Жанр: Классика
Былое и думы
...об одежде, переездах и облегчениях работающих граждан.
Декрет о распределении имущества. 1. Ни один член общины не может
пользоваться ничем, кроме того, что ему определяется законом и дано
посредством облеченного властью чиновника (magistral). 2. Народная община с
самого начала дает своим членам квартиру, платья, стирку, освещение,
отопление, достаточное количество хлеба, мяса, кур, рыбы, яиц, масла, вина и
других напитков. 3. В каждой коммуне, в определенные эпохи, будут общие
трапезы, на которых члены общины обязаны присутствовать. 5. Всякий член,
взявший плату за работу или хранящий у себя деньги, наказывается.
Декрет о торговле. 1. Заграничная торговля частным лицам запрещена.
Товар будет конфискован, преступник наказан.
Торговля будет производиться чиновниками. Затем деньги уничтожаются.
Золото и серебро не ведено ввозить. Республика не выдает денег, внутренние
частные долги уничтожаются, внешние уплачиваются; а если кто обманет или
сделает подлог, то наказывается вечным рабством (esclavage perpetuel).
За этим так и ждешь "Питер в Сарском Селе" или "граф Аракчеев в
Грузине", а подписал не Петр I, а первый социалист французский Гракх Бабеф!
Жаловаться трудно, чтоб в этом проекте недоставало правительства; обо
всем попечение, за всем надзор, надо всем опека, все устроено, все приведено
в порядок. Даже воспроизведение животных не предоставляется их собственным
слабостям и кокетству, а регламентировано высшим начальством.
И для чего, вы думаете, все это? Для чего кормят "курами и рыбой,
обмывают, одевают и утешают" 318 этих (221) крепостных благосостояния, этих
приписанных к равенству арестантов? Не просто для них, декрет именно
говорит, что все это будет делаться mediocrement 319. "Одна Республика
должна быть богата, великолепна и всемогуща".
Это сильно напоминает нашу Иверскую божию матерь, sie hat Perlen und
Diamanten 320, карегу и лошадей, иеромонахов для прислуги, кучеров с
незамерзаемой головой, словом, у нее все есть, - да ее только нет, она
владеет всем добром in effigie 321.
Противуположность Роберта Оуэна с Гракхом Бабефом очень замечательна.
Через века, когда все изменится на земном шаре, по этим двум коренным зубам
можно будет восстановить ископаемые остовы Англии и Франции до последней
косточки. Тем больше, что в сущности эти мастодонты социализма принадлежат
одной семье, идут к одной цели и из тех же побуждений, тем ярче их различие.
Один видел, что, несмотря на казнь короля, на провозглашение
республики, на уничтожение федералистов и демократический террор, народ
остался ни при чем. Другой - что, несмотря на огромное развитие
промышленности, капиталов, машин и усиленной производительности, "веселая
Англия" делается все больше Англией скучной, и Англия обжорливая - все
больше Англией голодной. Это привело обоих к необходимости изменения
основных условий государственного и экономического быта. Почему они (и
многие другие) почти в одно и то же время попали на этот порядок идей -
понятно. Противоречия общественного быта становились не больше и не хуже,
чем прежде, но они выступали резче к концу XVIII века. Элементы общественной
жизни, развиваясь розно, разрушили ту гармонию, которая была прежде между
ними при меньше благоприятных обстоятельствах.
Встретившись так близко в точке исхода, оба идут в противуположные
стороны.
Оуэн видит в том, что общественное зло приходит к сознанию, последнее
достижение, последнюю победу тяжелого, сложного исторического похода; он
привет(222)ствует зарю нового дня, никогда не бывалого и невозможного в
прошедшем, и уговаривает детей как можно скорее покинуть пеленки, помочи и
стать на свои ноги. Он заглянул в двери будущего и, как путешественник,
доехавший до места, не сердится больше на дорогу, не бранит ни станционных
смотрителей, ни кляч.
Но конституция 1793 года думала не так, а с ней не так думал и Гракх
Бабеф. Она декретировала восстановление естественных прав человека, забытых
и утраченных. Государственный быт - преступный плод узурпации, последствие
злодейского заговора тиранов и их сообщников - попов и аристократов. Их
следует казнить, как врагов отечества, достояние их возвратить законному
государю, которому теперь есть нечего и который называется поэтому
санкюлотом. Пора восстановить его старые, неотъемлемые права... Где они
были? Почему пролетарий государь? Почему ему принадлежит все достояние,
награбленное другими?.. А! Вы сомневаетесь, - вы подозрительный человек,
ближний государь сведет вас к гражданину судье, а тот пошлет к гражданину
палачу, и вы больше сомневаться не будете!
Практика хирурга Бабефа не могла мешать практике акушера Оуэна.
Бабеф хотел силой, то есть властью, разрушить созданное силой,
разгромить неправое стяжание. Для этого он сделал заговор; если б ему
удалось овладеть Парижем, комитет insurrecteur 322 приказал бы Франции новое
устройство, точно так, как Византии его приказал победоносный Османлис; он
втеснил бы французам свое рабство общего благосостояния и, разумеется, с
таким насилием, что вызвал бы страшнейшую реакцию, в борьбе с которой Бабеф
и его комитет погибли бы - бросив миру великую мысль в нелепой форме, мысль,
которая и теперь тлеет под пеплом и мутит довольство довольных.
Оуэн, видя, что люди образованных стран подрастают к переходу в новый
период, не думал вовсе о насилии, а хотел только облегчить развитие. С своей
стороны он так же последовательно, как Бабеф с своей, принялся за изучение
зародыша, за развитие ячейки. Он начал, как все естествоиспытатели, с
частного случая; его микроскоп, его лаборатория был New Lanark; его учение
росло и (223) мужало вместе с ячейкой, и оно-то довело его до заключения,
что главный путь водворения нового порядка - воспитание.
Заговор для Оуэна был не нужен, восстание могло только повредить ему.
Он не только мог ужиться с лучшим в мире правительством, с английским, но со
всяким другим. Он в правительстве видел устарелый, исторический факт,
поддерживаемый людьми отсталыми и неразвитыми, а не шайку разбойников,
которую надобно неожиданно накрыть. Не домогаясь ниспровергнуть
правительство, он не домогался нисколько и поправлять его. Если б святые
лавочники не мешали ему, в Англии и Америке были бы теперь сотни New Lanark
и New Harmony 323, в них втекали бы свежие силы рабочего народонаселения,
они исподволь отвели бы лучшие жизненные соки от отживших государственных
цистерн. Что же ему было бороться с умирающими? Он мог их предоставить
естественной смерти, зная, что каждый младенец, которого приносят в его
школы, cest autant de pris 324 над церковью и правительством!
Бабеф был казнен. Во время процесса он вырастает в одну из тех великих
личностей - мучеников и побитых пророков, перед которыми невольно склоняется
человек. Он угас, а на его могиле росло больше и больше всепоглощающее
чудовище Централизации. Перед нею особенность стерлась, завянула, побледнела
личность и исчезла. Никогда на европейской почве, со времен тридцати тиранов
афинских до Тридцатилетней войны и от нее до исхода Французской революции,
человек не был так пойман правительственной паутиной, так опутан сетями
администрации, как в новейшее время во Франции.
Оуэна исподволь затянуло илом. Он двигался, пока мог, говорил, пока его
голос доходил. Ил пожимал плечами, качал головой; неотразимая волна
мещанства (224) росла, Оуэн старелся и все глубже уходил в трясину;
мало-помалу его усилия, его слова, его учение - все исчезло в болоте. Иногда
будто попрыгивают фиолетовые огоньки, пугающие робкие души либералов -
только либералов, аристократы их презирают, попы ненавидят, народ не знает.
- Зато будущее их!..
- Как случится!
- Помилуйте, к чему же после этого вся история?
- Да и все-то на свете к чему? Что касается до истории, я не делаю ее и
потому за нее не отвечаю. Я, как "сестра Анна" в "Синей Бороде", смотрю для
вас на дорогу и говорю, что вижу - одна пыль на столбовой, больше ничего не
видать... Вот едут... едут, кажется, они - нет, это не братья наши, это
бараны, много баранов! Наконец-то приближаются два гиганта - разным
дорогами. Ну уж не тот, так другой потреплет Рауля за синюю бороду. Не
тут-то было! Грозных указов Бабефа Рауль не слушается, в школу Р. Оуэна не
идет, - одного послал на гильотину, другого утопил в болоте. Я этогo вовсе
не хвалю, мне Рауль не родной, я только констатирую факт, и больше ничего!
...Около того времени, когда в Вандоме упали в роковой мешок головы
Бабефа и Дорте, Оуэн жил на одной квартире с другим непризнанным гением и
бедняком, Фультоном, и отдавал ему последние свои шиллинги, чтоб тот делал
модели машин, которыми он обогатил и облагодетельствовал род человеческий.
Случилось, что один молодой офицер показывал дамам свою батарею. Чтоб быть
вполне любезным, он без всякой нужды пустил несколько ядер (это рассказывает
он сам); неприятель отвечал тем же, несколько человек пали, другие были
изранены, дамы остались очень довольны нервным потрясением. Офицера немножко
угрызала совесть: "Люди эти, говорит, погибли совершенно бесполезно"... но
дело военное, это скоро прошло. Cela prometait 325, и впоследствии молодой
человек пролил крови больше, чем все революции (225) вместе, потребил одной
конскрипцией 326 больше солдат, чем надобно было Оуэну учеников, чтоб
пересоздать весь свет.
Системы у него не было никакой, добра людям он не желал и не обещал. Он
добра желал себе одному, а под добром разумел власть. Теперь и посмотрите,
как слабы перед ним Бабеф и Оуэн! Его имя тридцать лет после его смерти было
достаточно, чтоб его племянника признали императором.
Какой же у него был секрет?
Бабеф хотел людям приказать благосостояние и коммунистическую
республику.
Оуэн хотел их воспитать в другой экономический быт, несравненно больше
выгодный для них.
Наполеон не хотел ни того, ни другого; он понял, что французы не в
самом деле желают питаться спартанской похлебкой и возвратиться к нравам
Брута Старшего, что они не очень удовлетворятся тем, что по большим
праздникам "граждане будут сходиться рассуждать о законах 327 и обучать
детей цивическим добродетелям". Вот дело другое - подраться и похвастаться
храбростью они, точно, любят.
Вместо того, чтоб им мешать и дразнить, проповедуя вечный мир,
лакедемонский стол, римские добродетели и миртовые венки, Наполеон, видя,
как они страстно любят кровавую славу, стал их натравливать на другие народы
и сам ходить с ними на охоту. Его винить не за что, французы и без него были
бы такие же. Но эта одинаковость вкусов совершенно объясняет любовь к нему
народа: для толпы он не был упреком, он ее не оскорблял ни своей чистотой,
ни своими добродетелями, он не представлял ей возвышенный, преображенный
идеал; он не являлся ни карающим пророком, ни поучающим гением, он сам
принадлежал толпе и показал ей ее самое, с ее недостатками и симпатиями, с
ее страстями и влечениями, возведенную в гения и покрытую лучами славы. Вот
отгадка его силы и влияния; вот отчего толпа плакала об нем, переносила его
гроб с любовью и везде повесила его портрет. (226)
Если и он пал, то вовсе не от того, чтоб толпа его оставила, что она
разглядела пустоту его замыслов, что она устала отдавать последнего сына и
без причины лить кровь человеческую. Он додразнил другие народы до дикого
отпора, и они стали отчаянно драться за свои рабства и за своих господ.
Христианская нравственность была удовлетворена; нельзя было с большим
остервенением защищать своих врагов!
На этот раз военный деспотизм был побежден феодальным.
Я не могу равнодушно пройти мимо гравюры, представляющей встречу
Веллингтона с Блюхером в минуту победы под Ватерлоо, я долго смотрю на нее
всякий раз, и всякий раз внутри груди делается холодно и страшно... Эта
спокойная, британская, не обещающая ничего светлого фигура - и этот седой,
свирепо-добродушный немецкий кондотьер. Ирландец на английской службе,
человек без отечества - и пруссак, у которого отечество в казармах, -
приветствуют радостно друг друга; и как им не радоваться, они только что
своротили историю с большой дороги по ступицу в грязь, в такую грязь, из
которой ее в полвека не вытащат... Дело на рассвете... Европа еще спала в
это время и не знала, что судьбы ее переменились. И отчего?.. Оттого, что
Блюхер поторопился, а Груши опоздал! Сколько несчастий и слез стоила народам
эта победа! А сколько несчастий и крови стоила бы народам победа противной
стороны?
...Да какой же вывод из всего этого?
- Что вы называете вывод? Нравоучение вроде fais се que doit, advienne
сe que pourra 328 или сентенцию вроде
И прежде кровь лилась рекою,
И прежде плакал человек?
Понимание дела - вот и вывод, освобождение от лжи - вот и нравоучение.
- А какая польза?
- Что за корыстолюбие, и особенно теперь, когда все кричат о
безнравственности взяток? "Истина - религия, - толкует старик Оуэн, - не
требуйте от нее ничего больше, как ее самое". (227)
За все вынесенное, за поломанные кости, за помятую душу, за потери, за
ошибки, за заблуждения - по крайней мере разобрать несколько букв
таинственной грамоты, понять общий смысл того, что делается около нас... Это
страшно много! Детский хлам, который мы утрачиваем, не занимает больше, он
нам дорог только по привычке. Чего тут жалеть? Бабу-ягу или жизненную силу,
сказку о золотом веке сзади или о бесконечном прогрессе впереди, чудотворную
склянку св. Януария или метеорологическую молитву о дожде, тайный умысел
химических заговорщиков или natura sic voluit? 329
Первую минуту страшно, но только одну минуту. Вокруг все колеблется,
несется; стой или ступай, куда хочешь ни заставы, ни дороги, никакого
начальства... Вероятно, и море пугало сначала беспорядком, но, как только
человек понял его бесцельную суету, он взял дорогу с собой и в какой-то
скорлупе переплыл океаны.
Ни природа, ни история никуда не идут, и потому готовы идти всюду, куда
им укажут, если это возможно, то есть если ничего не мешает. Они слагаются a
fur et a mesure 330 бездной друг на друга действующих, друг с другом
встречающихся, друг друга останавливающих и увлекающих частностей; но
человек вовсе не теряется от этого, как песчинка в горе, не больше
подчиняется стихиям, не круче связывается необходимостью, а вырастает тем,
что понял свое положение, в рулевого, который гордо рассекает волны своей
лодкой, заставляя бездонную пропасть служить себе путем сообщения.
Не имея ни программы, ни заданной темы, ни неминуемой развязки,
растрепанная импровизация истории готова идти с каждым, каждый может
вставить в нее свой стих, и, если он звучен, он останется его стихом, пока
поэма не оборвется, пока прошедшее будет бродить в ее крови и памяти.
Возможностей, эпизодов, открытий в ней и в природе дремлет бездна на всяком
шагу. Стоит тронуть наукой скалу, чтоб из нее текла вода, да что вода,
подумайте о том, что сделал сгнетенный пар, что делает электричество с тех
пор, как человек, а не Юпитер взял их в руки. Человеческое участие велико и
полно поэзии, это своего рода творчество. Стихиям, веществу все равно, (228)
они могут дремать тысячелетия и вовсе не просыпаться, но человек шлет их на
свою работу, и они идут. Солнце давно ходит по небу: вдруг человек
перехватил его луч, задержал его след, и солнце стало ему делать портреты.
Природа никогда не борется с человеком, это пошлый, религиозный поклеп
на нее, она не настолько умна, чтоб бороться, ей все равно: "По той мере, по
которой человек ее знает, по той мере он может ею управлять", - сказал Бэкон
и был совершенно прав. Природа не может перечить человеку, если человек не
перечит ее законам; она - продолжая свое дело, бессознательно будет делать
его дело. Люди это знают и на этом основании владеют морями и сушами. Но
перед объективностью исторического мира человек не имеет того же уважения,
тут он дома и не стесняется; в истории ему легче страдательно уноситься
потоком событий или врываться в него с ножом и криком: "Общее благосостояние
или смерть!", чем вглядываться в приливы и отливы волн, его несущих, изучать
ритм их колебаний и тем самым открыть себе бесконечные фарватеры.
Конечно, положение человека в истории сложнее, тут он разом лодка,
волна и кормчий. Хоть бы карта была!
- А будь карта у Колумба - не он открыл бы Америку.
- Отчего?
- Оттого, что она должна была быть открыта... чтоб попасть на карту.
Только отнимая у истории всякий предназначенный путь, человек и история
делаются чем-то серьезным, действительным и исполненным глубокого интереса.
Если события подтасованы, если вся история - развитие какого-то
доисторического заговора и она сводится на одно выполнение, на одну его mise
en scene - возьмемте по крайней мере и мы деревянные мечи и щиты из латуни.
Неужели нам лить настоящую кровь и настоящие слезы для представления
провиденциальной шарады. С предопределенным планом история сводится на
вставку чисел в алгебраическую формулу, будущее отдано в кабалу до рождения.
Люди, с ужасом говорящие о том, что Р. Оуэн лишает человека воли и
нравственной доблести, мирят предопределение не только с свободой, но и с
палачом! Разве (229) только на основании текста, что "Сын человеческий
должен быть предан, но горе тому, кто его предаст" 331.
В мистическом воззрении все это на месте, и там это имеет свою
художественную сторону, которой в доктринаризме нет. В религии
развертывается целая драма;
тут борьба, возмущение и его усмирение; вечная Мессиада, Титаны,
Луцифер, Абадонна, изгоняемый Адам, прикованный Прометей, караемые богом и
искупаемые спасителем. Это роман, потрясающий душу, но его-то и отбросила
метафизическая наука. Фатализм, переходя из церкви в школу, утратил весь
свой смысл, даже тот смысл правдоподобия, который мы требуем в сказке. Из
яркого, пахучего, опьяняющего, азиатского цветка доктринеры высушили бледное
сено для гербариума. Отталкивая фантастические образы, они остались при
голой логической ошибке - при нелепости пред исторической arriere-pensee
332, воплощающейся во что бы ни стало и достигающей людьми и царствами,
войнами и переворотами своих целей. Зачем, если она существует, она еще раз
осуществляется? Если же ее нет и она только становится и отстаивается
событиями, то что же за новый иммакулатный 333 процесс зачатия зародил во
временном прежде(230)сущую идею, которая, выходя из чрева истории, возвещает
тотчас, что она была прежде и будет после? Это новое сводное бессмертие
души, идущее в обе стороны, не личное, не чье-нибудь, а родовое...
Бессмертная душа всего человечества... Это" стоит мертвых душ! Нет ли
бессмертной березы всех берез?
Мудрено ли, что с таким освещением самые простейшие, обыденные предметы
сделались при схоластическом объяснении совершенно непонятными. Может ли,
например, быть факт доступнее всякому, как наблюдение, что чем человек
больше живет, тем имеет больше случая нажиться; чем дольше глядит на один
предмет, тем больше разглядывает его, если ничего не помешает или он не
ослепнет? И из этого факта ухитрились сделать кумир прогресса, какого-то
беспрерывно растущего и обещающего расти в бесконечность золотого тельца.
Не проще ли понять, что человек живет не для совершения судеб, не для
воплощения идеи, не для прогресса, а единственно потому, что родился, и
родился для (как ни дурно эго слово)... для настоящего, что вовсе не мешает
ему ни получать наследство от прошедшего, ни оставлять кое-что по завещанию.
Это кажется идеалистам унизительно и грубо; они никак не хотят обратить
внимание на то, что все великое значение наше, при нашей ничтожности, при
едва уловимом мелькании личной жизни, в том-то и состоит, что, пока мы живы,
пока не развязался на стихии задержанный нами узел, мы все-таки сами, а не
куклы, назначенные выстрадать прогресс или воплотить какую-то бездомную
идею. Гордиться должны мы тем, что мы не нитки и не иголки в руках фатума,
шьющего пеструю ткань истории... Мы знаем, что ткань эта не без нас шьется,
но это - не цель наша, не назначенье, не заданный урок, а последствие той
сложной круговой поруки, которая связывает все сущее концами и началами,
причинами и действиями.
И это не все, мы можем переменить узор ковра. Хозяина нет, рисунка нет,
одна основа, да мы одни-одинехоньки. Прежние ткачи судьбы, все эти Вулканы и
Нептуны, приказали долго жить. Душеприказчики скрывают от нас их завещание,
а покойники нам завещали свою власть.
- Но если, с одной стороны, вы отдаете судьбу человека на его произвол,
а с другой - снимаете с него (231) ответственность, то с вашим учением он
сложит руки и просто ничего не будет делать.
- Уж не перестанут ли люди есть и пить, любить и производить детей,
восхищаться музыкой и женской красотой, когда узнают, что едят и слушают,
любят и наслаждаются для себя, а не для совершения высших предначертаний и
не для скорейшего достижения бесконечного развития совершенства?
Если религия, с своим подавляющим фатализмом, и доктринаризм, с своим
безотрадным и холодным, не заставили людей сложить руки, то нечего бояться,
чтоб это сделало воззрение, освобождающее их от этих плит. Одного чутья
жизни и непоследовательности было достаточно, чтоб спасти европейские народы
от религиозных проказ вроде аскетизма, квиетизма, которые постоянно были
только на словах и никогда на деле; неужели разум и сознание окажутся
слабее?
К тому же в реальном воззрении есть свой секрет; тот, кто от него
сложит руки, тот не поймет его и не примет; он еще принадлежит к иному
возрасту мозга, ему еще нужны шпоры, с одной стороны, дьявол с черным
хвостом, с другой - ангел с белой лилией.
Стремление людей к более гармоническому быту совершенно естественно,
его нельзя ничем остановить, так, как нельзя остановить ни голода, ни жажды.
Вот почему мы вовсе не боимся, чтобы люди сложили руки от какого бы учения
ни было. Найдутся ли лучшие условия жизни, совладает ли с ними человек, или
в ином месте собьется с дороги, а в другом наделает вздору - это другой
вопрос. Говоря, что у человека никогда не пропадет голод, мы не говорим,
будут ли всегда и для каждого съестные припасы, и притом здоровые.
Есть люди, удовлетворяющиеся малым, с бедными потребностями, с узким
взглядом и ограниченными желаниями. Есть и народы с небольшим горизонтом, с
странным воззрением, удовлетворяющиеся бедно, ложно, а иногда даже пошло.
Китайцы и японцы, без сомнения, два народа, нашедшие наиболее
соответствующую гражданскую форму для своего быта. Оттого они так неизменно
одни и те же.
Европа, кажется нам, тоже близка к "насыщению" и стремится - усталая -
осесть, скристаллизоваться, найдя свое прочное общественное положение в
мещан(232)ском устройстве. Ей мешают покойно служиться
монархически-феодальные остатки и завоевательное начало. Мещанское
устройство представляет огромный успех в сравнении с олигархически-военным,
в этом нет сомнения, но для Европы и в особенности для англо-германской, оно
представляет не только огромный успех, но и успех достаточный. Голландия
опередила, она первая успокоилась до прекращения истории. Прекращение роста
- начало совершеннолетия. Жизнь студента полнее событий и идет гораздо
бурнее, чем трезвая и работящая жизнь отца семейства. Если б над Англией не
тяготел свинцовый щит феодального землевладения и она, как Уголино, не
ступала бы постоянно на своих детей, умирающих с голоду; если б она, как
Голландия, могла достигнуть для всех благосостояния мелких лавочников и
небогатых хозяев средней руки, - она успокоилась бы на мещанстве. А с тем
вместе уровень ума, ширь взгляда, эстетичность вкуса еще бы понизились, и
жизнь без событий, развлекаемая иногда внешними толчками, свелась бы на
однообразный круговорот, на слегка видоизменяющийся semper idem 334.
Собирался бы парламент, представлялся бы бюджет, говорились бы дельные речи,
улучшались бы формы... и на будущий год то же, и через десять лет то же, это
была бы покойная колея взрослого человека, его деловые будни. Мы и в
естественных явлениях видим, как начала эксцентричны, а устоявшееся
продолжение идет потихоньку, не буйной кометой, описывающей с распущенной
косой свои неведомые пути, а тихой планетой, плывущей с своими сателлитами,
вроде фонариков, битым и перебитым путем; небольшие отступления выставляют
еще больше общий порядок... Весна помокрее, весна посуше, но после всякой -
лето, но перед всякой - зима.
- Так это, пожалуй, все человечество дойдет до мещанства, да на нем и
застрянет?
- Не думаю, чтобы все, а некоторые части наверно. Слово "человечество"
препротивное, оно не выражает ничего определенного, а только к смутности
всех остальных понятий подбавляет еще какого-то пегого полубога. Какое
единство разумеется под словом "человечество"? Разве то, которое мы понимаем
под всяким суммовым (233) названием, вроде икры и т. п. Кто в мире осмелится
сказать, что есть какое-нибудь устройство, которое удовлетворило бы о
...Поділитися у соцмережах
