отзываясь с величайшей дружбой о Бакунине, она прибавляла, что вообще
никогда не говорила с Ледрю-Ролленом о Бакунине, в силу чего не могла
повторить и сказанного в газете. Маркс нашелся ловко - и поместил письмо Ж.
Санд с примечанием, что статейка о Бакунине была помещена "во время его
отсутствия". (143)
Финал совершенно немецкий - он невозможен не только во Франции, где
point dhonneur так щепетилен и где издатель зарыл бы всю нечистоту дела под
кучей фраз, слов, околичнословий, нравственных сентенций, покрыл бы ее
отчаянием quon avait surpris sa religion 186 - но даже английский издатель,
несравненно менее церемонный, не смел бы свалить дела на сотрудников 187.
Через год после моего приезда в Лондон Маркоова партия еще раз
возвратилась на гнусную клевету против Бакунина, тогда погребенного в
Алексеевском равелине.
В Англия, в этом стародавнем отечестве поврежденных - одно из самых
оригинальных мест между ними занимает Давид Уркуард, человек с талантом и
энергией. Эксцентрический радикал из консерватизма, он помешался на двух
идеях: во-первых, что Турция превосходная страна, имеющая большую будущность
- (144) в силу чего он завел себе турецкую кухню, турецкую баню, турецкие
диваны... во-вторых - что русская дипломация, самая хитрая и ловкая во всей
Европе, подкупает и надувает всех государственных людей, во всех
государствах мира сего и преимущественно в Англии. Уркуард работал годы,
чтоб отыскать доказательства того, что Палмерстон - на откупу петербургского
кабинета. Он об этом печатал статьи и брошюры, делал предложения в
парламенте, проповедовал на митингах. Сначала на него сердились, отвечали
ему, бранили его, потом привыкли, обвиняемые и слушавшие стали улыбаться, не
обращали внимания... наконец разразились общим хохотом.
На одном митинге - в одном из больших центров Уркуард до того увлекся
своей idee fixe, что, представляя Кошута человеком неверным, он прибавил,
что если Кошут и не подкуплен Россией - то находится под влиянием человека,
явным образом работающего в пользу России... и этот человек - Маццини!
Уркуард, как дантовская Франческа, не продолжал больше своего чтения в
этот день. При имени Маццини поднялся такой гомерический смех, что сам Давид
заметил, что итальянского Голиафа он не сбил своей пращой, а себе свихнул
руку.
Человек, думавший и открыто говоривший, что от Гизо и Дерби до
Эспартеро, Кобдена и Маццини - все русские агенты - был клад для шайки
непризнанных немецких государственных людей, окружавших - неузнанного гения
первой величины - Маркса. Они из своего неудачного патриотизма и страшных
притязаний сделали какую-то Hochschule 188 клеветы и заподозревания всех
людей, выступавших на сцену с большим успехом, чем они сами. Им недоставало
честного имени. Уркуард его дал.
Д. Уркуард имел тогда большое влияние на "Morning Advertiser" - один из
журналов, самым странным образом поставленных. Журнала этого нет ни в
клубах, ни у больших стешионеров 189, ни на столе у порядочных людей - а он
имеет большую циркуляцию, чем "Daily News", и только в последнее время
дешевые листы вроде (145) "Daily Telegraph", "Morning и Evening Star" -
отодвинули "М. Advertiser" на второй план. Явление чисто английское, "М.
Advertisers - журнал питейных домов, и нет кабака, в котором бы его не было.
С Уркуардом и публикой питейных домов взошли в "Morning Advertiser"
марксиды и их друзья - "Где пиво, там и немцы".
Одним добрым утром "Morning Advertiser" вдруг поднял вопрос: "Был ли
Бакунин русский агент, или нет?" - Само собою разумеется, отвечал на него
положительно. Поступок этот был до того гнусен, что возмутил даже таких
людей, которые не принимали особенного участия в Бакунине.
Оставить это дело так было невозможно. Как ни досадно было, что
приходилось подписать коллективную протестацию с Головиным (об этом субъекте
будет особая глава) - но выбора не было. Я пригласил Ворцеля и Маццини
присоединиться к нашему протесту - они тотчас согласились. Казалось бы, что
после свидетельства председателя польской демократической Централизации и
такого человека, как Маццини, все кончено. Но немцы не остановились на этом.
Они затянули скучнейшую полемику с Головиным, который, с своей стороны,
поддерживал ее для того, чтоб занимать публику лондонских кабаков.
Мой протест, то, что я писал к Маццини и Ворцелю, должно было обратить
на меня гнев Маркса. Вообще это было время, в которое немцы спохватились и
стали меня окружать такой же грубой неприязней, как окружали прежде грубым
ухаживанием. Они уже не писали мне панегириков, как во время выхода "V.
andern Ufer" и "Писем из Италии", а отзывались обо мне, "как о дерзком
варваре, осмеливающемся смотреть на Германию сверху вниз" 190. Один из
марксовских гезеллей 191 написал целую книжку против меня и отослал Гофману
и Кампе, которые отказались ее печатать. Тогда он напечатал (что (146) я
узнал гораздо позже) ту статейку в "Лидере", о которой шла речь. Имя его я
не припомню.
К марксидам присоединился вскоре рыцарь с опущенным забралом. Карл
Блинд - тогда famulus 192 Маркса, теперь его враг. (В его корреспонденции в
нью-йоркские журналы было сказано - по поводу обеда, который давал нам
американский консул в Лондоне: "На этом обеде был русский, именно А. Г.,
выдающий себя за социалиста и республиканца. Г. живет в близких отношениях с
Маццини, Кошутом и Саффи... Со стороны людей, стоящих во главе движения,
чрезвычайно неосторожно, что они допускают русского в свою близость. Желаем,
чтоб им не пришлось слишком поздно раскаяться в этом".
Сам ли Блинд это писал, или кто из его помощников, я не знаю - текста у
меня перед глазами нет, но за смысл я отвечаю.
При этом надобно заметить, что как со стороны К. Блинда, так и со
стороны Маркса, которого я совсем не знал, вся эта ненависть была чисто
платоническая, так сказать, безличная - меня приносили в жертву фатерланду -
из патриотизма. В американском обеде, между прочим, их бесило отсутствие
немца - за это они наказали русского 193.
Обед этот, наделавший много шуму по ту и другую сторону Атлантики,
случился таким образом. Президент Пирс будировал старые европейские
правительства и делал всякие школьничества. Долею для того, чтоб приобрести
больше популярности дома, долею, чтоб отвести глаза всех радикальных партий
в Европе от главного алмаза, на котором ходила вся его политика, - от
незаметного упрочения и распространения невольничества.
Это было время посольства Суле в Испанию и сына (147) Р. Оуэна в
Неаполь, вскоре после дуэли Суле с Тюрго и его настоятельного требования
проехать вопреки приказа Наполеона, через Фракцию в Брюссель, в котором
император французов отказать не решился. "Мы посылаем послов, - говорили
американцы, - не к царям, а к народам". Отсюда идея дать дипломатический
обед врагам всех существующих правительств.
Я не имел понятия о готовящемся обеде. Получаю вдруг приглашение от
Соундерса, американского консула, - в приглашении лежала небольшая записочка
о г Маццини, он просил меня, чтоб я не отказывался, что обед этот делается с
целью кой-кого подразнить и показать симпатию кой-кому другому.
На обеде были - Маццини, Кошут, Ледрю-Роллен, Гарибальди, Орсини,
Ворцель, Пульский и я, из англичан - один радикальный член парламента, Жозуа
Вомслей, потом посол Бюханан и все посольские чиновники.
Надобно заметить, что одна из целей красного обеда, данного защитником
черного рабства, состояла в сближении Кошута с Ледрю-Ролленом. Дело было не
в том, чтоб их примирить, - они никогда не ссорились, - а чтоб их официально
познакомить. Их незнакомство случилось так. Ледрю-Роллен был уже в Лондоне,
когда Кошут приехал из Турции. Возник вопрос, кому первому ехать с визитом:
Ледрю-Роллену к Кошуту или Кошуту к Ледрю-Роллену, вопрос этот сильно
занимал их друзей, сподвижников, их двор, гвардию и чернь. - Pro и contra
194 были значительные. Один был диктатор Венгрии - другой не был диктатор,
но зато француз. Один был почетный гость Англии, лев первой величины, на
вершине своей садящейся славы - другой был в Англии как дома, а визиты
делаются вновь приезжающими... Словом, вопрос этот, как квадратура круга,
perpetuum mobile был найден обоими дворами неразрешимым... а потому и решили
тем, чтоб не ездить ни тому, ни Другому, предоставляя дело встречи воле
божией и случаю... Года три или четыре Ледрю-Роллен и Кошут, живши в одном
городе, имея общих друзей, общие интересы и одно дело, должны были
игнорировать друг друга, а (148) случая никакого не было. - Маццини решился
помочь судьбе.
Перед обедом, после того как Бюханан уже пережал нам всем руки, -
изъявляя каждому свое полное удовольствие, что познакомился лично, - Маццини
взял Ледрю-Роллена под руку, и в то же самое время Бюханан сделал такой же
маневр с Кошутом - и, кротко подвигая виновников, привели их почти к
столкновению и назвали их друг другу - новые знакомые не остались в долгу и
осыпали друг друга комплиментами - с восточным, цветистым оттенком со
стороны великого мадьяра и с сильным колоритом речей Конвента со стороны
великого галла...
Я стоял во время всей этой сцены у окна с Орсини... взглянув на него, я
был до смерти рад, видя легкую улыбку - больше в его глазах, чем на губах.
- Послушайте, - сказал я ему, - какой мне вздор пришел в голову, в 1847
году я видел в Париже, в Историческом театре, какую-то глупейшую военную
пьесу, в которой главную роль играли дым и стрельба, а вторую - лошади,
пушки и барабаны. В одном из действий полководцы обеих армий выходят для
переговоров с противуположных сторон сцены - храбро идут против друг друга -
и, подойдя, один снимает шляпу и говорит:
- Souvaroff - Massena! На что другой ему отвечает, тоже без шляпы:
- Massena - Souvaroff!
- Я сам едва удержался от смеха, - сказал мне Орсини с совершенно
серьезным лицом.
Хитрый старик Бюханан, мечтавший тогда уже, несмотря на
семидесятилетний возраст, о президентстве и потому говоривший постоянно о
счастии покоя, об идиллической жизни и о своей дряхлости, - любезничал с
нами так, как любезничал в Зимнем дворце с Орловым и Бенкендорфом, когда был
послом при Николае. С Ношутом и Маццини он был прежде знаком - другим он
говорил очень хорошо отделанные комплименты, напоминавшие гораздо больше
тертого дипломата, чем сурового гражданина демократической республики. Мне
он ничего "е сказал, кроме того, что он долго был в России и вывез
убеждение, что она имеет великую будущность. Я ему на это, разумеется,
ничего не сказал, а заметил, что помню его еще со времен коронации Николая.
"Я был (149) мальчиком, но вы были так заметны - в вашем простом черном
фраке и в круглой шляпе - в толпе шитой, золоченой, ливрейной знати" 195.
Гарибальди он заметил: "У вас такая же слава в Америке, как в Европе,
только что в Америке еще прдбавляется новый титул. Там вас знают - там вас
знают за отличного моряка..."
За десертом, когда m-me Saunders уже вышла и нам подали сигары с еще
большим количеством вина, Бюханан, сидевший против Ледрю-Роллена, сказал
ему, что "у него был знакомый в Нью-Йорке, говоривший, что он готов бы был
съездить из Америки во Францию - только для того, чтоб познакомиться с ним".
По несчастию, Бюханан как-то шамшил, а Ледрю-Роллен плохо понимал
по-английски. В силу чего вышло презабавное qui pro quo 196 - Ледрю-Роллен
думал, что Бюханан говорит это от себя, и с французским effusion de
reconnaissance 197 стал его благодарить и протянул ему, через стол свою
огромную руку. Бюханан принял благодарность и руку и с тем невозмущаемым
спокойствием в трудных обстоятельствах, с которыми англичане и американцы
тонут с кораблем или теряют полсостояния, заметил ему: "I think - it is a
mistake 198 - это не я так думал, это один из моих хороших приятелей в
New-Yorke".
Праздник кончился тем, что вечером поздно, когда Бюханан уехал, а вслед
за ним не счел более возможным остаться и Кошут и отправился с своим
министром без портфеля, - консул стал умолять нас снова сойти в столовую,
где он хотел сам приготовить какой-то американский пунш из старого
кентуккийского виски. К тому же Соундерсу там хотелось вознаградить себя за
отсутствие сильных тостов - за будущую всемирную (белую) республику и т. д.,
которых, должно быть, осторожный Бюханан не допускал. За обедом пили тосты -
двух-трех гостей и его... без речей. (150)
Пока он жег какой-то алкоголь и приправлял его всякой всячиной, он
предложил хором отслужить "Марсельезу". Оказалось, что музыку ее порядком
знал один Ворцель - зато у него было extinction 199 голоса, да кой-как
Маццини, - I; пришлось звать американку Соундерс, которая сыграла
"Марсельезу" на гитаре.
Между тем ее супруг, окончив свою стряпню, попробовал, остался доволен
и разлил нам в большие чайные чашки. Не опасаясь ничего, я сильно хлебнул -
ив первую минуту не мог перевести духа. Когда я пришел в себя и увидел, что
Ледрю-Роллен собирался также усердно хлебнуть, я остановил его словами:
- Если вам дорога жизнь, то вы осторожнее обращайтесь с кентуккийским
прохладительным; я - русский, да и то опалил себе небо, горло и весь
пищеприемный канал, - что же будет с вами. Должно быть, у них в Кентукки
пунш делается из красного перца, настоянного на купоросном масле.
Американец радовался, иронически улыбаясь слабости европейцев.
Подражатель Митридата с молодых лет - я один подал пустую чашку и попросил
еще. Это химическое сродство с алкоголем ужасно подняло меня в глазах
консула. "Да, да, - говорил он, - только в Америке и в России люди и умеют
пить".
"Да есть и еще больше лестное сходство, - подумал я, - только в Америке
и в России умеют крепостных засекать до смерти".
Пуншем в 70o окончился этот обед, испортивший больше крови немецким
фолликуляриям 200, чем желудок обедавшим.
За трансатлантическим обедом следовала попытка международного комитета
- последнее усилие чартистов и изгнанников соединенными силами заявить свою
жизнь и свой союз. Мысль этого комитета принадлежала Эрнсту Джонсу. Он хотел
оживить дряхлевший не по летам чартизм, сближая английских работников с
французскими социалистами. Общественным актом этой entente cordiale 201
назначен был митинг - в воспоминание 24 февр 1848. (151)
Международный комитет избрал между десятком других и меня своим членом,
прося меня сказать речь о России, я поблагодарил их письмом, речи говорить
не хотел, - тем бы и заключил, если б Маркс и Головин не вынудили меня
явиться назло им на трибуне St.-Mar-tins Hall.
Сначала Джонс получил письмо от какого-то немца, протестовавшего против
моего избрания. Он писал, что я известный панславист, что я писал о
необходимости завоевания Вены, которую назвал славянской столицей, что я
проповедую русское крепостное состояние - как идеал для земледельческого
населения. Во всем этом он ссылался на мои письма к Линтону ("La Russie Ie
vieux monde"). Джонс бросил без внимания патриотическую клевету.
Но это письмо было только авангардным рекогносцированием. В следующее
заседание комитета Маркс объявил, что он считает мой выбор, несовместным с
целью комитета, и предлагал выбор уничтожить. Джонс заметил, что это не так
легко, как он думает; что комитет, избравши лицо, которое вовсе не заявляло
желания быть членом, и сообщивши ему официально избрание, не может изменить
решения по желанию одного члена; что пусть Маркс формулирует свои обвинения,
- и он их предложит теперь же на обсуживание комитета.
На это Маркс сказал, что он меня лично не знает, что он не имеет
никакого частного обвинения, но находит достаточным, что я русский, и притом
русский, который во всем, что писал, поддерживает Россию, - что, наконец,
если комитет не исключит меня, то он, Маркс, со всеми своими будет принужден
выйти.
Эрнст Джонс, французы, поляки, итальянцы, человека два-три немцев и
англичане вотировали за меня. Маркс остался в страшном меньшинстве. Он встал
и с своими присными оставил комитет и не возвращался более.
Побитые в комитете, марксиды отретировались в свою твердыню - в
"Morning Advertiser". Герст и Блакет издали английский перевод одного тома
"Былого и дум", включив в него "Тюрьму и ссылку". Чтоб товар продать лицом,
они, не обинуясь, поставили: "My exile (152) in Siberia" 202 на заглавном
листе. "Express" первый заметил это фанфаронство. Я написал к издателю
письмо и другое - в "Express". Герст и Блакет объявили, что заглавие было
сделано ими, что в оригинале его нет, но что Гофман и Кампе поставили в
немецком переводе тоже в "Сибирь". - "Express" вое это напечатал. Казалось,
дело было кончено. Но "Morning Advertiser" начал меня шпиговать в неделю
раза два-три. Он говорил, что я слово "Сибирь" употребил для лучшего сбыта
книги, что я протестовал через пять дней после выхода книги, то есть давши
время сбыть издание. Я отвечал; они сделали рубрику: "Case of М. Н." 203,
как помещают дополнения к убийствам или уголовным процессам...
Адвертейзеровкие немцы не только сомневались в Сибири, приписанной
книгопродавцем, но и в самой ссылке. "В Вятке и Новгороде г. Г. был на
императорской службе, - где же и когда он был в ссылке?"
Наконец, интерес иссяк... и "Morning Advertiser" забыл меня.
Прошло четыре года. Началась итальянская война - красный Маркс избрал
самый черно-желтый журнал в Германии, "Аугсбургскую газету", и в ней стал
выдавать (анонимно) Карла Фогта за агента принца Наполеона, Кошута, С.
Телеки, Пульского и проч. - как продавшихся Бонапарту. Вслед за тем он
напечатал: "Г., по самым верным источникам, получает большие деньги от
Наполеона. Его близкие сношения с Palais-RoyaleM были и прежде не тайной..."
Я не отвечал, он зато был почти обрадован, когда тощий лондонский
журнал "Herrman" поместил статейку, в которой говорится, - несмотря на то
что я десять раз отвечал, что я этого никогда не писал, - что я "рекомендую
России завоевать Вену и считаю ее столицей славянского мира".
Мы сидели за обедом - человек десять; кто-то рассказывал из газет о
злодействах, сделанных Урбаном с своими пандурами возле Комо. Кавур
обнародовал их. Что касается до Урбана, в нем сомневаться было грешно.
Кондотьер, без роду и племени, он родился где-то на - биваках и вырос в
каких-то казармах; fille du regiment (153) мужского пола и по всему, par
droit de conquete et par, droit de naissanoe 204 свирепый солдат, пандур и
прабитель.
Дело было как-то около Маженты и Солферино. Немецкий патриотизм был
тогда в периоде злейшей ярости; классическая любовь к Италии, патриотическая
ненависть к Австрии - все исчезло перед патосом национальной гордости,
хотевшей во что б ни стало удержать чужой "квадрилатер" 205. Баварцы
собирались идти - несмотря на то что их никто не посылал, никто не звал.
никто не пускал... гремя ржавыми саблями бефрейюнгс-крига 206 - они
запаивали пивом и засыпали цветами всяких кроатов и далматов, шедших бить
итальянцев за Австрию и за свое собственное рабство. Либеральный изгнанник
Бухер и какой-то, должно быть, побочный потомок Барбароссы Родбартус -
протестовали против всякого притязания иностранцев (то есть итальянцев) на
Венецию...
При этих неблагоприятных обстоятельствах и был между супом и рыбой
поднят несчастный вопрос об злодействах Урбана.
- Ну, а если это неправда? - заметил, несколько побледневши, D-r
Мюллер-Стрюбинг из Мекленбурга по телесному и Берлина - по духовному
рождению.
- Однако ж нота Кавура:
- Ничего не доказывает.
- В таком случае, - заметил я, - может, под Мажентой австрийцы разбили
наголову французов - ведь никто из нас не был там.
- Это другое дело... там тысячи свидетелей, а тут какие-то итальянские
мужики.
- Да что за охота защищать австрийских генералов... Разве мы и их и
прусских генералов, офицеров не знаем по 1848 году? Эти проклятые юнкеры, с
дерзким лицом и надменным видом...
- Господа, - заметил Мюллер, - прусских офицеров не следует оскорблять
и ставить наряду с австрийскими.
- Таких тонкостей мы не знаем; все они несносны, противны, мне кажется,
что все они, да и вдобавок наши лейб-гвардейцы, - такие же... (154)
- Кто обижает прусских офицеров, обижает прусский народ, они с ним
неразрывны, - и Мюллер, совсем бледный, отставил в первый раз отроду
дрожащей рукой стакан налитого пива.
- Наш; друг Мюллер - величайший патриот Германии, - сказал я, все еще
полушутя, - он на алтарь отечества приносит больше, чем жизнь, больше, чем
обожженную руку: он жертвует здравым смыслом.
- И нога его не будет в доме, где обижают германский народ, - с этими
словами мой .доктор философии встал, бросил на стал салфетку - как
материальный знак разрыва - и мрачно вышел... С тех пор мы не виделись.
А ведь мы с ним пили на "du" 207 у Стеели, Gendarmen platz, в Берлине,
в 1847 году, и он был самый лучший и самый счастливый немецкий Bummler 208
из всех виденных мною. Не въезжая в Россию, он как-то всю жизнь прожил с
русскими, - и биография его не лишена для нас интереса.
Как вое немцы, не работающие руками, Мюллер учился древним языкам очень
долго и подробно, знал их очень хорошо и много, - его образование было до
того упорно классическое, - что не имел времени никогда заглянуть ни в какую
книгу об естествоведении, хот
...Поділитися у соцмережах
