Жанр: Классика
Волонтёр девяносто второго года
... почти одно и то же, когда ничего не имеешь; вас не
тревожит мнение других; вам незачем ездить на поклоны, не приходится льстить
глупцу, умилостивлять швейцара, платить куртизанке или, что еще хуже, воскурять
ей фимиам. Пусть плуты ведут великие дела, - вас это мало касается: ничто не
помешает вам быть, в вашей безвестной жизни, честным человеком и иметь кусок
хлеба. Вы входите в первую мастерскую, где занимаются знакомым вам ремеслом:
"Мастер, мне нужна работа". - "Садись, товарищ, - вот тебе работа ". Не пришел
еще час обеда, а вы уже заработали себе обед; если вы прилежны и воздержанны, то
до истечения недели уже заработаете себе пропитание на следующую неделю и
останетесь свободным, здоровым, правдивым, трудолюбивым, справедливым.
Выигрывать подобным образом время не значит терять его".
Я радостно вскрикнул и вбежал в свою мастерскую; я целовал мой рубанок,
мои фуганки, мой угольник, мой циркуль, мой верстак; потом, сияя от радости,
гордый силой, какой до сих пор в себе не подозревал, подумал о том человеке,
кому был обязан сознанием свободы - первой потребности, первого блага, первой
необходимости человека, - о Жане Батисте Друэ; схватив на ходу мой томик Руссо,
я выбежал из дома, следуя непреодолимому желанию моего сердца - немедленно
отправиться поблагодарить г-на Друэ, словно Сент-Мену находился на другом конце
деревни.
До Сент-Мену было три льё; для меня пройти это расстояние туда и обратно
было пустяком: разве в отдельные дни я не отмахивал по шесть льё, гоняясь за
зайцем или кабаном.
Я был способен одолеть шесть льё ради того, чтобы сказать г-ну Друэ:
- Я благодарен вам и буду благодарить вас всю жизнь за ту услугу, какую вы
оказали мне, прислав "Эмиля".
Было одиннадцать часов утра, домой я мог вернуться часов в пять-шесть
вечера; впрочем, мой добрый дядюшка Дешарм привык к моим отлучкам и не
волновался.
Но я был уверен, что, если скажу ему, зачем ходил в Сент-Мену, он меня
одобрит.
* IV. БЛАГОДЕТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Я уже сказал, что захватил с собой моего Руссо. Легко понять почему: я
рассчитывал сократить путь, читая на ходу.
Я миновал деревню Илет. Хижина моего дяди стояла на опушке Аргоннского
леса и смотрела окнами на равнину Нёвийи - следовательно, она располагалась
между рекой Эр, протекающей через Варенн, и рекой Бьесм, что впадает в Эну между
Сен-Шарна и Вьен-ла-Виль.
Я прервал чтение (на этот раз я начал читать книгу с самого начала) лишь в
ту минуту, когда вошел в деревню Илет, а возобновил по выходе из нее. Через два
часа ходьбы я добрался до абзаца, прочитанного первым и начинающегося словами:
"Я решительно хочу, чтобы Эмиль обучался ремеслу", и чтение этих ста сорока
четырех страниц стало для меня предметом сплошного восторга.
Почти во всем я был воспитан так же, как Руссо советует воспитывать Эмиля.
Правда, меня не кормила моя несчастная мать: я был вскормлен моей теткой.
Никогда меня не держали в плену свивальников, пеленок и чепчиков, зато летом
пускали на траву, где мои члены могли развиваться совершенно свободно, а зимой
клали перед очагом на одеяло и я мог резвиться в свое удовольствие. Бедная моя
тетушка часто рассказывала мне, что в полгода я играл, передвигаясь на
четвереньках, с пятью-шестью таксами, гончими или охотничьими собаками папаши
Дешарма, но ни одна из них ни разу меня не укусила, а в десять месяцев уже
пошел.
Что касается совета Руссо приучать Эмиля к холодной воде и к ненастьям
любого времени года, то для этого мне не нужны были ничьи рекомендации. Живя
между двумя реками - Эр, славящейся форелью, и Бьесм, знаменитой раками, - я
часто разбивал лед, чтобы ловить рыбу или добывать раков; что касается непогоды,
то охота на уток в болотах, а на волков по снегу, слава Богу, так закалили меня,
что я мог выносить все - знойный жар августа и крепчайшие морозы января.
С другой стороны, самый искусный кровельщик не смог бы более твердым шагом
бегать по строящимся крышам, а самый опытный матрос не сумел бы взбираться на
большую мачту своего корабля так ловко, как я карабкался по самым гладким
стволам и балансировал на самых высоких ветках, если надо было разорять гнезда
дятлов или вяхирей; следовательно, и здесь я не расходился с предписаниями
наставника Эмиля, который, запрещая ему ремесла развращающие, разрешал опасные.
Что касается бега, то мне, чтобы развить ноги, не нужно было, как при
обучении дворянина, ставить в награду торт. Прежде всего я ни разу в жизни даже
не пробовал его; бегать я научился, играя в салочки или в мяч с маленькими
сорванцами, моими ровесниками, но главным образом преследуя раненых зайцев и
косуль. В этом отношении я мог бы превзойти лучшего бегуна олимпийских игр и,
будь я молодым греком, кому поручили сообщить афинянам о победе Мильтиада над
персами, несомненно пробежал бы путь от Марафона до агоры быстрее его, а
прибежав, не свалился бы замертво.
Волнение бедного Эмиля, заблудившегося в лесу Монморанси и плакавшего от
страха, что не сможет оттуда выбраться, вызывало у меня смех. Знаменитый лес
Монморанси (это название я прочел впервые) вряд ли мог быть больше Арденнского
леса (о нем говорил г-н Жан Батист) или Шварцвальда (его упоминал г-н де
Дампьер), и я готов был поспорить, что смог бы отыскать в нем дорогу...
В отношении физического развития мое воспитание, по крайней мере, не
уступало воспитанию Эмиля, и, вероятно, если бы мы встретились примерно в том
возрасте, в каком сейчас был я, то есть в четырнадцать-пятнадцать лет, я его
сильно поколотил бы, если предположить, что он затеял бы со мной ссору.
Правда, с другой стороны, хотя Жан Жак Руссо и не рекомендует до
пятнадцати лет перегружать память детей бесполезными знаниями, в отношении
умственного развития я очень отставал от его воспитанника, честно себе в этом
признаваясь.
Итак, я не только не знал о свойствах, но даже не слышал о самом магните,
с помощью которого фокусник заставлял деревянную, лишенную жизни утку
приближаться к нему, исполняя его команду; к примеру, я не знал, что такое окись
свинца, с помощью которой разбавляют вино, и что такое щелочь, с помощью которой
обнаруживают подделку; наконец, на странице 149, по поводу ремесла, коему по его
желанию должен был научиться Эмиль, Жан Жак писал:
"Царь Петр был плотником... уж не думаете ли вы, что этот государь был
ниже вас по рождению или заслугам? "
Тщетно искал я в памяти ответ на вопрос, кто такой царь Петр и даже
просто, что означает слово "царь"; на сей счет память не могла мне ничего
подсказать. Ну и пусть! Все это мне объяснит г-н Жан Батист, а то, что не сможет
растолковать он, объяснят другие, более ученые люди.
Погруженный в раздумья, я подошел к первым домам Сент-Мену без малейшей
усталости, словно и не прошел нескольких лье; умственные заботы заставили меня
забыть о движении тела.
Издали я заметил г-на Жана Батиста: он отдавал распоряжения форейторам,
менявшим лошадей почтовой кареты, и стоял на пороге своего дома. Завидев его, я
со всех ног бросился к нему с криком:
- Господин Жан Батист, это я! Господин Жан Батист, это я!
- Конечно, черт побери! - рассмеялся он. - Прекрасно вижу, что ты!
И он протянул ко мне руки.
- Что тебе нужно?
Я со слезами на глазах бросился в его объятия.
- Что мне нужно? Хочу вас поблагодарить, хочу сказать, что я никогда не
стану лесным сторожем, а, уверяю вас, буду столяром. Теперь я горжусь своей
профессией, господин Друэ.
Карета отъехала.
- Значит, ты начал читать "Эмиля"? - спросил он, увлекая меня в столовую.
- Да, начал. Посмотрите, уже прочитал вот до сих пор. И я показал ему, что
добрался почти до 160-й страницы.
- Браво! - воскликнул Друэ, предлагая мне перейти из столовой в кабинет. -
Но главное не в том, чтобы все прочитать, друг мой, а понять, что прочел.
Я почесал ухо.
- Правильно, господин Жан Батист, - согласился я, - в книге есть многое,
что мне непонятно, но я сказал себе: "Ну и пусть! Волноваться не стоит! То, что
я не понимаю, мне объяснит господин Друэ".
- И ради этого ты пришел в Сент-Мену? Я отрицательно замотал головой.
- Нет, господин Жан Батист, не ради этого, - серьезно ответил я. - Я
пришел поблагодарить вас. Я понял, что после отца, давшего мне жизнь, после
тети, вскормившей меня своим молоком, и после моего дяди, отдающего мне свой
хлеб, тот человек, кому я обязан и буду обязанным больше всего на свете, это вы,
господин Жан Батист; ведь, как пишет Руссо: "Человек родится дважды: первый раз
для жизни физической, второй раз для жизни нравственной и умственной". А своей
второй жизнью, господин Друэ, хочу сразу признаться в этом, я буду обязан вам.
Не знаю, кем я стану, но с сегодняшнего утра я хочу стать хорошим человеком;
однако кем бы я ни стал, если, конечно, сумею добиться успеха, я всегда буду вам
благодарен за все.
Жан Батист с умилением смотрел на меня.
- У тебя доброе сердце, Рене, - сказал он, - и для такого мальчика, как
ты, приятно что-либо сделать. Я тоже благодарю тебя за то, что ты понял меня.
Так что я должен тебе объяснить?
- О господин Жан Батист, я сделал пометки! Вот, на странице сто сорок
седьмой, господин Жан Жак пишет: "Если предположить, что евнухи необходимы, то я
нахожу, что восточные народы очень глупо поступают, создавая их нарочно". Кто
такой евнух?
Господин Друэ рассмеялся.
Потом он встал, подошел к небольшому книжному шкафу и, достав оттуда
книгу, предложил:
- Найди слово "евнух" в словаре и сам поймешь.
Я отыскал слово и прочел определение, данное ему автором словаря; но даже
в этом определении встречались одно слово и один титул, что я понимал не более,
чем слово, толкование которого сейчас нашел. Слово это было "гарем", титул -
"султан".
- Найди оба эти слова, - сказал мне г-н Жан Батист. - Лучше всего
запоминаешь то, что дается не без труда.
Я нашел объяснение обоих слов.
- О господин Друэ, - сокрушенно заметил я, - какой же я невежда и как
много должен узнать! Если бы вы были столь добры... - замялся я.
- Говори, - приказал Друэ.
-... одолжить мне эту книгу. Но вы никогда этого не сделаете.
- Почему же?
- Потому что она вам самому очень нужна.
- Я пользуюсь ей не чаще раза в год.
- Неужели вы знаете все, что в ней написано?
- Нет, не все, но многое из того, о чем трактует словарь.
- Вы такой образованный, господин Жан Батист.
- Ты ошибаешься, Рене, я невежда.
- О, хотел бы я быть таким невеждой, как вы!
- Тебе стоит лишь захотеть, Рене, и за два года ты узнаешь все, что знаю
я, и даже больше.
- Господин Друэ, вы знаете латынь?
- Немного... А почему ты спрашиваешь?
- Потому, что на странице сто сорок восьмой есть две строчки латинских
стихов, если я, конечно, не ошибаюсь, но я их не понимаю, и это меня очень
огорчает.
Друэ взял книгу и сказал:
- В самом деле, это строчки из сатиры Ювенала:
Luctantur paucae; comedunt coliphia paucae
Vos lanam trahitis, calathisque peracta refertis vellera...[Ювенал,
"Сатиры", I, 2. Перевод Д.Недовича и Ф.Петровского]
- И что это значит? - спросил я.
- А значит вот что, - ответил Друэ и перевел:
Женщины редки атлеты, рубцами питаются редко; Вы же прядете шерсть,
наполняя мотками корзины...
Я опустил руки, в отчаянии поникнув головой.
- В чем дело? - спросил Друэ. - Что с тобой?
- Дело в том, что я сдаюсь, господин Друэ.
- Почему?
- Потому, что начиная с самого утра со мной говорят на непонятном языке не
только книги, но даже вы сами.
- При чем тут я?
- При том! В переводе, что вы столь любезно для меня сделали, опять есть
слово, которое я сегодня слышу впервые, а значит, тоже не понимаю...
- Какое?
- Вы сказали "женщины редки атлеты". А что такое "атлет"?
- Посмотри в словаре.
- Но ведь словарь не всегда будет у меня под рукой.
- Всегда, я дарю его тебе.
Я с изумлением взглянул на господина Друэ:
- Вы отдаете мне ваш словарь?
- Несомненно.
- И я смогу найти в нем все незнакомые слова?
- Друг мой, нет на свете словаря, где содержатся все слова, - улыбнулся
Друэ. - Но этот все-таки один из самых полных. Возьми его, забирай с собой, он
принадлежит тебе.
- Ах, господин Жан Батист! - воскликнул я. - Что я такого сделал для вас,
что вы так ко мне добры?
- Ты явил мне жажду знаний, стремление стать человеком.
Друэ сидел; я стоял. Положив голову к нему на плечо и обняв за шею обеими
руками, я расплакался.
- Плачь, дитя мое, это драгоценные слезы, - утешал он меня. - Я хотел бы,
чтобы здесь оказался наставник Эмиля и видел твои слезы.
- А он еще жив? - спросил я.
- Нет, друг мой, умер десять лет назад.
- Он, конечно, прожил жизнь в богатстве и почете, а умер окруженный
всеобщим восхищением?
- Он был беден и гоним. Священники сжигали его книги рукой палача;
помилованный королем, он возвратился во Францию, но, по всей вероятности устав
от неблагодарности современников, преследований и клеветы, устав наконец от
жизни, застрелился.
- Хорошо, господин Друэ, еще раз прошу вас, извините меня, - сказал я, -
но вы снова говорите со мной о непонятном.
- Увы, мой мальчик, это одно из благ твоего незнания. В то время как наука
будет заполнять твой ум, в твое сердце будут закрадываться сомнения. Когданибудь
ты узнаешь, что начиная с Прометея, прикованного к скале за то, что он
похитил с небес огонь, до Жан Жака, зажегшего свой факел от того же огня, всем
благодетелям человечества платили за их добрые дела ненавистью королей или
неблагодарностью народов. Слепой Гомер питался подаянием; Сократ выпил цикуту;
Христа распяли на кресте; Данте изгнали; Риенцо убили; Жанну д'Арк сожгли на
площади в Руане; Савонаролу - на площади перед собором святого Марка; Христофор
Колумб вышел из тюрьмы лишь для того, чтобы умереть от горя; Галилей отрекся от
великой истины, которую провозгласил; Соломон де Ко умер в Бисетре; Кампанелла
бежал во Францию после двадцати семи лет тюремного заключения; я еще не
упомянул, к примеру, Катона, покончившего с собой в Утике, бросившись грудью на
собственный меч; Везалия, умершего от голода на берегах Закинфа. Тебе незнакомы
все эти имена, блаженный незнающий, и, наверное, я не прав, перечисляя их.
- Но, господин Друэ, раз такова награда за самопожертвование, почему еще
находятся люди, отдающие себя другим? - спросил я.
- Они являют доказательство нашего божественного происхождения, - с
восторгом, озарявшим его мужественное и честное лицо, ответил г-н Жан Батист. -
Были, есть и всегда будут сильные сердца, доблестные души, которые, в отличие от
низких умов, стремящихся к доходным местам, богатству, почестям, готовы принять
изгнание, тюрьму, мученичество. Такие люди искупают в глазах Верховного Существа
низость и падение других людей, и благодаря им мы избавлены от его гнева. Мы
вступаем в такую эпоху, мой юный друг, когда, надеюсь, будут явлены отдельные
примеры подобной самоотверженности; но на сегодня довольно философии, не надо
перегружать ум в ущерб телу. Ты прошел пешком почти четыре льё и, наверное,
устал; сейчас уже два часа, ты проголодался... Будешь обедать со мной?
Я отказался:
- Благодарю вас, господин Жан Батист, за честь, какую вы мне оказываете,
но я не голоден и совсем не устал. Мне просто нужно побыть одному, чтобы
подумать о всем том великом, о чем вы мне рассказали. Где-то я прочел, хотя
точно не помню где, что хлеб насыщает тело, а слово - ум. Вы так обильно
напитали мой ум, что мне кажется, будто я больше не чувствую тела. Я уношу ваш
словарь и обещаю вам, он долго будет служить мне. Пусть Господь воздаст вам за
тот свет, что вы пролили в мою душу!
- Да исполнится все, что ты желаешь! Ступай, мой мальчик, и скажи папаше
Дешарму, что мы - Бийо, Гийом и я - через несколько дней приедем поохотиться.
- А я все это время буду читать, работать, думать; вы будете мной
довольны, господин Жан Батист.
- Это прекрасно - читать, работать, думать, дитя мое, - ответил г-н Друэ.
- Но не забывай, что приходит время, когда всего этого может оказаться
недостаточно. Настает момент, когда необходимо действовать.
- Хорошо, господин Друэ, обещаю вам, что, когда бы ни настало это время -
буду ли я еще ребенком или уже взрослым, - я стану действовать в меру сил,
данных мне Богом.
Господин Друэ протянул мне руку; мне хотелось ее поцеловать, но я понял,
что он этого не позволит. Я пожал ему руку и, прижимая к сердцу "Эмиля" и мой
словарь, словно боясь, что они ускользнут от меня, с тяжелой от раздумий головой
отправился обратно в Илет.
* V. НЕЗНАКОМЕЦ
Если меня спросят, почему приведенные мной слова ребенка, едва достигшего
пятнадцати лет и не получившего никакого воспитания, не лишены были определенной
поэзии, не были столь же заурядными, как могут быть слова маленького крестьянина
моего возраста, я прежде всего отвечу, что эти мемуары написаны по памяти и в
преклонном возрасте, поэтому я смог, ничего не меняя в мыслях, придать словам
определенную форму, не соответствующую той, какую они имели в то время, когда
были сказаны мною полвека назад.
К тому же не следует уравнивать ребенка, выросшего в лесах и одиночестве,
с ребенком, выросшим в деревне или даже на ферме. В тени высоких деревьев, в
шелесте листвы, в лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви, живет поэзия,
проникающая в поры и постепенно захватывающая ум, делая его возвышенным.
Эта постоянное зрелище прекрасной природы, что развертывает перед нами
свои тенистые зеленые массивы, расстилает у нас под ногами мягкий и пестрый
ковер лугов, где попало разматывает, словно клубки серебряных нитей, ручьи и
реки под сенью низких ив и стройных тополей, - это зрелище не может не влиять на
восприимчивую к воспитанию и разумную натуру; оно подготавливает ее к жизни,
придает ей форму, обсеменяет ее; деревенская, грубая оболочка этой натуры
подобна иссушенной земле, хранящей под бесплодной корой зародыши просторного и
богатого хлебного поля, хотя снаружи они и незаметны; но наступит одна из
чудесных, нежных весенних ночей, и наутро из-под земли пробьются всходы, а через
неделю почву покроет будущая жатва.
Итак, я тоже был страдающей от жажды землей: она, чтобы быть
оплодотворенной, ждала лишь небесных слез; с первыми каплями росы, окропившими
меня, во мне стал прорастать целый мир мыслей, стремясь выбиться на свет и
расцвести под лучами солнца.
Одно из первых впечатлений, пережитых мной, дает представление о
пробудившихся во мне чувствах.
Справа от дороги, ведущей из Сент-Мену в Илет, между двумя деревьями
высилось большое распятие. Следуя благочестивой привычке юности, я никогда не
проходил мимо лика Христа, не поклонившись ему, хотя этот мой порыв был
инстинктивным, а поклон машинальным; я и в этот раз снял шапку, но, вместо того
чтобы сразу снова надеть ее и идти дальше, остановился и застыл с обнаженной
головой перед святым ликом.
Я сделал так потому, что вспомнил слова г-на Жана Батиста: Иисус из-за
своей преданности человечеству был назван в порядке хронологии четвертым
мучеником.
Один из даров, полученных мной от природы - я сохранил его вплоть до
старости, - великолепная память.
Хотя, кроме Иисуса, все другие имена, названные г-ном Друэ, были мне
неизвестны, представляя собой лишь скопления букв, произносимых по-разному, и
ничего не пробуждали в моей памяти, я припомнил - правда, они были лишены для
меня смысла - три первых: Прометей, Гомер и Сократ. Кто были эти трое, чьи имена
пережили века, дойдя и до нас? Как сказал г-н Друэ, объяснение всему я найду в
словаре.
Зачем мне долго ждать, а не спросить об этом у того моего ученого и
любезного "попутчика", кого я держал под мышкой и кто в любой час дня и ночи
готов мне на все дать ответ?
По-прежнему держа шапку в руке, я перешел на другую сторону дороги и
присел на тыльной стороне кювета, напротив распятия; положив книгу на колени, я
раскрыл ее.
То, что я делал, было больше нежели обычная молитва, в этом жило какое-то
душевное поклонение, которое, как мне казалось, более угодно Богу, чем слова,
сказанные на любом из известных людям языков. Действительно, я сейчас попытаюсь
проникнуть в одну из тайн его неисчерпаемой доброты - в тайну Самопожертвования!
Я отыскал имя "Прометей".
Через час я прочел статьи о десяти или двенадцати людях, чьи имена назвал
г-н Друэ. Полной ясности в моем уме не возникло - до этого было еще далеко, но,
по крайней мере, полоска света прорезала для меня тьму прошлого, от сотворения
мира до наших дней и дуга огромной радуги перекинулась от одного горизонта к
другому.
Эти люди еще не представляли собой всей истории, но тем не менее они были
вехами, дающими возможность позднее познать ее. С этой минуты я в самом деле был
уверен, что постигну историю, ибо я хотел этого и, даже будучи совершено
неопытным в жизни, уже ощущал, что хотеть - значит мочь.
Я встал с края кювета, где сидел, вложив в сокровищницу своих знаний
четырнадцать имен, еще утром неведомых мне; они, подобно новым звездам, засияли
на небе, озаряя мою ночь.
Я подошел к распятию; мне показалось, что в этом лице, созданном волшебной
кистью Леонардо да Винчи, но грубо скопированном каким-то безвестным художником,
робким, как я, что в этом исхудалом теле с оцепеневшими от боли мускулами я всетаки
нахожу небесное спокойствие Спасителя мира, Искупителя человечества; мне
казалось, что эти губы, разверстые последним вздохом агонии, остаются открытыми,
чтобы во веки веков повторять не только отдельным людям, но и целым народам
слово "Надежда", и что кровавые капли, стекающие по его челу из-под тернового
венца, были символической росой, которая на протяжении столетий орошала землю
Франции, где, по словам г-на Жана Батиста, со дня на день должна была расцвести
свобода.
Я перешел дорогу и поцеловал ступни распятого, прошептав:
- Кланяюсь тебе, царь Самопожертвования!
Я пошел дальше: перемена, произошедшая в моем уме, казалось,
распространилась на всю природу. Не в первый раз я вглядывался в природу, но
впервые по-настоящему ее увидел.
В нашей центральной Франции мало найдется пейзажей, столь же прекрасных,
как тот, что открывается взгляду, когда подходишь к Аргоннскому лесу. Спуск в
долину волшебно-красив; дорога внезапно и совершенно неожиданно ныряет вниз, и
кажется, будто ты паришь над океаном зелени.
На несколько минут я остановился, хотя десятки раз проходил здесь не
задерживаясь.
Стоя на вершине дороги, я увидел двух путников: следуя за едущей шагом
почтовой каретой, они пешком поднимались по крутому склону. Я смотрел, как они
приближаются ко мне в последних лучах заходящего солнца, отбрасывающего на
дорогу широкую красноватую полосу.
Почему я упорно, пристально вглядывался в них, особенно в того, кто был
меньше ростом? Было ли это предчувствие? Или в том состоянии приподнятости,
охватившей меня, все приобретало значительность, которой не могло иметь вчера и,
наверное, не будет иметь завтра?
На вид путнику было лет пятьдесят пять; он был, как я уже сказал, среднего
роста, ловкий, стремительный, жилистый; у него было подвижное, умное лицо,
взгляд, полный огня; у него был тот мягкий цвет лица, что на лицах солдат
оставляет пребывание в разных климатических условиях; на лбу проходил шрам от
сабельного удара; его костюм, не мундир, имел тот особый покрой, что свойствен
лишь военным: их даже в штатском не спутаешь с простыми смертными.
Его спутник - он был моложе, выше ростом и крепче - тоже явно принадлежал
к армии; но сразу бросалась в глаза разница в их служебном положении.
Поскольку подъем они преодолели быстрее кареты, то остановились на верху
склона в нескольких шагах от меня и обернулись, но не для того, чтобы
полюбоваться пейзажем, а чтобы продолжить свой разговор и прибавить к словам -
говорил тот, что был ниже ростом, - наглядные доказательства.
- Я не отказываюсь от своего утверждения, мой дорогой Тевено, - сказал он.
- Если когда-нибудь враг вторгнется во Францию через Монмеди и Верден, встречать
его надо будет здесь. Имея двадцать тысяч солдат, я берусь остановить тут
продвижение восьмидесяти тысяч противника: Аргоннский лес - это Фермопилы
Франции.
- Это возможно, если предположить, генерал, - ответил тот, кто, вероятно,
был его адъютантом, - что две или три дороги, проходящие через лес, защищать
столь же легко, как и эту. Очевидно, под перекрестным огнем двух батарей по
шесть орудий в каждой этот проход станет неприступным.
- Через лес проходят лишь две дороги: та, которой мы двигались, ее
называют илетской - по деревушке, что мы проезжали, - и дорога на Гранпре,
прорезающая две трети леса. Обе идут из Вердена.
- Но я считал, что есть и третья.
- Какая же?
- Дорога на Шен-Попюлё.
- Я думаю, она не проходит через лес, а лишь огибает его. Впрочем, давайте
спросим у форейтора.
Человек, названный генералом, обратился с вопросом к форейтору.
Но тот, покачав головой, ответил:
- Это не моя дорога. Я знаю только свою. Спросите меня, сколько на дороге
из Сент-Мену в Клермон, а из Клермона в Сент-Мену деревьев, столбов, мостовых
камней, я вам скажу, ведь за четверть века не прошло дня, чтобы я не проехал ее
туда и обратно. А от остального увольте; обратитесь к тому, кто сведущ больше
меня. Но подождите-ка, - прибавил он, указывая на меня, - если вы хотите
получить надежные сведения, то вон племянник папаши Дешарма, он вам все
расскажет, лес он знает так же, как я свою дорогу. Эй, Рене, милый мой, подойдика
к господам, они хотят тебя кое о чем спросить.
Я подошел, зажав картуз в руке; звание и сама внешность путника внушали
уважение.
- Друг мой, - сказал генерал, поняв, что я жду, когда он ко мне обратится,
- мы хотели узнать, откуда начинается дорога на Шен-Попюлё, проходит ли она
через лес или только огибает его.
- Она идет из Стене, сударь, огибает лес и заканчивается в Вонке, на
берегу реки Эна.
- А та, что в Гранпре, она тоже пересекает реку?
- Реку Эр, сударь; она протекает через Клермон и Варенн, а в Сенюке
впадает в Эну.
- Вот видите, Тевено. Однако, насколько я помню, Шен-Попюлё представляет
собой довольно узкое ущелье, и остаюсь при своем мнении.
- Если господа закончили и
...Закладка в соц.сетях
