Жанр: Классика
Волонтёр девяносто второго года
...е не почувствуете
нигде, ощущаешь душу - короче говоря, всемогущий Дух.
И пусть сейчас эта равнина бесплодна, а трава засохла: однажды все здесь
снова зазеленеет.
Ибо земля эта на большую глубину орошена плодоносным потом тех, кто в
священный день насыпал эти холмы, насыпал в день, когда, разбуженные пушками,
стрелявшими по Бастилии, здесь сошлись Франция Севера и Франция Юга, в день,
когда три миллиона вооруженных людей, поднявшись как один, провозгласили вечный
мир!
Ах, бедная Революция! Ты была такой доверчивой в свой первый день! Ты
призвала весь мир к любви и миру! "О враги мои! - говорила ты. - Нет больше
врагов! " Ты протягивала руку всем, ты предлагала всем осушить кубок за мир
между народами, но народы не пожелали его принять! "
* XXI. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Мы должны были покинуть Париж на следующее утро. Церемония завершилась в
три часа дня; я договорился встретиться с г-ном Друэ в пять часов в гостинице
"Почтовая" и расстался с ним, чтобы пойти попрощаться и поблагодарить за приют
метра Дюпле и его семью.
Все они присутствовали на празднике Федерации, кроме старой бабушки: она
оставалась на улице Сент-Оноре, погруженная, как всегда, в чтение томика сказок
"Тысячи и одной ночи".
Я догнал группу, состоящую из г-жи Дюпле и ее дочерей, метра Дюпле и обоих
подмастерьев, на улице Сент-Оноре. Они возвращались по-семейному: г-н Дюпле вел
под руку жену, а подмастерья - его дочерей. Разумеется, рядом с Корнелией шел
Фелисьен. Подойдя к ним, я поздоровался.
Они тоже обратили внимание на то, что король без особого восторга отнесся
к этому празднику братства, и были огорчены этим.
Мы вошли в дом. Нас ждал обед, задержавшийся на два часа. Дюпле пригласил
меня за стол, и я принял приглашение.
За обедом Фелисьен, кичившийся своим искусством в фехтовании, завел
разговор о том, что вчера вечером я обещал помериться с ним силами и спросил, не
желаю ли я после обеда порадовать метра Дюпле и его дочерей зрелищем нашей
схватки. Я ответил, что если это доставит удовольствие моим чудесным хозяевам,
то не прошу ничего другого, как в меру своих сил таким образом отплатить им за
сердечное гостеприимство.
После обеда мы перешли в мастерскую. Фелисьен, судя по тому, что я без
особой охоты принял его предложение, был уверен в моей слабости и явно надеялся
на легкую победу, обращаясь со мной как мастер с учеником.
Метр Дюпле и его дочери заняли свои места; мы взяли маски и рапиры.
- Не волнуйтесь, - вполголоса сказал мне Фелисьен, но так, чтобы все его
слышали, - я буду фехтовать с вами осторожно.
- Благодарю, - ответил я, - возможно, мне это не помешает.
- Не желаете ли начать со стенки? - спросил Фелисьен.
- Пожалуйста.
- Тогда, начнем!
Мы, мой противник и я, отдали приветствие зрителям, поклонились друг другу
и встали в позицию.
По его первому выпаду я понял, что Фелисьен хочет меня уколоть: если
фехтуют незнакомые люди, это считается невежливым. Я сделал вид, будто ничего не
заметил, и ограничивался лишь отводом его рапиры.
Потом настал мой черед. Я сделал четыре-пять выпадов; их вполне хватило,
чтобы Фелисьен понял: он достаточно силен, но не имеет надо мной очевидного
превосходства.
Я более года упражнялся в зале, занимался с большим усердием, а главное,
очень старался быстро добиться успехов. Бертран, хороший учитель, имел в
учениках только меня и отдавал мне все свои знания, особенно стремясь научить
защите и искусному ответному удару; кроме того, у меня была крепкая стойка и
стальная рука, делающая выпад словно пружина; с такой подготовкой я мог бы
сопротивляться бойцу, по силе намного превосходящему Фелисьена.
Я убедился в своем преимуществе при его первых скрытых выпадах; он тоже
это заметил, так как стал внимательнее в защите и четче контролировал ответные
удары. Один раз он задел рукав моей рубашки, но даже не посмел воскликнуть
"Туше! ". Я увидел, что кровь бросилась ему в лицо.
- Мой дорогой господин Фелисьен, - обратился я к нему, - три часа я
простоял под ружьем в положении на караул, поэтому рука у меня устала. Не
согласитесь ли вы закончить схватку? Я уверен, дамы примут мое оправдание.
- Возможно, но я не приму, - возразил он. - По силе ваших ударов я хорошо
чувствую, что ваша рука тверда. Признайтесь, что вы считаете себя сильнее и
проявляете великодушие, не желая воспользоваться вашими преимуществами.
- Значит, вы хотите продолжать схватку?
- Да! Если вы окажетесь сильнее, я получу урок, но приму его как примерный
ученик.
- Вы слышали обещания, что дал мне господин Фелисьен? - спросил я,
повернувшись к метру Дюпле. - Будьте свидетелем: я продолжу бой при условии, что
он сдержит их.
- Да, да, - ответили зрители, особенно девушки, как мне показалось, очень
хотевшие видеть, как я собью с него спесь.
Взмахом рапиры я приветствовал Фелисьена.
- Атакуйте, - предложил я, - но опасайтесь главным образом ответных
выпадов, они у меня очень быстрые.
- Сейчас мы это проверим, - ответил Фелисьен, нанеся мне такой хитрый
удар, что я не успел контратаковать, ограничившись простым парадом.
Но, отбив рапиру Фелисьена, я мгновенно коснулся предохранительной
головкой своей рапиры его груди. Он отпрыгнул назад, словно его ужалила змея. Ни
он, ни я не произнесли слово "туше", хотя все видели, что туше было. Сжав зубы,
с побелевшими губами, он кинулся на меня. Он задел мою рапиру и нанес удар из
второй позиции; но при выпаде рапира Фелисьена наткнулась на мою гарду и
сломалась в двух дюймах от предохранительного наконечника. Как будто не замечая
того, что он фехтует с обнаженной рапирой, Фелисьен продолжал бой. Я промолчал,
но при первой же возможности зацепил рапиру Фелисьена и отшвырнул ее шагов на
десять в сторону.
- Простите, если я вас обезоружил, - сказал я. - Мне прекрасно известно,
что так не принято, но точно так же не принято фехтовать рапирой без
наконечника. Вы могли бы серьезно меня ранить и, уверен, горько сожалели бы об
этом всю жизнь.
Сняв маску, я повесил ее на стену вместе с рапирой. Было ясно, что я не
хочу продолжать бой. Фелисьен это понял и вышел из мастерской, даже не подняв
рапиру.
- Право слово, ты дал ему хороший урок, - сказал метр Дюпле, - и надо
признать, парень его заслужил. Ну а теперь, - прибавил он, - попрощайся с
девицами, поцелуй их крепко, по-братски, и пойдем-ка на улицу Гранж-Бательер,
познакомишь меня с господином Друэ. Мне нет нужды напоминать тебе: если я узнаю,
что ты приехал в Париж и не зашел ко мне, я смертельно на тебя обижусь.
Я поцеловал мадемуазель Эстеллу и мадемуазель Корнелию, и мы вышли из
дома. Как я и предполагал, Фелисьен поджидал меня во дворе. Увидев меня вместе с
метром Дюпле (он явно вышел со мной для того, чтобы предотвратить драку),
подмастерье пытался ускользнуть, но г-н Дюпле его заметил.
- Ну-ка, иди сюда, задира! - приказал он. Фелисьен с угрюмым видом
приблизился к нам.
- Подай чистосердечно руку доброму товарищу: он не держит на тебя зла,
хотя имеет на то основание.
- За что? - спросил Фелисьен.
- Ни за что, - поспешил ответить я. - Метр Дюпле считает, будто вы
заметили, что у вашей рапиры нет предохранительного наконечника, а я доказываю
обратное. Не угодно ли вам пожать мою руку и принять мою дружбу?
И я подал Фелисьену руку. Волей-неволей тому пришлось протянуть свою.
- Теперь, понятно, ты свободен и простился на весь день со своим
товарищем, - сказал г-н Дюпле. - Мы с ним идем вместе, а ты ступай своей
дорогой.
И взмахом руки велел Фелисьену убираться. Мы пошли Дальше.
- Теперь понимаешь, как я был прав, выйдя с тобой, - обратился ко мне метр
Дюпле, когда мы прошли несколько шагов. - Злой малый ждал тебя во дворе и хотел
затеять драку. Он стал бы неплохим работником, если б хотел трудиться, но он
считает, что рубанок ниже его достоинства; гордость погубит его. Он влюблен в
Корнелию и ревнив, это легко заметить; ко всему прочему, он моложе ее на полтора
года, и не думаю, чтобы Корнелия уж так сильно была ему дорога. Ты преподал урок
гражданину Вето и хорошо сделал.
Я промолчал, вполне соглашаясь с суждениями метра Дюпле. Позднее мы
увидим, как эти любовь и ревность заставят Фелисьена совершить страшное
преступление.
Когда пробило пять часов, мы добрались до улицы Гранж-Бательер. Господин
Друэ тоже был точен. Я представил ему метра Дюпле, о ком ему уже рассказывал.
Мы провели вечер в братском общении с парижанами. Каждый из нас получил
медаль в память о великом дне 14 июля, о годовщине того первого дня, который,
наверное, был менее велик, чем день сегодняшний.
Вечером погода прояснилась; часть ночи прошла в танцах, ужинах, гуляньях.
В пять утра барабанщик пробил сбор; мы построились в колонну и вышли из
Парижа через заставу Пантен. Первая остановка намечалась в Мо.
Через четыре дня после нашего ухода из Парижа мы в три часа пополудни
пришли в Сент-Мену. Мы делали по двенадцать льё в день.
Господин Друэ хотел пригласить меня на обед, но смутная тревога влекла
меня в Илет, вернее, к дому моего дяди. Я оставлял дядю таким слабым, что в
какой-то момент, как помнит читатель, решил не покидать и ушел из Илета лишь по
его настоянию. Предчувствие подсказывало, что я не должен терять времени, если
хочу застать дядю в живых.
К счастью, я был неутомимый ходок, и три льё, прибавленные к пройденным
двенадцати, для меня оказались пустяком. Выпив у г-на Друэ стакан вина и съев
кусок хлеба, я отправился в дорогу, опередив маленький отряд гвардейцев деревни
Илет, тоже собиравшийся идти домой, но только после двухчасового отдыха.
По мере приближения к Илету мне становилось все легче, но вместе с тем я
ощущал какую-то тревогу. Казалось, устать мне не дает сверхъестественная сила, а
внутренний голос повелевает: "Иди скорей! "
С горы я спустился быстрым шагом, по деревне почти бежал. Пробегая мимо
дома кюре, я увидел на пороге мадемуазель Маргариту. Едва завидев меня, она
поспешила навстречу. Я догадывался, какой вопрос она задаст, и опередил ее.
- Господин кюре чувствует себя прекрасно и приедет через час! - крикнул я.
- А теперь скажите, как здоровье моего дядюшки?
- Совсем неважно, мой милый Рене, совсем неважно. Надеюсь, вы его
предупредили о вашем приезде?
- Нет, зачем?
- Затем, что он сказал мне: "Рене придет сегодня вечером, в половине
восьмого. Богу угодно дать мне еще пожить, чтобы перед смертью повидать его и
благословить! "
- Он вам сказал это?
- Это так же верно, как и то, что мы с вами христиане, господин Рене. У
людей перед смертью часто бывают подобные прозрения: это благодать Божья.
- Тогда я прощаюсь с вами, добрая моя Маргарита. Если все, что вы сказали,
правда, в чем я не сомневаюсь, как вы понимаете, мне нельзя терять ни минуты.
И я побежал дальше. С околицы деревни, когда обогнешь первый выступ леса,
можно видеть домик папаши Дешарма. За несколько минут я добрался до этого места.
Наслаждаясь последними лучами солнца, папаша Дешарм сидел у дверей в
кресле, на том месте, где я с ним простился.
Мне показалось, что он смотрит в мою сторону. Нацепив шапку на ствол
ружья, я помахал ему; мне почудилось, будто в ответ он слабо кивнул.
Я пустился бежать вдвое быстрее; чем ближе подходил я к дому, тем заметнее
становилось, как его лицо озаряет радость.
Когда мне оставалось пробежать шагов десять, дядя на локтях приподнялся в
кресле и, воздев глаза к небу, сказал:
- Я точно знал, что снова увижу моего мальчика. О Господь, ты даруешь мне
прекрасную смерть!
Услышав эти слова, я уткнулся в его колени и воскликнул:
- О дядюшка, благословите меня!
И я разрыдался; дядюшка был слаб и бледен, и мне казалось, что я успел
попасть домой лишь для того, чтобы принять его последний вздох. Я почувствовал,
как трясущиеся руки старика опустились ко мне на лоб; потом мне послышалось,
будто он тихо шепчет молитву. Прочитав молитву, он отчетливо произнес:
- О Господь мой, прими меня в твое лоно!
Он умолк, и я ощутил, как отяжелели руки старика, лежавшие на моем лбу. На
несколько минут я оцепенел, не смея шелохнуться; потом, сняв со своего лба руки
дядюшки, поднял голову и посмотрел на него. Он откинулся назад, прислонившись
головой к стене: глаза его были раскрыты, рот слегка приоткрыт.
Но рот уже не дышал, а глаза потускнели.
Праведник отошел в вечность!
* XXII.Я ПОСТУПАЮ В УЧЕНИЧЕСТВО
Не буду преувеличивать моего горя: скажу лишь, что оно было безутешным. Я
любил дядюшку как отца, слезы мои были обильны и искренни.
В мое отсутствие двое живущих поблизости егерей - одного звали Флобер,
другого Лафёй - по очереди ухаживали за ним. В минуту смерти дяди в доме был
Флобер; я позвал его, и он выбежал на мой зов.
Именно тогда, когда случается одно из таких страшных, непоправимых
несчастий, как смерть любимого человека, мы ощущаем необходимость в друге. В
сердце моем возник образ г-на Друэ, губы мои прошептали его имя.
В этот момент проезжала почтовая карета, едущая из Клермона в Сент-Мену.
Обливаясь слезами, я подбежал к форейтору и крикнул:
- Скажи господину Жану Батисту, что мой дядюшка Дешарм умер в ту минуту,
как я вернулся.
- Ну и ну! Вот странно! Бедный папаша Дешарм! - запричитал форейтор. -
Вчера я говорил с ним, он сидел в кресле у порога дома и сказал, что ждет тебя
сегодня вечером.
И форейтор уехал.
- Ты не забудешь передать господину Жану Батисту, не забудешь? - твердил
я.
- Конечно, не забуду, господин Рене, не волнуйтесь. Я так верил г-ну Друэ,
что даже забыл передать ему мою просьбу приехать. Мне достаточно было известить
его о моем горе; я не сомневался, что он приедет. Действительно, через два часа
до меня донесся стук копыт скачущего галопом коня. Я выбежал на двор, и г-н Друэ
бросился в мои объятия.
Господин Друэ предупредил г-на Фортена (он встретил кюре, когда тот
возвращался в Идет на двуколке, в которой ездил на праздник Федерации) и
попросил сильнее погонять лошадь. Проездом он предупредил и Маргариту; наверное,
уже через час добрый аббат и его служанка Маргарита читали заупокойные молитвы у
смертного одра папаши Дешарма.
Господин Друэ хотел забрать меня к себе; но, улыбнувшись сквозь слезы, я
ответил:
- Что подумает обо мне на небесах мой бедный дядюшка, если кто-то другой,
а не я, приуготовит ему последнее ложе?
- У тебя хватит на это мужества? - спросил он.
- Разве вы не считаете, что это мой долг?
- Нахожу! Но не каждый человек, Рене, способен исполнить свой долг.
- Надеюсь, господин Жан Батист, Бог смилостивится и позволит мне никогда
не нарушать моего долга.
- Вечером и утром обращайся с этой молитвой к Верховному Существу, и она
будет стоить большего, нежели любая из тех, что печатают в катехизисах.
Я отобрал в мастерской лучшие дубовые доски. Эта работа казалась мне не
только долгом, но и утешением, ибо не мешала мне плакать, а слезы приносили мне
большое облегчение.
Так как г-н Друэ предупредил аббата Фортена, то примерно через час он
приехал с мадемуазель Маргаритой и тремя ее подругами; вместе со служанкой они
должны были бодрствовать у одра покойного. Они нашли папашу Дешарма лежащим на
постели с распятием и веточкой вербы, освященной в последнюю Пасху.
Я присутствовал при первых молитвах, потом взялся за работу. Господин
Друэ, не раздеваясь, прилег на мою постель. Трудился я всю ночь, ни минуты не
отдыхая.
Изредка г-н Друэ просыпался и говорил:
- Да поспи, малыш, ты успеешь. Но я отвечал:
- Спасибо, господин Друэ, мне не хочется.
И я упорно продолжал свою скорбную работу, и, странное дело, в голове у
меня беспрестанно звучал мотив старой песенки - ее мурлыкал мой дядя, когда
бывал в хорошем настроении; кончалась она следующим припевом:
Привет, Клодина, детка!
Пора идти бай-бай!
Ну а теперь, соседка,
Прости- прощай! [Перевод Г.Адлера.]
Я заметил, что в минуты большого горя или сильной тревоги в мозг проникает
нечто совершенно чуждое нашим заботам, застревая там, сковывает наши мысли, но
не мешает сердцу страдать, а слезам литься.
На рассвете гроб был готов.
Я вошел в комнату папаши Дешарма; кюре и бдящие над покойником женщины
дремали; они раздели усопшего, с головой накрыв его простыней. Я приподнял
простыню: глаза и рот у дядюшки были закрыты; тело уже окоченело. Поцеловав
покойника в лоб, я снова укрыл его простыней и, выйдя из дома, сел в кресло, в
котором дядя скончался, и сразу заснул.
Спал я около двух часов; потом почувствовал, что на плечо мне легла рука.
Это г-н Жан Батист пришел будить меня.
- Рене, ты хочешь до конца исполнить обряд погребения? - спросил он. -
Пришло время класть покойника в гроб.
Я поднялся, но смелости войти в домик мне не хватило. Нервное
перевозбуждение, поддерживающее меня всю ночь, прошло, сменившись какой-то
слабостью.
- Господин Друэ, я положу дядю в гроб, - сказал я, - но крышку пусть
заколотит кто-нибудь другой. Я сделал все что мог, на большее у меня нет сил.
Поскольку г-н Друэ увидел, что я, входя в дом, покачнулся, он предложил:
- Поэтому, малыш, больше ничего не делай. Ступай пройдись часок по лесу...
Свежий воздух, шум ветра в листве, журчание реки укрепят твои силы. Иди, а мы
сделаем все необходимое.
Покачав головой, я отстранил г-на Друэ в сторону; подойдя к постели, я
поднял тело, уже закутанное в саван, и опустил в гроб. Потом я в последний раз
поцеловал дядю сквозь ткань и, чувствуя, что силы оставляют меня, выбежал из
дома.
Почему я пошел именно той тропинкой, по которой вел Софи Жербо в день,
когда она вместе с отцом приезжала к нам в гости?
Потому, что нежные воспоминания и горестные события связаны между собой
некими тайными узами. Но я, естественно, словно путь мой был прочерчен заранее,
пришел на берег реки Бьесм и прилег в том месте, где сидела Софи; здесь, где она
обрывала цветы, бросая лепестки в воду, я дал волю слезам. И, смешавшись в моей
душе, оба этих чувства оставались грустными, хотя не было в них горечи.
Смерть вызывает негодующий ропот возмущения лишь тогда, когда она полна
злобы, как бы противоестественна, то есть, если она поражает цветок или плод, а
не старое дерево, что отцвело само и принесло плоды, прожив свои весны и зимы.
Покойный был подобен старому дереву, и великое утешение переживших и
оплакивающих его заключалось в том, что его жизнь, почти вековая, как и жизнь
деревьев, сейчас укрывавших меня своей тенью, была спокойной и чистой, словно
вода, струящаяся у моих ног.
Родившись в смирении, он жил покорным и умер, сохраняя преданность своим
господам, тогда как весь народ намеревался взять назад принесенную им клятву
верности. Для нас, молодых людей, воплощавших силу и будущее, было благом жить и
смело вступать в новый мир; но для стариков, верных принципам прошлого, было
счастьем умереть на исходе мира старого!
Из раздумий меня вывел опять-таки г-н Друэ. Я обернулся к нему со слезами
на глазах, но с улыбкой на губах. Если нечто и переживет нас, это, без сомнения,
будет та божественная искра, то небесное пламя, та бессмертная, скромная и
честная душа, носившая в бренном мире имя папаши Дешарма, которой не о чем
сожалеть на земле: душа его всегда пребывала с Господом, ибо он неизменно творил
добро.
Господин Друэ принес корзину с бутылкой вина, хлебом, куском холодного
мяса. Будучи сам молод, он понимал потребности юности и знал, что даже перед
лицом горя та беспрестанно требует своего. О еде я не думал, но все-таки
проголодался.
Пока мы завтракали, он рассказал о сделанных им распоряжениях.
Похороны состоятся в четыре часа пополудни на кладбище деревни Илет, после
чего он увезет меня ночевать в Сент-Мену, завтра мы вернемся сюда с нотариусом,
чтобы выполнить формальности, связанные с кончиной моего дяди. Мне нечего было
возразить: все это было обдумано и решено честным рассудком и дружеским сердцем.
В знак благодарности я пожал г-ну Друэ руку.
Днем, в четыре часа, тело старого лесного смотрителя (провожали папашу
Дешарма все его товарищи, вся деревня Илет, я, единственный родственник, и его
друзья Друэ, Бийо, Гийом, Матьё и Бертран) опустили в могилу; в последний раз
благословили моего дядю аббат Фортен и все те, на чьих глазах проходила его
долгая и безупречная жизнь.
Возвращаясь с кладбища, все ненадолго зашли в дом. Следуя обычаю,
передаваемому от прародителей к прадедам, а от прадедов к правнукам, обычаю,
более стойкому в деревне, чем в городе, по распоряжению г-на Друэ и стараниями
мадемуазель Маргариты была приготовлена поминальная трапеза, а по окончании ее
мы выпили за упокой души умершего. Тост был дружеским, но излишним. Если какаянибудь
душа и должна упокоиться в мире, то именно душа папаши Дешарма.
Когда поминки закончились, г-н Друэ спрятал ключ от дома в карман. Я еще
раз поблагодарил Флобера и Лафёя за заботу о моем бедном дядюшке, а всех наших
друзей за помощь в последних почестях, какие ему были возданы, после чего мы в
кабриолете г-на Друэ поехали в Сент-Мену.
Вечером г-н Друэ известил нотариуса; решили утром, после завтрака,
отправиться вскрывать завещание и составлять опись наследства.
Назавтра, в полдень, в присутствии г-на Фортена, г-на Друэ, г-д Бертрана и
Матьё, вскрыли завещание папаши Дешарма. Он назначал меня своим наследником,
указывал в шкафу то место, где мы найдем в кожаном мешочке двести шестьдесят
луидоров - все его богатство.
Все принадлежавшие ему вещи, которые мне не понадобятся, я должен был
раздать беднякам деревни Илет; все его охотничьи принадлежности, кроме тех, что
я пожелаю взять себе, переходили в собственность двух его лучших друзей, Флобера
и Лафёя. Продавать что-либо категорически запрещалось.
Поскольку я еще не достиг совершеннолетия, по просьбе, выраженной папашей
Дешармом в завещании, моим опекуном назначался г-н Друэ. Поэтому я немедленно
передал ему двести шестьдесят луидоров, оставленных мне дядей, поручив
распоряжаться по его усмотрению этим небольшим состоянием: на деньги я совсем не
рассчитывал и получение наследства меня очень взволновало.
Я отдал Флоберу и Лафёю оставленные им охотничьи принадлежности и попросил
г-на Фортена, чтобы либо он сам, либо мадемуазель Маргарита раздали беднякам
предметы обстановки и белье. Закончив эти дела, я погрузил на двуколку (ее мне
одолжил Бертран) свой верстак, свои рубанки и фуганки, циркули и угольники. К
инструменту я прибавил одежду и книги. Я нанял возницу, поручив ему сегодня же
вечером привезти двуколку, и, опережая свой багаж, пошел пешком, поблагодарив
всех друзей, помогавших мне в эти тяжелые дни моей жизни; особенно нежно
расцеловал я г-на Друэ, ведь с ним мне никогда не расплатиться за все.
Через два часа я, отряхнув пыль с сапог у порога метра Жербо, вошел в дом,
застав всю семью за ужином.
- Метр Жербо, вы обещали взять меня в ученики, если я пожелаю работать у
мастера, - обратился я к нему. - Не изменилось ли ваше намерение, столь для меня
благожелательное? Я согласен на любые ваши условия.
- Молодец, малыш, что вспомнил обо мне! - воскликнул метр Жербо. - Садись
за стол и ешь. Завтра начнешь работать.
- Садитесь сюда, рядом со мной, друг мой, - с нежной улыбкой сказала Софи,
протягивая руку.
Она придвинула свой стул поближе к отцу, и я занял предложенное место.
* XXIII. В ДОМЕ МЕТРА ЖЕРБО
В провинции больше всего умиляет патриархальная незыблемость семьи; если
не считать потерь, что приносит с собой смерть, в ней ничего не меняется даже за
то время, которого хватило бы, чтобы преобразить облик королевства.
Почти год я не был в доме метра Жербо, но, вернувшись сюда, застал все в
том же виде, что и в прошлый раз: на том же столе в том же порядке стояли
приборы для того же количества персон; наряду с предметами обстановки,
неизменными остались и чувства Софи; "Заходите, брат мой! " - сказала она мне,
когда я вошел, и просто подала мне руку со словами: "Добро пожаловать, брат".
Но, как бы там ни было, на всей территории Франции произошли огромные
перемены. Все прежние названия провинций исчезли, уступив место новым: Францию
разделили на восемьдесят три департамента; часть провинции Шампань назвали
департаментом Марна; соседняя часть стала департаментом Мёз. Речушка Бьесм,
некогда служившая границей между Германской империей и Французским королевством,
а позднее - Шампани и Клермонтуа, стала разграничительной линией двух
департаментов. Поэтому Илет, Клермон и Варенн отошли к департаменту Мёз.
Были образованы муниципалитеты, получившие название коммун. Папашу Жербо
назначили муниципальным советником, а нашего соседа, бакалейщика г-на Coca, -
прокурором коммуны.
Я написал "соседа", потому что дом г-на Жербо от его дома отделял лишь
узкий проулок. Обе семьи часто бывали друг у друга. Метр Жербо и г-н Сое, весьма
гордившиеся новыми должностями, принадлежали к патриотам. Госпожа Сое была
женщина простая, грубая и эгоистичная, настоящая торговка свечами, сахарным
песком и сахаром-сырцом; отмеряя товар, она старалась, чтобы весы как можно
меньше наклонялись в сторону покупателя, и была совершенно неспособна, даже
случайно, допустить этот перевес. Мать г-на Coca, старуха лет шестидесяти трехшести-десяти
четырех, осталась роялисткой; трое его детей - два мальчика
(старшему исполнилось двенадцать) и дочь - были еще слишком юны, чтобы иметь
собственные убеждения.
Что касается Софи, то позднее мы узнаем, каковы были ее убеждения.
Напротив нас находилась гостиница и ресторан "Золотая рука", принадлежащие
братьям Леблан. Коммерческий интерес вынуждал их ломать маленькую комедию.
Поскольку к ним захаживали и молодые патриоты города, и юные дворяне из
окрестных мест, то младший оставался роялистом, а старший заделался патриотом.
Младший с молодыми аристократами кричал: "Да здравствует король! "; старший с
молодыми буржуа возглашал: "Да здравствует нация! "
Тем временем появился декрет Национального собрания, вызвавший в провинции
немалый переполох. Это было гражданское положение о духовенстве.
Согласно ему, в каждом департаменте учреждалось епископство. Это положение
возвращало избрание епископов и кюре к обычаю раннехристианской Церкви, то есть
предписывало
...Закладка в соц.сетях
