Жанр: Классика
Былое и думы
...я естественные науки уважал, зная, что
Гумбольдт ими занимался всю жизнь. Мюллер, как все филологи, умер бы от
стыда, если б он не знал какую-нибудь книжонку - средневековую или
классическую дрянь, и, не обинуясь, признавался, например, в совершенном
неведении физики, химии и проч. Страстный музыкант - без Anschlaga 209 и
голоса, и платонический эстетик, не умевший карандаша в руки взять и
изучавший картины и статуи в Берлине, Мюллер начал свою карьеру
глубокомысленными статьями об игре талантливых, но все неизвестных
берлинских актеров в "Шпенеровой газете" и был страстным любителем
спектакля. Театр, впрочем, не мешал ему любить вообще все зрелища, от
зверинцев с пожилыми львами и умывающимися белыми медведями и фокусников до
панорам, косморам, акробатов, телят с двумя головами, восковых фигур, ученых
собак и проч. (155)
В жизнь мою я не видывал такого деятельного лентяя, такого вечно
занятого - праздношатающегося. Утомленный, в поту, в пыли, измятый,
затасканный, приходил он в одиннадцатом часу вечера и бросался на диван, вы
думаете, у себя в комнате? Совсем нет, в учено-литературной биркнейпе 210 у
Стеели, и принимался за пиво.. выпивал он его нечеловеческое количество -
беспрестанно стучал крышкой кружки, - и Jungfer 211 уже знала без слов и
просьбы, что следует нести другую. Здесь, окруженный отставными актерами и
еще не принятыми в литературу писателями, проповедовал Мюллер часы о
Каулбахе и Корнелиусе, о том, как пел в этот вечер Лабочета (!) в
Королевской опере, о том, как мысль губит стихотворение и портит картину,
убивая ее непосредственность, и вдруг вскакивал, вспомнив, что он должен
завтра в восемь часов утра бежать к Пассаланье в египетский музей смотреть
новую мумию - и это непременно в восемь часов, потому что в половину
десятого один приятель обещал ему сводить его в конюшню английского
посланника показать, как англичане отлично содержат лошадей. Схваченный
таким воспоминанием, Мюллер, извиняясь, наскоро выпивал кружку, забывая то
очки, то платок, то крошечную табакерку. бежал в какой-то переулок на Шпре,
подымался в четвертый этаж и торопился выспаться, чтоб не заставить
дожидаться мумию, три-четыре тысячи лет покоившуюся, не нуждаясь ни в
Пассаланье, ни в D-r Мюллере.
Без гроша денег и тратя последние на cerealia и circenses 212, Мюллер
жил на антониевой пище, храня внутри сердца непреодолимую любовь к кухонным
редкостям и столовым лакомствам. Зато, когда фортуна ему улыбалась и его
несчастная любовь могла перейти в реальную, он торжественно доказывал, что
он не только уважал категорию качества, но столько же отдавал справедливость
категории количества.
Судьба, редко балующая немцев, - особенно идущих по филологической
части, - сильно баловала Мюллера. Он случайно попал в пассатное русское
общество - и притом молодых и образованных русских. Оно завертело его -
закормило, запоило. Это было лучшее, поэти(156)ческое время его жизни,
Genussjahre! 213 Лица менялись - пир продолжался, бессменным был один
Мюллер. Кого и кого с 1840 года не водил он по музеям, кому не. объяснял
Каулбаха, кого не водил в университет? Тогда была эпоха поклонения Германии
в пущем разгаре - русский останавливался с почтением в Берлине и, тронутый,
что попирает философскую землю, - которую Гегель попирал, - поминал его и
учеников его с Мюллером языческими возлияниями и страсбургскими пирогами.
Эти события могли расстроить все миросозерцание какого угодно немца.
Немец не может одним синтезисом обнять страсбургские пироги и шампанское с
изучением Гегеля, идущим даже до брошюр Маргейнеке, Бадера, Вердера,
Шаллера, Розенкранца и всех в жизни усопших знаменитостей сороковых годов. У
них все еще если страсбургский пирог - то банкир, если Champagner - то
юнкер.
Мюллер, довольный, что нашел такое вкусное сочетание науки с жизнию,
сбился с ног - покоя ему не было ни одного дня. Русская семья, усаживаясь в
почтовую карету (или потом в вагон), чтоб ехать в Париж, перебрасывала его,
как ракету волана, к русской семье, подъезжавшей из Кенигсберга или
Штеттина. С провод он торопился на встречу, и горькое пиво разлуки было
нагоняемо сладким пивом нового знакомства. Виргилий философского чистилища,
он вводил северных неофитов в берлинскую жизнь и разом открывал им двери в
святилище des reinen Denkens und des deutschen Kneipens 214, Чистые душою
соотечественники наши оставляли с увлечением прибранные комнаты и порядочное
вино отелей, чтоб бежать с Мюллером в душную полпивную. Они все были вне
себя от буршикозной жизни, и скверный табачный дым Германии - им сладок и
приятен был.
В 1847 году и я делил эти увлечения - и мне казалось, что я как-то выше
становлюсь в общественном значении, оттого что по вечерам встречал в
полпивной Ауэрбаха - читавшего карикатурно Шиллерову "Burgschafb и
рассказывавшего смешные анекдоты вроде того, как русский генерал покупал для
двора какие-то картины (157) в Дюссельдорфе. Генерал был не совсем доволен
величиной картины и думал, что живописец хочет его обмерить. "Гут, - говорит
он, - абер клейя.Кеизер liebtgros. se Bilder, Кейзер sehr klug; Gott kluger.
aber Кейзер noch jung" 215 и т. п. Сверх Ауэрбаха там бывали два-три
берлинских (что было в этом звуке для русского уха сороковых годов!)
профессора, один из них в каком-то сертуке на военный манер, и какой-то
спившийся актер, который был недоволен современным сценическим искусством и
считал себя неузнанным гением. Этого неоцененного Талму заставляли всякий
вечер петь куплеты "о покушении Фиэски на Людвига-Филиппа" и немного потише
о выстреле Чеха в прусского короля.
Hatte keiner |e so Pech;
Wie der Burgermeister Tscbech,
Denn er schoss der Landesmutter,
Durch den Rock ins Unterfutter 216.
Вот она, свободная-то Европа!.. вот они, Афины на Шпре! И как мне было
жаль друзей на Тверском бульваре и на Невском проспекте.
Зачем износились все эти чувства непочатости, северной свежести и
неведения, удивленья, поклоненья?.. Все это оптический обман, - что же за
беда... Разве мы в театр ходим не из-за оптического обмана, только тут мы
сами в заговоре с обманщиком, - а там обман если и есть, то нет обманщика.
Потом всякий увидит свои ошибки... улыбнется, немного посовестится, солжет,
что этого никогда не было... а веселые-то минуты были-таки.
Зачем видеть сразу всю подноготную - мне просто хотелось бы воротиться
к прежним декорациям и взглянуть на них с лицевой стороны... "Луиза...
обмани меня, солги, Луиза!"
Но Луиза (тоже Мюллер), отворачиваясь от старика. говорит, надувши
губки: "Ach, um Himmelsgnaden, las-sen Sie doch ihre Torheiten und gehen Sie
mit ihren Weg!": 217 и бреди себе по мостовой из булыжника, в пы(158)ли,
шуме, треске, в безотрадных, ненужных, мелькающих встречах - ничем не
наслаждаясь, ничему не удивляясь и торопясь к выходу - зачем? Затем, что его
миновать нельзя.
Возвращаясь к Мюллеру, я должен сказать, что не все же он жил бабочкой,
перелетая от Кронгартена - Под-Липы. Нет, и его молодость имела свою
героическую главу, он высидел целых пять лет в тюрьме - и никогда порядком
не знал, за что - так же как и философское правительство, которое его
засадило; тогда преследовали отголоски гамбахского праздника, студентских
речей, брудершафтоких тостов, буршентумоких идей и гугендбундских
воспоминаний. Вероятно, и Мюллер что-нибудь вспомнил, - его и посадили.
Конечно, во всех Пруссиях с Вестфалией и Рейнскими провинциями не было
субъекта меньше опасного для правительства, как Мюллер. Мюллер родился
зрителем, шафером, публикой. Во время берлинской революции 1848 - он отнесся
к ней точно так же - он бегал с улицы на улицу, подвергаясь то пуле, то
аресту, для того чтоб посмотреть, что там делается и что тут.
После революции отеческое управление короля-богослова и философа стало
тяжело, и Мюллер, походивши еще с полгода к Стеели и Пассаланье, начал
скучать. Звезда его стояла высоко - спасенье было возле. Полина
Гарсия-Виардо пригласила его к себе .в Париж. Она была так покрыта нашими
подснежными венками, так окружена северной любовью нашей, что сама состояла
на правах русской и имела, стало быть, в свою очередь неотъемлемое право на
чичеронство Мюллера в Берлине.
Виардо звала его погостить у них. Быть в доме у умной, блестящей,
образованной Виардо значило разом перешагнуть пропасть, которая делит
всякого туриста от парижского и лондонского общества, всякого немца без
особенных примет - от французов. Быть у нее в доме значило быть в кругу
артистов и либералов маррастовского цвета, литераторов, Ж. Санд и проч. Кто
не позавидовал бы Мюллеру и его дебютам в Париже.
На другой день после своего приезда он прибежал ко мне, совершенно
запаленный от устали и суеты, и, не имея времени сказать двух слов, выпил
бутылку вина, разбил стакан, взял мою трубочку и побежал в театр. В театре
он трубочку потерял и, проведя целую (159) ночь по разным полицейским домам,
- явился ко мне с повинной головой. Я отпустил ему грех бинокля - за
удовольствие, которое" мне он доставлял своим медовым месяцем в Париже. Тут
только он показал всю ширь своих способностей, он вырос ненасытностью всего
на свете - картин, дворцов, звуков, видов, потрясений, еды и питья.
Проглотив три-четыре дюжины устриц, он принимался за три других, потом за
омара, потом за целый обед, окончив бутылку шампанского, он наливал с таким
же наслаждением стакан пива, сходя с лестницы Вандомской колонны, он шел на
купол Пантеона, и там и тут удивляясь громким и наивным удивлением немца -
этого провинциала по натуре. Между волком и собакой 218 забегал он ко мне -
выпивал галон пива, ел что попало, и когда волк брал верх над собакой -
Мюллер уж сидел в райке какого-нибудь театра, заливаясь громким гутуральным
219 хохотом и потом, струившимся со всего лица его.
Не успел еще Мюллер досмотреть Париж и догадаться, что он становится
невыносимо противен - как Ж. Санд его увезла к себе в Nohant. Для элегантной
Виардо Мюллер a la longue 220 был слишком грузен; с ним случались в ее
гостиной разные несчастия - раз как-то он с неосторожной скоростью уничтожил
целую корзиночку каких-то особенных чудес, приготовленных к чаю для десяти
человек - так что когда Виардо их предложила - в корзинке были одни крошки,
и не в одной корзинке, а и на усах Мюллера 221.
Виардо передала его Ж. Санд. Ж. Санд, наскучив Парижем, ехала на
покойное помещичье житье... Ж. Санд сделала с Мюллером чудеса, она как-то
вычистила, прибрала, привела его в порядок - исчез темный табак, покрывавший
верхнюю часть его белокурых усов, и доля немецких кнейповых песен заменилась
французскими, вроде: "Pricadier, repontit Pantore" 222. Мюллер (160) вставил
в Nohant двойную рамку лорнета в глаз и помолодел. Когда он приехал в Париж
в отпуск, я его едва узнал.
Зачем он не утонул, купаясь в Nohant? Зачем не зашибла его где-нибудь
железная дорога? Жизнь его окончилась бы, не зная горя, веселой прогулкой по
кунсткамере с буфетами, плошками и музыкой.
После 13 июня 1849 я уехал из Парижа; геройство Мюллера, кричавшего
"Auarmes!" 223 на Chaussee dAntin, я рассказал в другом месте. Возвратившись
в 1850 году в Париж, я Мюллера не видел, он был у Ж. Санд - меня выслали из
Франции. Года через два я был в Лондоне и шел по Трафальгарской площади.
Какой-то господин пристально смотрел в вставленный лорнет на Нельсона, -
досмотревши его с лицевой стороны, он занялся правой.
"Да, это он? Кажется, он".
Между тем господин занялся спиной адмирала.
- Мюллер! - закричал я ему, он не тотчас пришел в себя: так его заняла
плохая статуя скверного человека - но потом с криком "Potz Tausend!" 224
бросился ко мне. Он переехал на житье в Лондон, счастливая звезда его
померкла. Да и трудно сказать, зачем он приехал именно в Лондон. Буммлеру
225, когда у него есть деньги, - нельзя не побывать в Лондоне, в нем будет
пробел, раскаяние, неудовлетворенное желание, но жить в Лондоне ему нельзя и
с деньгами, - а без денег и думать нечего.
В Лондоне надобно работать в самом деле, работать безостановочно, как
локомотив, правильно, как машина, если человек отошел на день, на его месте
стоят двое других, если человек занемог - его считают мертвым - все, от кого
ему надобно получать работу, и здоровым - все, кому надобно получать от него
деньги.
Мюллер, Мюллер... Куда ты попал из должности Виргилия в Берлине, из
салонов Виардо, из помещичьей неги Ж. Санд. Прощай ноганские пресале 226 и
пулярды; прощай русские завтраки, продолжающиеся до вечера, и русские обеды,
оканчивающиеся на другой день, да прощай и русские, - в Лондон русские
ездили на скорую (161) руку, сконфуженные, потерянные - им было не до
Мюллера. Да, кстати, прощай и солнце, которое так хорошо греет и весело
светит, - когда нет денег на внутреннее топливо... туман, дым и вечная
борьба работы, бой из-за работы!
Года через три Мюллер стал заметно стареть, морщины прорезывались
глубже и глубже - он опускался; уроки не шли (несмотря на то, что он на
немецкий лад был очень основательно учен). Зачем он не ехал в Германию?
Трудно сказать, но вообще у немцев, даже у таких неэгстовых патриотов, как
Мюллер, - делается, поживши несколько лет вне Германии, непреодолимое
отвращение от родины, что-то вроде обратного Heimweh 227, В Лондоне он не
мог свести концов. Длинная масленица, длившаяся около десяти лет, кончилась,
и суровый пост захватил добродушного буммлера; потерянный, вечно ищущий
захватить денег, кругом в маленьких долгах - он был жалок и становился
диккенсовским лицом, - все еще доканчивал "Эрика", все еще мечтал, что
продаст его и заслужит разом талеры и лавры... но "Эрик" был упорен и не
оканчивался, и Мюллер, чтоб освежиться, дозволял себе, сверх пива, одну
роскошь - plaisir train 228 в воскресенье. Он платил очень дешево за большие
пространства и ничего не видал.
- Я еду на Isle of Wight 229, взад и вперед (помнится 4 шилл.), и
завтра утром рано буду опять в Лондоне.
- Что же ты увидишь там?
- Да, но зато четыре шиллинга...
Бедный Мюллер, бедный буммлер!
А впрочем, пусть он ездит в Рейд, не видавши его; лишь бы также не
видал будущего: в его гороскопе не осталось ни одной светлой точки, ни
одного шанса. Он, бедняга, безотрадно и бесследно исчезнет в лондонском
тумане.
Отрывок этот идет за описанием "горных вершин" эмиграции - от их вечно
красных утесов до низменных болот и "серных копей" 230. Я прошу читателя не
забы(162)вать, что в этой главе мы опускаемся с ним ниже уровня моря и
занимаемся исключительно илистым дном его, так, как оно было после
февральского шквала.
Почти все описанное здесь изменилось, исчезло; политические подонки
пятидесятых годов занесло новыми песками и новыми грязями. Истощился,
притих, вымер этот низменный мир волнений и гонений; отстой его успокоился и
занял свое место в слойке. Оставшиеся личности становятся редкостью, и я уж
люблю с ними встречаться.
Печально уродливы, печально смешны некоторые из образов, которые я хочу
вывести, но они все писаны с натуры, - бесследно исчезнуть и они не должны.
ЛОНДОНСКАЯ ВОЛЬНИЦА ШЕСТИДЕСЯТЫХ ГОДОВ231
Простые несчастья и несчастья политические. - Учители и комиссионеры. -
Ходебщика и хожалые. - Ораторы и эпистолаторы. - Ничего не делающие
фактотумы и вечно занятые трутни. - Русские. - Воры. - Шпионы. Писано в 1856
- 1857
От серной шайки, как сами немцы называют марксидов, естественно и
недалеко перейти к последним подонкам, к мутной гуще, которая оседает от
континентальных толчков и потрясений на британских берегах и пуще всего в
Лондоне.
Можно себе представить, сколько противуположного снадобья захватывают с
собой с материка и оставляют в Англии приливы и отливы революций и реакций,
истощающих, как перемежающаяся лихорадка, европейский организм, и что за
удивительные слои людей низвергаются этими волнами и бродят по сырому,
топкому лондонскому дну. Каков должен быть хаос понятий, воззрений у этих
образцов всех нравственных формаций и реформаций, всех протестов, всех
утопий, всех отчаяний, всех надежд, встречающихся в закоулках, харчевнях и
питейных домах Лестер-сквера и его проселочных пере(163)улков. "Там, где, -
по выражению "Теймса", - обитает жалкое население чужеземцев, носящих шляпы,
каких никто не носит, и волосы там, где их не надобно, население несчастное,
убогое, загнанное и которого трепещут все сильные монархи Европы, кроме
английской королевы". Да, там действительно по public housaм 232 и харчевням
сидят эти чужие, эти гости, за джином с горячей водой, с холодной водой и
совсем без воды, с горьким портером в кружке и с еще больше горькими словами
на губах, поджидая революции, к которой они больше неспособны, и денег от
родных, которых никогда не получат,
Каких оригиналов, каких чудаков я не нагляделся между ними! Тут рядом с
коммунистом старого толка, ненавидящим всякого собственника во имя общего
братства, - старый карлист, пристреливавший своих .родных братьев во имя
любви к отечеству, из преданности к Монтемолино или Дон-Хуану, о которых
ничего не знал и не знает. Там рядом с венгерцем, рассказывающим, как он с
пятью гонведами опрокинул эскадрон австрийской кавалерии, и застегивающим
венгерку до самого горла, чтобы иметь еще больше военный вид, венгерку,
размеры которой показывают, что ее юность принадлежала другому, - немец,
дающий уроки музыки, латыни, всех литератур и всех искусств из насущного
пива, атеист, космополит, презирающий все нации, кроме Кур-Гессена или
Гессен-Касселя, смотря по тому, в котором из Гессенов родился, поляк
прежнего покроя, католически любящий независимость, и итальянец, полагающий
независимость в ненависти к католицизму.
Возле эмигрантов-революционеров эмигрант-консерваторы. Какой-нибудь
негоциант или нотариус, sans adieu 233 удалившийся от родины, кредиторов и
доверителей, считающий себя тоже несправедливо гонимым, - какой-нибудь
честный банкрут, уверенный, что он скоро очистится, приобретет кредит и
капитал, так, как его сосед справа достоверно знает, что на днях la rouge
234 будет провозглашена лично самой "Марьянной" - а сосед слева, - что
орлеанская фамилия укладывается в Клермоне и принцессы шьют отличные платья
для торжественного въезда в Париж. (164)
К консервативной среде "виноватых, но не осужденных окончательно за
отсутствием подсудимого", принадлежат и больше радикальные лица, чем
банкруты и нотариусы с горячим воображением, - это люди, имевшие на родине
большие несчастья и желающие всеми силами выдать свои простые несчастья за
несчастья политические. Эта особая номенклатура требует пояснения.
Один наш приятель явился шутя в агентство сватовства. С него взяли
десять франков и принялись расспрашивать, какую ему нужно невесту, в сколько
приданого, белокурую или смуглую, и проч.; затем записывавший гладенький
старичок, оговорившись и извиняясь, стал спрашивать о его происхождении,
очень обрадовался, узнав, что оно дворянское, потом, усугубив извинения,
спросил его, заметив притом, что молчание гроба их закон и сила:
- Не имели ли вы несчастий?
- Я поляк и в изгнании, то есть без родины, без прав, без состояния.
- Последнее плохо, но позвольте, по какой причине оставили вы вашу
belle patrie? 235
- По причине последнего восстания (дело было в 1848 году).
- Это ничего не значит, политические несчастья мы. не считаем; оно
скорее выгодно, cest une attraction 236. Но позвольте, вы меня заверяете,
что у вас не было других несчастий?
- Мало ли было, ну отец с матерью у меня умерли.
- О нет, нет...
- Что же вы разумеете под словом другого несчастья?
- Видите, если б вы оставили ваше прекрасное отечество по частным
причинам, а не по политическим. Иногда в молодости неосторожность, дурные
примеры, искушение больших городов, знаете, эдак... необдуманно данный
вексель, не совершенно правильная растрата непринадлежащей суммы, подпись,
как-нибудь...
- Понимаю, понимаю, - сказал, расхохотавшись, . Х, - нет,
уверяю вас, я не был судим ни за кражу, ни за подлог. (165)
...В 1855 году один француз exile de sa patrie 237 ходил по товарищам
несчастья с предложением помочь ему в издании его поэмы, вроде Бальзаковой
"Comedie du. diable", писанной стихами и прозой, с новой орфографией и вновь
изобретенным синтаксисом. Тут были действующими лицами Людвиг-Филипп, Иисус
Христос, Робеспьер, маршал Бюжо и сам бог.
Между прочим, явился он с той же просьбой к Ш, честнейшему и
чопорнейшему из смертных.
- Вы давно ли в эмиграции? - спросил его защитник черных.
- С тысяча восемьсот сорок седьмого года.
- С тысяча восемьсот сорок седьмого года? И вы приехали сюда?
- Из Бреста, из каторжной работы.
- Какое же это было дело? Я совсем не помню,
- О, как же, тогда это дело было очень известно. . Конечно, это дело
больше частное.
- Однако ж?.. - спросил несколько обеспокоенный Ш.
- Ah bas, si vous y tenez, я по-своему протестовал против права
собственности, jai proteste a ma maniere 238.
- И вы... вы были в Бресте?
- Parbleu oui! 239 семь лет каторжной работы за воровство со взломом
(vol avec ef fraction).
И Ш голосом целомудренной Сусанны, гнавшей нескромных стариков,
просил самобытного протестанта выйти вон.
Люди, которых несчастья, по счастью, были общие и протесты
коллективные, оставленные нами в закопченных public housax и черных
тавернах, за некрашеными столами с джинуатером и портером, настрадались
вдоволь и, что всего больнее, не зная совсем за что.
Время шло с ужасной медленностью, но шло; революции нигде не было в
виду, кроме в их воображении, а нужда действительная, беспощадная
подкашивала все ближе и ближе подножный корм, и вся эта масса людей, большею
частью хороших, голодала больше и больше. (166)
Привычки у них не было к работе, ум, обращенный на политическую арену,
не мог сосредоточиться на деле. Они хватались за все, но с озлоблением, с
досадой, с нетерпением, без выдержки, и все падало у них из рук. Те, у
которых была сила и мужество труда, те незаметно выделялись и выплывали из
тины, а остальные?
И какая бездна была этих остальных! С тех пор многих унесла французская
амнистия и амнистия смерти, но в начале пятидесятых годов я застал еще the
great tide 240.
Немецкие изгнанники, особенно не работники, много бедствовали, не
меньше французов. Удач им было мало. Доктора медицины, хорошо учившиеся и во
всяком случае во сто раз лучше знавшие дело, чем английские цирюльники,
называемые surgeon 241, не могли пробиться до самой скудной практики.
Живописцы, ваятели с чистыми и платоническими мечтами об искусстве и
священнодейственном служении ему, но без производительного . таланта, без
ожесточения, настойчивости работы, без меткого чутья, гибли в толпе
соревнующих соперников. В простой жизни своего маленького городка, на
дешевом немецком корму они могли бы прожить мирно и долго, сохраняя свое
девственное поклонение идеалам и веру в свое жреческое призвание. Там они
остались бы и умерли в подозрении таланта. Вырванные французской бурей из
родных палисадников, они потерялись в Беловежской пуще лондонской жизни.
В Лондоне, чтоб не быть затертым, задавленным, надобно работать много,
резко, сейчас и что попало, что потребовали. Надобно остановить рассеянное
внимание ко всему приглядевшейся толпы силой, наглостью, множеством, всякой
всячиной. Орнаменты, узоры для шитья, арабески, модели, снимки, слепки,
портреты, рамки, акварели, кронштейны, цветы - лишь бы скорее, лишь бы
кстати и в большом количестве. Жюльен, Ie grand Julien 242, через сутки
после получения вести об индийской победе Гевлока, написал концерт с криком
африканских птиц и топотом слонов, с индийскими напевами и пушечной пальбой,
так что Лондон разом читал в газетах и слушал в концерте реляцию. За этот
концерт он выручил гро(167)мадные суммы, повторяя его месяц. А зарейнекие
мечтатели падали средь дороги на этой бесчеловечной скачке за деньгами и
успехами, изнеможенные, с отчаянием складывали они руки или, хуже, подымали
их на себя, чтобы окончить неровный и оскорбительный бой.
Кстати, к концертам, - музыкантам из немцев вообще было легче -
количество их, потребляемое ежедневно Лондоном с его субурбами 243,
колоссально. Театры и частные уроки, скромные балы у мещан и нескромные в
Argylpyмe, в Креморне, в Casino, cafes-chantants с танцами, cafes-chantants
с трико в античных позах. Her Majestys 244, Ковенгарден, Эксетер-галль,
Кристаль-палас, С. Джеме наверху - и углы всех больших улиц внизу занимают и
содержат целое народонаселение двух-трех немецких герцогств. Мечтай себе о
музыке будущего и о Россини, коленопреклоненном перед Вагнером, читай себе
дома a livre ouvert 245, без инструмента, "Тангейзера" и исполняй, за
штатским тамбурмажором и гаером с слоновой палкой, часа четыре кряду
какую-нибудь Mary-Ann польку или Flower and butterflys redova 246, - и дадут
бедняку от двух до четырех с половиной шиллингов за вечер, и пойдет он в
темную ночь п
...Поділитися у соцмережах
