Жанр: Классика
Волонтёр девяносто второго года
...ал ни звуков
клавесина, ни другого пения, кроме песен прачек, полощущих белье? - спросил я. -
Вы сейчас сказали, что боитесь, как бы мне не стало скучно; если вы соизволите
спеть что-нибудь, но не для меня, а для себя, я буду очень рад.
- Охотно, с большим удовольствием, - согласилась девушка.
Она встала, подошла к клавесину и, сыграв простенькое вступление, без
аккомпанемента запела:
Как долго длится день, Прожитый без тебя!
- Постойте! - охваченный радостью вскричал я, не обращая внимания на то,
что прерываю певицу. - Это же из Руссо!
- Да, из "Деревенского колдуна".
- Он написал музыку и слова этой оперы.
- Значит, вы тоже музыкант?
- Нет, но я прочел всего Руссо, даже либретто его оперы "Деревенский
колдун" и все другие произведения, хотя музыки не знаю. Простите, что прервал
вас, но мне, ученику Руссо, было приятно услышать его стихи из ваших прекрасных
уст.
- Сударь, если вы, действительно, ученик Руссо, как вы утверждаете, то не
должны быть льстецом, - с улыбкой заметила мадемуазель Жербо.
И она снова сыграла вступление. На этот раз я дал ей исполнить романс до
конца.
Все знают этот прелестный и очень наивный романс из "Деревенского
колдуна". Но самым очаровательным и простодушным он был для меня лишь однажды в
жизни, когда его слова слетали с губ этой прекрасной певицы.
Мадемуазель Жербо пела совсем бесхитростно, хотя и не без кокетства, от
природы присущего каждой женщине. У нее, как она верно сказала, был хороший и
весьма выразительный голос; на ее лице, очень подвижном, сменяли друг друга все
оттенки томительного ожидания; она сидела на стуле, слегка откинувшись назад, и
казалось, что ее полуприкрытые глаза выражают чувство, которое написано на всем
ее лице. У нее был прелестно очерченный красивый рот. Создавалось впечатление,
что слова вылетают из него сами, почти без движения губ, и текут естественно,
без всякого усилия, словно чистая вода из источника.
Я был в восторге, но даже не подумал поблагодарить чудесную певицу, хотя
она, наверное, заметила по выражению моего лица, насколько я ей признателен.
- Мадемуазель, читали ли вы "Эмиля"? - в порыве восхищения спросил я, не
находя ничего лучшего.
- Нет, сударь, - ответила она, - но эту книгу читала моя мать, поэтому
меня и зовут Софи.
- Вас зовут Софи! - вскричал я, схватив и прижав к сердцу ее руку. - О,
как я счастлив!
Несколько удивленная, она посмотрела на меня с улыбкой.
- Но почему вас так радует, что меня зовут Софи? - спросила она.
- Потому, что сейчас мне кажется, будто вы уже не чужая мне, а моя сестра.
О, Софи, дорогая Софи!
Софи смотрела на меня, все больше недоумевая, и я не знаю, как она
ответила бы на этот внезапный всплеск чувств, если бы не открылась дверь и не
вошел метр Жербо.
- А, это ты, Рене, добро пожаловать! - сказал он. - Я спрашивал о тебе,
там, на площади, и, узнав, что ты в Варение, тут же смекнул, что ты не пройдешь
мимо, не заглянув ко мне.
- Конечно, господин Жербо, - ответил я, подходя к нему и пожимая ему обе
руки. - Хотя я и не ожидал найти в вашем доме то, что нашел.
- И что же ты нашел у меня такого особенного?
- Мадемуазель Софи: она любезно согласилась спеть мне романс из
"Деревенского колдуна" господина Руссо.
- Скажи на милость! Она, наверно, не заставила себя долго упрашивать.
- Отец, меня всегда уверяли, что упрашивать себя заставляют только большие
таланты или глупцы, - со смехом ответила Софи, - но я не большой талант и не...
Она замолчала, лукаво улыбаясь.
-... дурочка, - закончил ее фразу папаша Жербо. - Значит, ты пела?
- Разве это плохо, отец?
- Да нет, хорошо. Пока ты будешь петь для людей своего круга, все будет в
порядке. Если же... Ну хватит! Ты знаешь, что я хочу сказать.
Покраснев, Софи потупила глазки.
- Нам, наверно, придется переезжать, - наполовину в шутку, наполовину
всерьез продолжал метр Жербо.
- Почему же? - спросил я, весьма заинтригованный этим поворотом разговора.
- Потому, что живем мы напротив гостиницы "Золотая рука", куда приезжают
богатые господа, а они тоже любят музыку или притворяются, будто любят...
- Помилуйте, отец! - почти умоляюще прошептала Софи.
- Что поделаешь? - упорствовал метр Жербо. - Терпеть не могу этих
разодетых господ, что годны лишь на то, чтобы вносить разлад в семьи. Узнав, что
принцы и знатные вельможи эмигрировали, я стал надеяться, что и наши дворяне
отправятся следом. Не тут-то было, они остаются здесь, чтобы волочиться за
нашими женами и дочерьми, плести заговоры против нации... Но сейчас не время
говорить об этом. Сегодня в Варение праздник. Надо сходить в кладовую и винный
погреб; после обеда будет большой бал, а раз Рене вспомнил обо мне, то вот тебе,
Софи, кавалер и готовый танцор. Хочешь быть кавалером Софи и танцевать с ней? -
обратился ко мне метр Жербо.
- Конечно, очень! - воскликнул я. - Но мадемуазель Софи, наверно, сочтет,
что простой подмастерье не достоин быть ее кавалером.
- Ах, господин Рене, вы слушаете только моего отца и осуждаете меня, даже
не зная, виновата ли я в чем-либо! - возразила девушка.
- Разве я осуждаю вас? Прежде всего есть способ доказать мне, что господин
Жербо ошибается, - принять предложение, сделанное вам от моего имени, и не
отвергать меня.
- С удовольствием, - ответила Софи. - Но, кажется, отец велел мне сходить
в кладовую и погреб.
- Погребом я сам займусь, а Катрин сходит в кладовую. Вы же прекрасно
знаете, что хлопоты на кухне для вас слишком грубое занятие, и вы лучше
согласитесь сжечь весь обед, чем замарать свои кружевные манжеты.
- Также поступила бы и Софи из "Эмиля", господин Жербо, поэтому не
сердитесь за это на мадемуазель.
- Я не знаю, кто она такая, эта Софи из "Эмиля", мой милый Рене, но будь
она дочерью простого столяра, ей не пришлось бы так привередничать. Что, черт
возьми, стало бы с нами в первые дни семейной жизни, если бы ее мать - она была
парижанка - с таким же презрением относилась к хозяйству? Но сегодня праздничный
день, давайте забудем обо всем. Ступайте гулять, дети мои, и веселитесь. Идите,
столы буду накрыты на улице.
Софи взяла меня за руку; мы стремглав спустились по лестнице и выбежали на
улицу, залитую ярким солнцем, радуясь, словно бабочки, выпорхнувшие из куколок.
* XI. МОЛОДЫЕ АРИСТОКРАТЫ
С той минуты, как я вошел к метру Жербо, и за то время, что мне пела
мадемуазель Софи, улицы Варенна совершенно преобразились.
В городе, как сказал метр Жербо, царило веселье, однако ощущалась и некая
торжественность.
Все дома были затянуты сукнами, пестрыми тканями и коврами, словно в
праздник Тела Господня; вдоль стен расставили столы, покрытые холстами и
скатертями, слепившими глаза своей белизной (на столах стояли графины с пышными
букетами цветов); каждый житель сидел у дверей своего дома, угощая обедом всех
приглашенных; подавала прислуга, а если ее не было, этим занимались сами
хозяева.
Как будто желая заставить мертвых разделить радость живых, гирлянды из
свежей листвы и цветов увешивали решетчатые ворота кладбища, что тянулось от
церкви в сторону улицы Часов.
Посреди площади возвышался помост, предназначенный для музыкантовлюбителей:
после обеда они должны были играть на танцах. На помосте соорудили
некое подобие храма и на фронтоне начертали слова "Да здравствует король! Да
здравствует нация! "
Под ними огромными буквами было выведено слово "Братство".
Это, действительно, был праздник братства. Люди, впервые собравшиеся
вместе, стали членами одной семьи; она существовала испокон веков, хоть и не
ведала о тех братских узах, что связывают людей.
Глаза на такие связи раскрыла ей вероятная опасность, и, едва люди ощутили
свое единение, семья эта почувствовала собственную силу.
Двигаясь вдоль домов, мы обошли площадь Латри; потом, дойдя до улицы
Часов, прошли в центр. Здесь, казалось, назначили место встречи все жители
верхнего города.
Одни, сбившись в группки, беседовали, другие просто прогуливались; женщины
держали под руку мужей, девушки - женихов; те, у кого, как у Софи, не было ни
жениха, ни мужа, шли под руку с кем-либо из гостей; вероятно, на этом внезапном,
импровизированным празднике сговорились не об одной будущей свадьбе.
По обеим сторонам улицы, у самых стен домов, были расставлены столы.
Посередине оставили свободное место для прохожих. Улица Монахинь, идущая вверх
по склону горы, производила самое чарующее и живописное впечатление.
Мы углубились в эту улицу вместе со множеством других людей, когда
неожиданно заметили на верхней площадке, у дома некоего г-на де Префонтена,
кавалера ордена Святого Людовика, группу молодых господ верхами: не обращая на
гуляющих никакого внимания, они, пустив коней галопом, вихрем помчались вниз по
улице Монахинь. Толпа бросилась бежать; но поскольку мы дальше других углубились
в улицу, то, естественно, оказались в арьергарде. Думая только о Софи, я хотел,
подхватив ее на руки, передать через столы, чтобы избавить от любого несчастья;
однако, то ли из любопытства, то ли из-за непонимания, какой опасности она
подвергается, Софи осталась на улице, и я лишь успел, обхватив ее за плечи
рукой, резким движением бросить к себе за спину, прикрыв своим телом.
Едва успев сделать это движение, я повернулся и оказался прямо перед
всадником: он больше не в состоянии был справляться с конем, и тот через
несколько секунд мог сбить нас с ног и растоптать копытами.
У меня была лишь одна мысль: надо спасти Софи даже ценой собственной
жизни; бросившись вперед, я повис на поводьях коня, взвившегося на дыбы; всадник
поднял хлыст, но (либо по неловкости, либо по злому умыслу) стегнул не по шее
коня, а по моему плечу. Стыд за полученный удар, а вовсе не боль, привел меня в
бешенство: обхватив всадника за талию, я сорвал его с седла (конь убежал без
наездника, сбив по пути женщину и троих детей) и покатился с ним по мостовой;
но, будучи сильнее своего обидчика, я через несколько минут подмял его под себя,
встав коленом ему на грудь.
Лишь в ту секунду, когда в схватке с моего противника упала шляпа, я
увидел, с кем имею дело.
- Виконт де Мальми?! - изумился я.
Сразу же разжав руки и убрав колено, я встал и на шаг отступил назад.
- Ах ты негодяй! - вскричал виконт, подобрав хлыст и снова замахиваясь на
меня. - Сейчас я покажу тебе, как поднимать руку на дворянина!
- Остановитесь, господин виконт! - закричала, побледнев от страха, Софи, и
встала между мной и г-ном де Мальми.
Но виконт с ухмылкой, обнажившей его сжатые до боли зубы, ответил:
- Ничем не могу помочь, красавица моя! Если бы этот молодой человек был
мне ровня, я наказал бы его своей шпагой; но он простой мужлан, и вам придется
примириться с тем, что я накажу его своим хлыстом. - И он поднял хлыст.
Я искал глазами какое-нибудь оружие, чтобы защититься, как вдруг через
стол перепрыгнул человек и, одной рукой схватив г-на де Мальми за руку, другой
вырвал у него хлыст.
- Хлысты, сударь, предназначены для лошадей и собак, а Рене Бессон -
человек, - сказал он.
- Человек? - повторил взбешенный виконт.
- Да, и такой человек, что не позволит себя оскорбить.
- Но вы-то кто будете? - спросил виконт.
- Бросьте! Вы прекрасно меня знаете, господин де Мальми. Ну хорошо, раз вы
об этом спрашиваете, отвечу вам. Я Жан Батист Друэ, содержатель почты в СентМену.
Я не дворянин, пусть так, но шесть лет был солдатом, а солдат, отдавший
шесть лет родине, стоит большего, чем повеса-дворянин из семьи торговца посудой,
сынок, который тратил жизнь на то, чтобы пьянствовать, охотиться и обесчестить
девушек. Теперь вы знаете, кто я, сударь, это я говорю к сведению вашему и ваших
друзей. Те, кому это надо, знают теперь, где меня искать.
Сказав эти слова, Друэ оттолкнул г-на де Мальми и, скрестив на груди руки,
повернулся к трем-четырем молодым людям: спешившись, они подошли, чтобы
вмешаться в ссору.
- Господин Друэ, мы ведь сможем найти вас в вашей конюшне, не правда ли? -
спросил один из подошедших. - Хотя обычно, меняя лошадей, мы туда не заходим.
Свои приказы мы передаем вам через наших слуг.
- Я тоже предпочитаю иметь дело с вашими слугами, чем с вами, господин
шевалье де Куртемон. Ваши слуги хотя бы не продавали в Олений парк своих жен и
дочерей.
Он бросил это оскорбление в лицо молодому человеку, о чьем происхождении
ходили постыдные слухи.
У шевалье на боку висел охотничий нож; взревев от обиды, де Куртемон
схватился за рукоятку. Но не успел он вынуть нож из ножен даже наполовину, как
Друэ выхватил из кармана пистолет и, приставив к груди шевалье, сказал:
- Сударь, я мог бы пристрелить вас как бешеную собаку, и это было бы
справедливо, ибо обидчики вы, и двести человек свидетели тому, как вы первые нас
оскорбили; однако еще не пришло время, когда каждому воздастся по заслугам.
Поэтому поезжайте своей дорогой, и пусть все останется между нами как есть.
- Ну нет, черт возьми! - воскликнул г-н де Мальми. - По-моему, это было бы
слишком просто. В назидание вам необходимо, чтобы все было иначе.
И, снова замахнувшись хлыстом, он пошел на г-на Друэ. Тот отпрыгнул в
сторону, вскочил на стол и голосом, слышным даже в глубине площади Латри,
крикнул:
- Ко мне, гвардейцы Сент-Мену!
На призыв откликнулась сотня голосов. Неудержимый поток людей, подобный
морской волне, прихлынул к нам и мгновенно захлестнул шестерых дворян. Каждый
гвардеец схватил первое попавшееся оружие - кто вилы, кто ружье - и явно был
готов исполнить первый же приказ своего командира. Гвардейцы уже знали о причине
драки и горели решимостью покончить с извечной распрей дворянства с народом и
буржуазией (в конечном счете буржуа - кто раньше, кто позже - тоже вышли из
народа).
Молодые аристократы прекрасно поняли, что борьба бесполезна.
- Что ж! Сила на вашей стороне! - воскликнул виконт. - Убейте нас так же,
как ваши парижские друзья прикончили де Лонэ, Фуллона и Бертье.
- Наши друзья допустили ошибку, убив де Лонэ, Фуллона и Бертье, если
учесть, что трое этих мерзавцев заслуживали смерти только от руки палача; но,
ничего не поделаешь, народ так долго требовал справедливости, а ему в ней
отказывали, что нет ничего удивительного, если он сам ее добился, когда
появилась возможность. Однако поскольку вы, господа, не тюремщики, как де Лонэ,
не спекулянты, создающие голод, как Фуллон и Бертье, то заслуживаете не смерти,
а всего лишь урока; позвольте преподать его вам.
- Что еще за урок?! - дрожа от злости, вскричали молодые люди.
- Да, урок, хотя это, господа, будет урок доброты, а не злобы. Сегодня -
день братства. Если вы наши братья, почему бы вам не присоединиться к нашему
празднику?
Забудем об этом злосчастном случае, поссорившем нас на несколько минут,
спишем на счет злой богини, именуемой богиней Раздора, те недобрые слова, какими
мы обменялись. Как видите, столы накрыты; садитесь с нами, мы отведем вам лучшие
места. И первый, кто не проявит к вам должного уважения, будет изгнан из наших
рядов как недостойный нашего общества. Вы согласны со мной, друзья мои? -
спросил Друэ, обращаясь ко всем, кто его слушал.
- Да! Да! Согласны! - в один голос ответили все, кроме хранивших молчание
молодых аристократов.
- Ну, а если мы отказываемся? - спросил кто-то из них.
- Если вы отказываетесь, если вы приехали в город по частному делу или для
развлечения и поэтому не хотите оказать нам любезность сесть с нами за стол, -
ответил Друэ, - то ступайте в "Золотую руку" или в гостиницу "Великий Монарх".
Обедайте в своей компании, делайте все что хотите, но в четырех стенах; дайте
слово ни в чем не мешать нашему празднику, и вы вольны делать все то же, что и
мы. Правильно, друзья мои? - спросил Друэ, снова обращаясь к толпе.
Ответом ему было полное согласие.
- А если мы не желаем давать слово? - спросил кто-то из молодых
аристократов.
- Тогда все убедятся, что вы дурные граждане, сеете раздор и жаждете
драки, и мы предложим вам отправиться туда, откуда вы приехали, предупредив,
что, если вы не хотите ретироваться по доброй воле, мы будем вынуждены
выпроводить вас силой.
- Браво! Браво! - закричали все собравшиеся, хотя на этот раз г-ну Друэ не
пришлось спрашивать их мнения.
Виконт де Мальми испытующе посмотрел на своих спутников и, увидев, что в
их глазах горят те же чувства, какие испытывает он сам, обратился к толпе:
- Господа, от имени моих спутников и от себя, сожалею, что мы не можем
принять ту великую честь, какую вы нам оказываете. Еще больше сожалею о том, что
мы не в состоянии дать вам слово, ибо мы пока не настолько рассудительны, чтобы
с полной уверенностью сдержать его. Наконец, так как в городе у нас никаких дел
нет - мы приехали сюда ради удовольствия, - мы просим вашего позволения
откланяться и отправиться искать развлечений в другом месте.
- И правильно сделаете, господин виконт, - с поклоном ответил г-н Друэ, -
мы вас не держим.
Потом, снова заговорив командирским тоном, что так ему шел, он приказал:
- Пропустите этих господ, и без ругани! Иначе тот, кто скажет хоть слово,
будет иметь дело со мной.
Воцарилась глубочайшая тишина.
В этой тишине молодые аристократы снова сели на коней и шагом поехали по
дороге, по которой галопом ворвались в город. Никто не сказал ни слова, никто не
шелохнулся. Люди провожали глазами горстку всадников до тех пор, пока она не
скрылась за поворотом дороги на Клермон.
Лишь после этого Друэ абсолютно спокойным, но властным голосом,
распорядился:
- Лейтенант Бертран, поставьте по паре часовых у входа и выхода с каждой
улицы... И пусть никто из господ не показывается в городе, пока длится праздник.
Потом, повернувшись к толпе, спросил:
- А вы как считаете, друзья мои?
- Да здравствует Друэ! Да здравствует нация! - хором отвечала толпа.
Раздалось несколько выкриков "Долой аристократов! ", но они не нашли
поддержки, ибо Друэ повернулся к крикунам, пригрозив им.
И праздник пошел своим чередом, как будто ничто его. не нарушало.
* XII. СОФИ
Я уже писал, что мою спутницу сильно взволновала моя драка с г-ном де
Мальми; волнение это можно было объяснить тремя причинами: пережитым страхом за
собственную жизнь, тем участием, с каким она ко мне относилась, и, вероятно,
симпатией к моему противнику.
Я помнил, что папаша Жербо говорил мне о склонности дочери свысока
посматривать на его верстак и о том внимании, с каким она относилась к разодетым
господам, останавливавшимся в "Золотой руке"; этими прекрасными господами, без
сомнения, были те люди, с кем нам недавно пришлось столкнуться.
Естественно, я тоже смотрел вслед маленькой кавалькаде до тех пор, пока
она не скрылась из глаз. Оглянувшись, я заметил, что бедная девушка сидит в
полуобморочном состоянии. Я снова предложил ей свою помощь; взяв мою руку, она,
дрожа всем телом, оперлась на нее.
- Ох, господин Рене, как же я испугалась! - призналась Софи. - Но я так
рада, что все кончилось благополучно!
Для нас обоих? Или для прекрасных господ? Спросить Софи об этом я не
посмел.
Господин Друэ прошел вместе с нами всю площадь. Через арку мы вышли на
улицу Басс-Кур. Бийо жил в отдаленной от центра улице, Гийом - почти на самой
окраине, поэтому трое молодых людей пошли в гостиницу "Золотая рука" и, вопреки
уговорам братьев Леблан, желавших угостить их бесплатно, как гостей, настояли на
том, чтобы оплатить обед.
Стол, за которым они должны были сидеть, стоял на другой стороне улицы,
напротив нашего.
Колокол церкви святого Жангульфа прозвонил к трапезе. Народ совсем недавно
вновь вступил во владение звенящей медью, отнятой у него церковниками, а во
времена мятежей и революций она звучит очень громко, иногда даже громче пушек.
Этим колоколом били в набат, сзывая деревни на помощь друг другу, но
сейчас он своим звоном звал к братской трапезе, забытой людьми со времен первых
христиан.
Вначале были провозглашены два тоста: за короля и за нацию; потом подняли
отдельный тост за жителей Варенна и всех тех, кто, считая их в опасности,
поспешил к ним на помощь.
Софи почти не притрагивалась к еде, невзирая на мои ухаживания и
настойчивые просьбы. За столом ее отец часто допускал грубые выпады против
прекрасных господ, и она каждый раз опускала глаза; когда же отец выбранил их в
последний раз, мне показалось, что на кончиках ее длинных темных ресниц блеснули
слезинки.
После обеда музыканты, не перестававшие играть, пока длилась трапеза, тоже
сели за стол.
Потом снова началось гулянье: жители нижнего города отправлялись в гости к
жителям верхнего города, а обитатели верхнего города наведывались к согражданам
в нижнем городе. Мы перешли мост через реку Эр. Образовалось два потока
гуляющих: один поднимался вверх, другой устремлялся вниз. Площадь Великого
Монарха была ярко освещена; столы на ней расставили кругом: свободными
оставались только проходы на улицы и дверь в церковь, убранная, словно временный
алтарь.
Кюре, истинный патриот, был избран в Национальное собрание и входил в
число первых одиннадцати представителей духовенства, присоединившихся к третьему
сословию во время разделения сословий; в его отсутствие церковную службу
отправлял викарий.
Кстати, площадь Великого Монарха, ровная, засыпанная песком, в отличие от
покатой и мощенной булыжником площади Латри, оказалась более подходящим местом
для бала, чем та площадь, которой, ко всему прочему, придавало печальный вид
соседство кладбища. Поэтому, наверное, три четверти городской молодежи собрались
на площади Великого Монарха вокруг помоста с музыкантами, оставив площадь Латри
в распоряжении любителей выпить и погулять на свежем воздухе. Сигнал к началу
танцев подал веселый перезвон, раздавшийся с церковной колокольни; его
подхватили десятка два скрипок, кларнетов и флейт, и тут же составились пары
кадрили.
Я держал мою партнершу под руку; Софи, правда, попросила меня сразу после
кадрили проводить ее домой: она плохо себя чувствовала и хотела вернуться к
себе.
Танцевать я совершенно не умел и делал в искусстве хореографии первые
шаги; но, направляемый Софи, я все-таки справился с кадрилью лучше, чем смел на
то надеяться.
Впрочем, мне так понравилось это занятие, что я даже попытался отговорить
Софи от желания идти домой; однако, сжав мою руку, она сказала: "Не настаивайте,
мой милый Рене, пожалуйста" - и так грустно улыбнулась, что мне не осталось
ничего другого, как смириться. Я подал ей руку, и мы пошли домой.
Метр Жербо узнал о происшествии на улице Монахинь и моем участии в нем.
Разумеется, он восхищался тем уроком, который мы преподали прекрасным господам.
Софи, державшая меня под руку, слушала все, что он мне говорил, потупив
глаза, ничем не выдавая своего одобрения или порицания, однако я чувствовал:
слова отца приводят ее в дрожь.
Когда пришло время прощаться, я сказал:
- Мадемуазель, завтра я, по всей вероятности, уйду из города со своими
товарищами раньше, нежели вы проснетесь. Поэтому разрешите мне проститься с вами
сегодня вечером и сказать вам в присутствии метра Жербо о том, какое огромное
счастье доставило мне знакомство с вами.
- А вы, господин Рене, верьте, что я уважаю вас как истинного друга и
надеюсь любить как доброго брата.
- Прекрасно, дети мои, - рассмеялся папаша Жербо, - большего от вас пока
не просят, поцелуйтесь и - до свидания.
Софи подставила мне свои щечки, и я коснулся их губами с чувством
несказанного счастья. Я испытал то девственно-чистое ощущение первого поцелуя,
что раз в жизни переживает даже мужчина.
Софи отправилась к себе в комнату. Я провожал ее глазами до тех пор, пока
не закрылась дверь, но прежде чем прикрыть ее, она одарила меня последним
взглядом и последней улыбкой.
- В сущности, она девушка хорошая, - заметил ее отец.
- Вы сказали хорошая, метр Жербо? Да она просто ангел!
- Ангелы редко попадаются на земле, мой милый, и когда ты почаще будешь
встречаться с этими ангелами, сам узнаешь, что среди них немало дьяволов. Теперь
слушай, - продолжал он, проведя меня в конец коридора и распахнув дверь, - вот
твоя комната, не только на сегодняшнюю ночь, но и на все то время, что ты
захочешь здесь пожить. Когда тебе надоест работать в одиночку, ты получишь у
метра Жербо стол, кров и двадцать пять ливров в месяц. Я, чтоб мне на месте
провалиться, так решил раз и навсегда, понял?
Я сжал руки доброго человека и от души его поблагодарил. Он настаивал,
чтобы я вместе с ним вышел на улицу и пропустил стаканчик, как он говорил, во
здравие нации; но я, сославшись на усталость и необходимость отдохнуть, ушел к
себе в комнату.
Истинная причина этого, которую я утаил, заключалась в том, что мне было
необходимо остаться одному. Я вошел в свою комнатку и заперся, словно боясь, что
меня потревожат. Но такая опасность мне не угрожала; на веселом празднике до
меня никому не было дела: как и я, все были заняты своими заботами, желаниями и
надеждами.
Я бросился в кресло и стал думать о Софи.
Подобно тому как г-н Друэ приобщил меня к духовной жизни и мое воображение
с первого же дня унеслось в неведомые дали, Софи приоткрыла мир чувств, до сих
пор дремавших в моей душе, и я - мое сердце впервые забилось как-то странно -
стал грезить о будущем, хотя до сей минуты не думал о нем.
Будущее рисовалось мне так: спокойный счастливый дом, где весь день
хлопочет хорошая хозяйка; прогулки по вечерам, в лучах заходящего солнца, по
берегам рек Эр или Бьесм с Софи, опирающейся на мою руку так же, как это было
весь сегодняшний вечер; отдых под купами листвы, когда распевают дрозды и
малиновки; наконец, жизнь вдвоем - до сих пор я понятия о ней не имел и никогда
о ней не задумывался, а сейчас вступал в нее робким шагом, но полный желаний.
Тогда я спросил себя, что мешает мне осуществить свою мечту и почему я не
принял предложение метра Жербо; мне сразу же вспомнилось то, что произошло днем,
и то расположение, с каким Софи относится к прекрасным господам; я сравнил ее
возраст и свой: по отношению к Софи я был ребенком и приходил в отчаяние, что
мне хотя бы не на пять-шесть лет больше.
На рассвете пробили сбор. Ночь люди провели н
...Закладка в соц.сетях
