Жанр: Классика
Волонтёр девяносто второго года
...ого леса г-на де Дампьера, который ехал верхом на низкорослом коне.
Узнав меня, он повернул в мою сторону, пытаясь пробраться сквозь ряды
национальных гвардейцев, живыми изгородями стоявших по обе стороны королевских
экипажей. Именно меня он и попробовал оттолкнуть, так как не рассчитывал
встретить мое противодействие.
- Простите, господин граф, но сюда нельзя, - сказал я.
- Почему же? - спросил он.
- Отдан приказ никого не допускать к карете короля.
- Кто же его отдал?
- Наш командир, господин Друэ.
- Революционер!
- Возможно, господин граф; он наш командир, и мы должны подчиняться ему.
- Но разве запрещено провозглашать "Да здравствует король! "?
- Нет, господин граф, ведь все мы роялисты. Господин де Дампьер, сняв
шляпу, высоко поднял руку, привстал на стременах и громко крикнул:
- Да здравствует король!
Король высунул голову из окошка и кивнул ему, без всякого выражения
радости или благодарности на лице.
Господин де Дампьер с трудом выбрался из толпы, заставляя своего коня
пятиться задом. До сих пор он стоит у меня перед глазами, словно я видел его
вчера: на нем был мундир с обшитыми золотой тесьмой лацканами и отворотами и
серые панталоны, высокие сапоги из мягкой нелакированной кожи, белый жилет и
расшитая золотом треуголка; за спиной у него висело короткое одноствольное
ружье. Я потерял его из виду, но мне показалось, будто он направился в сторону
Водопойной улицы.
Тем временем мэр и члены муниципального совета вышли встречать королевскую
семью к мосту через Эну, расположенному у Деревянных ворот. Тут муниципальный
служащий взял слово и произнес перед королем целую речь о тех тревогах, что
породило во Франции его бегство. Людовик XVI удовольствовался тем, что с угрюмым
видом ответил:
- В мои намерения никогда не входило покидать мое королевство. Скопление
народа было столь велико, что нам потребовалось более получаса, чтобы
продвинуться вперед шагов на пятьсот. В половине двенадцатого король поднялся по
ступеням в ратушу. Платье его было покрыто пылью; лицо сильно осунулось.
Королева, одетая в черное (в доме г-на Coca она сменила платье), держала
дофина за руку.
Людовик XVI и дети проголодались. Королева же, казалось, не испытывает
потребности в пище точно так же, как она не нуждается во сне.
Стараниями муниципального совета был приготовлен завтрак; но, поскольку с
его сервировкой задерживались, жандарм Лапуэнт набрал в свою шляпу вишен и
принес их принцессе Марии Терезе.
Королевское семейство очень нуждалось в отдыхе. Мэр г-н Дюпюи де Даммартен
гостеприимно предложил ему свой дом; приглашение было принято.
Правда, г-н Дюпюи де Даммартен посоветовал королю, что будет лучше, если
он, королева и дофин покажутся народу. Король не стал возражать и первым подошел
к окну; потом появилась и королева, державшая на руках дофина. Единственное окно
ратуши, выходившее на балкон, оказалось слишком узким, чтобы в нем могли
одновременно предстать король и королева.
После этого муниципальный служащий объявил народу, что его величество,
сильно устав, намерен оказать жителям Сент-Мену честь и заночевать в стенах их
города.
Экипажи уже поставили в каретные сараи (новость об остановке на сутки для
нас, отшагавших под палящим солнцем восемь льё, была не менее приятна, чем для
королевской семьи), когда национальные гвардейцы из близлежащих городов и
деревень - они заполняли постоялые дворы и кабаре - сбежались на площадь, кляня
аристократов и предателей и вопя во все горло, что семейство короля находится
слишком близко от границы, чтобы позволить ему отдыхать. Учитывая это, они
потребовали незамедлительного отъезда короля и его семьи.
Король осведомился о причине этого шума и, выяснив ее, сказал с присущей
ему невозмутимостью:
- Ну что ж, хорошо! Едем!
Королева снова вышла на балкон, держа за руку сына; она показала дофину
национальную гвардию и вполголоса произнесла несколько слов. Один житель СентМену,
стоявший на балконе соседнего дома, уверял меня, будто слышал, как
королева сказала:
- Посмотри на этих голубых уродов! Это они хотят, чтобы мы ехали.
Вряд ли надо напоминать, что национальная гвардия носила голубые мундиры.
Когда королевское семейство проходило через залу ратуши - в нее выходило
окошко двери часовни, где городские заключенные слушали мессу, - королева,
заметив их, раздала пять луидоров, король - десять.
В два часа экипажи снова двинулись в путь, на Шалон. С той минуты, когда
Людовика XVI опознали, он занял в карете лучшее место. Господа де Мальден, де
Мустье и де Валори располагались на козлах кучера, и их даже не думали
связывать, как это утверждается в отдельных свидетельствах.
Приезд короля в Сент-Мену и отъезд его из города не вызвали ни единого
приветствия, кроме возгласа г-на де Дампьера, о чем мы уже знаем. Слышались лишь
крики "Да здравствует нация! Да здравствуют патриоты! ".
Мы приступим сейчас к рассказу о событии, которое истолковывалось
историками совершенно по-разному. Я повествую о нем как свидетель, видевший все
собственными глазами, и поэтому могу утверждать, что в моих воспоминаниях
содержится истинная правда.
Граф де Ан приехал в Сент-Мену часов в девять или десять утра; его привел
в отчаяние арест короля. Многие слышали, как он повторял:
- Король арестован! Мы все погибли! Но король узнает, что еще остались
преданные ему люди.
Я уже писал, что после разговора со мной граф направился в сторону
Водопойной улицы. Когда там проехала королевская берлина, он, словно часовой,
взял на караул перед августейшими пленниками. Король заметил его, указал на него
королеве и тоже приветствовал графа.
После этого г-н де Дампьер пустил коня в галоп и исчез в Водопойной улице;
окружными путями он обогнал экипажи, встал на площади Променад, поджидая там
кареты точно так же, как на углу Водопойной улицы, и снова взял на караул.
Король приветствовал его в третий раз.
И тут ему - он пустил коня через толпу с противоположной от меня стороны -
удалось подъехать к карете. В это время лошади, идя шагом, тащили ее вверх через
предместье Флёрьон.
- Государь, перед вами ваш преданнейший слуга, - обратился он к королю. -
Меня зовут Дю Валь де Дампьер, граф де Ан; я женат на мадемуазель де Сегюр,
родственнице министра, носящего эту фамилию, и племяннице господина д'Аллонвиля.
- Все эти фамилии мне известны, граф, - ответил король, - и я тронут
проявлением вашей преданности.
Этот разговор вполголоса у двери кареты, после того как граф
демонстративно оказывался на пути короля и отдавал ему воинские почести, означал
по сути вызов толпе, что везла обратно в Париж желавшего бежать короля. Однако,
если бы король ласково отказался от беседы с графом, г-н де Дампьер еще мог бы
удалиться и скрыться.
Начало кортежа достигло границы города и приблизилось к спуску на
Даммартен-ла-Планшетт.
При выезде из города г-н де Дампьер появился снова; он ехал вдоль дороги,
держась по ту сторону кювета, за деревьями. Он старался не отставать от
королевской кареты, беспрестанно подавая семейству короля какие-то знаки. Это,
как легко догадаться, возбудило подозрения охраны; все сочли, что в разговоре у
дверцы кареты речь шла о плане похищения короля; берлину окружили более плотным
кольцом, а по шеренгам национальных гвардейцев передали приказ: "Смотри в оба! "
Тогда г-н де Дампьер опять попытался приблизиться к карете короля; на этот
раз его встретил не только ропот недовольства, но и прямая угроза: на него были
нацелены ружья, чтобы не дать ему продвинуться вперед. Эта столь дерзкая
настойчивость графа вывела из себя самых спокойных гвардейцев. Поняв, что усилия
его бесполезны, г-н де Дампьер решил напоследок бросить им вызов.
Проехав две трети склона, в месте, именуемом Гревьер, г-н де Дампьер снова
воскликнул "Да здравствует король! " и выстрелил в воздух из ружья; потом, дав
шпоры коню, он ускакал.
В полукилометре от дороги находился лес; все подумали, что там устроили
засаду войска и выстрел служит для них сигналом.
Пять-шесть всадников бросились в погоню за г-ном де Дампьером. Почти
одновременно раздалось несколько выстрелов, но пули не задели г-на де Дампьера:
он быстро несся вперед, в знак своего торжества размахивая ружьем.
Вместе с другими я побежал вперед за графом, но не для того, чтобы
преследовать г-на де Дампьера, - слава Богу, мне и в голову не могла прийти
подобная мысль! - а наоборот, чтобы помочь ему, если в том возникнет надобность.
Господин де Дампьер проскакал уже шагов пятьсот, когда его лошадь,
перепрыгнув через канаву, споткнулась. Однако с помощью поводьев и шпор он не
дал ей упасть и галопом поскакал дальше. Ружье он выронил в канаву.
В эту секунду раздался одиночный выстрел... Стрелял крестьянин, сидевший
верхом на гусарской лошади, которую он захватил вчера. Было заметно, что г-н де
Дампьер ранен; он откинулся на круп коня, взвившегося на дыбы.
А через мгновение у маленького моста Святой Екатерины, на берегу канавы,
вода которой текла под этим мостом, с быстротой молнии разыгралась чудовищная
сцена (я сам наблюдал ее во всех подробностях, не будучи в состоянии ее
предотвратить).
Выстреливший крестьянин - с ним было человек сорок - подъехал к графу де
Ан, нанес ему удар саблей, выбив его из седла.
Потом я больше ничего не мог разглядеть и расслышал лишь десятка два
выстрелов. Заметив облако дыма, я бросился к этому месту: г-на де Дампьера
расстреляли в упор.
Я подоспел слишком поздно; даже если бы я прибежал раньше, то успел бы
только погибнуть вместе с ним, но не спасти его. Тело графа было изрешечено
пулями и исколото штыками; лицо - по нему били ногами - нельзя было узнать; часы
в карманчике жилета расплющила пуля.
Больше здесь делать было нечего; взяв свое ружье на плечо, я со слезами на
глазах побрел напрямик через поля, обливаясь потом, и присоединился к своей
шеренге.
Королевская берлина уныло продолжала свой путь по тридцатиградусной жаре,
по дороге, которая, словно прочерченная мелом линия, пересекает печальную часть
Франции, называемую Сухой Шампанью.
* XXXV. ИСПРАВЛЕНИЯ
Теперь, по-моему, недостаточно рассказывать о том, что я видел; как
очевидцу, мне необходимо исправлять историю и опровергать историков.
Убийство г-на де Дампьера - по моему мнению, оно имело большое значение
как начальная точка кровопролития и как проявление настроения людей в провинции
- искажалось всеми историками. На сей раз мы не станем уличать г-на Тьера: об
этом убийстве он даже не упоминает.
О нем говорит г-н Бертран де Мольвиль, но, как всегда, для того, чтобы
исказить факты, обвиняя во всем несогласную с ним сторону. Господин Бертран де
Мольвиль пишет следующее:
"Шевалье де Дампьер, безоружный, случайно оказался на шалонской дороге. Он
хотел своим присутствием выразить королю чувства преданности и скорби; это
желание, столь естественное и столь трогательное, стоило ему жизни".
Вы сами видите, что ошибки встречаются здесь в каждой строчке.
Шевалье де Дампьер, прежде всего, не был шевалье де Дампьером; его звали
г-н Дю Валь де Дампьер, граф де Ан. На шалонской дороге он находился не
случайно, ибо уже в девять утра приехал в Сент-Мену, чтобы приветствовать
короля, когда тот будет проезжать через город. Он был в Сент-Мену не случайно,
поскольку ждал короля и на углу Водопойной улицы, и на площади Променад, и на
спуске в Даммартен-ла-Планшетт.
Изъявить свою преданность г-н де Дампьер желал не только своим
присутствием, ибо провозглашал "Да здравствует король! " и дважды оказывал
Людовику XVI воинские почести после того, как имел с ним разговор.
Он не был безоружным, потому что, кроме ружья - из него он выстрелил в
воздух, а после уронил его в канаву, когда конь споткнулся, - в седельных
кобурах нашли пистолеты.
Послушайте теперь г-на де Лакретеля. Его рассказ гораздо суровее обвиняет
либералов.
"Этот благородный дворянин, будучи не в состоянии совладать с неодолимым
желанием доказать королю, что осталось еще несколько преданных ему французов, -
пишет г-н де Лакретель, - был изрешечен пулями в ту минуту, когда испрашивал
милости поцеловать королю руку. Его кровь обрызгала карету".
Может быть, мизансцена и хороша, но в действительности все происходило
иначе. Господин Дю Валь де Дампьер был убит почти в трехстах шагах от
королевской кареты.
Вы, должно быть, полагаете, что нельзя дальше отдалиться от правды, чем
это делает г-н де Лакретель? И ошибетесь. Есть еще аббат Жоржель, в своем роде
второй отец Лорике. У него мы находим не просто ошибку, а чистую ложь.
Во-первых, у аббата Жоржеля, даже не давшего себе труда бросить взгляд на
карту Франции, г-на де Дампьера убивают в самом Варение.
Во-вторых, убийство происходит на глазах депутатов Национального собрания,
никогда не заезжавших дальше Пор-а-Бенсона, что лежит в двадцати льё от Варенна.
Поэтому невозмутимость, которую сохраняют депутаты при виде подобного зрелища,
приводит почтенного аббата к многозначительным политико-философическим
рассуждениям.
"Вот до какой степени унижения заставили склониться головы августейших
особ! - восклицает он. - На глазах Людовика XVI граф де Дампьер был заколот
кинжалом в ту секунду, когда он с глазами, полными слез, подходил к королю. Тело
достойного офицера бросили под копыта лошадей, но Барнав, не чувствуя ни
малейшего волнения, велел кортежу двигаться дальше, свалив вину за это несчастье
на неосторожность графа, который, вопреки запрету, упорно стремился прорваться
сквозь охрану, чтобы приблизиться к карете короля, - воистину жестокая душа
этого Барнава никогда не изменяет себе! "
Скоро, когда Барнав встретится с королем, мы увидим, какие доказательства
"жестокости" своей души явит молодой трибун.
Впрочем, даже Мишле, выдающийся человек и основательный историк, впадает в
ошибку. Вот его рассказ, как всегда яркий, вдохновенный, живой, но в главном не
соответствующий истине:
"При возвращении из Варенна был убит один человек, кавалер ордена Святого
Людовика; он, словно святой Георгий, оседлав коня, отважно гарцевал у дверцы
кареты посреди пеших гвардейцев и, отдавая почести королю, опровергал приговор,
вынесенный королю народом. Королевский адъютант был вынужден просить его
удалиться; но было слишком поздно! Этот человек попытался выбраться из толпы,
сдерживая шаг своего коня; потом, видя, что окружен со всех сторон, пришпорил
коня и поскакал напрямик через поле. В него стали стрелять; он ответил тем же.
Залп из сорока ружей сразил его. На несколько минут он исчез из виду, окруженный
группой людей; они отрезали ему голову. Эту окровавленную голову бесчеловечно
поднесли к дверце кареты; с большим трудом удалось добиться, чтобы эти дикари
несли сей ужасный "предмет" вдали от кареты".
Я уже говорил и повторяю снова, что был свидетелем этой сцены, поэтому
смею утверждать, что голову г-ну де Дампьеру не отрезали; но, поскольку мнения
одного человека недостаточно, чтобы опровергнуть свидетельства трех или четырех
историков, приведу следующую выписку из "Истории города Сент-Мену" г-на Бюирета,
одного из моих старых друзей, тоже, как и я, свидетеля убийства г-на де
Дампьера; он раньше и, вероятно, лучше меня его описал. Вот выписка из его
книги:
"Господин граф де Дампьер-сын, совсем юный во время того зловещего события
(сегодня он кавалерийский офицер, начальник охраны Месье, графа д'Артуа [Как
видим, г-н Бюирет писал свою историю в первый период Реставрации. (Примеч.
автора)]), в апреле 1821 года добился от властей разрешения произвести на
кладбище Шод-Фонтен эксгумацию тела отца, чтобы захоронить его останки в деревне
Ан, в родовом склепе.
Эксгумация состоялась 6 октября в шесть часов утра в присутствии г-на де
Дампьера, приходского кюре г-на Тьерри, врача г-на Буко, мэра коммуны г-на Буйе,
а также г-д Бюро, Гужона, Соке и Матьё; в прошлом эти четверо служили у г-на де
Дампьера, а в 1791 году присутствовали на его похоронах.
Место захоронения г-на де Дампьера было указано ими, а также многими
бывшими жителями деревни; при вскрытии могилы был обнаружен дубовый гроб, тот, о
котором сообщали четверо вышеуказанных свидетелей; в гробу находился скелет;
осматривая его, врач обнаружил на нем следы многочисленных переломов костей,
вызванных выстрелами; эти переломы отчетливо просматривались на теменной кости,
на затылке, на челюсти, на грудной кости и на лопатках; были также обнаружены
кусочки меди, вонзившиеся в бедро; никто не сомневался, что эти осколки металла
- остатки часов, разбитых на теле г-на де Дампьера при его убийстве.
Когда сын убедился, что этот скелет и есть останки его отца, он велел
переложить их в новый гроб, сделанный из тополя; гроб поставили в церкви, а
наутро вынесли и доставили в Ан, где захоронили в склепе церкви этого селения".
Если бы голову отрезали, ее не было бы на скелете, и, разумеется, врач,
обнаруживший костные переломы, констатировал бы отсутствие головы. Если даже
предположить, что голову потом приставили к скелету, то врач, по крайней мере,
установил бы рассечение позвонков.
Кстати, еще одна не менее примечательная деталь (о ней свидетельствует
первый протокол погребения) состоит в том, что убийцы г-на де Дампьера,
вернувшись в деревню Даммартен-ла-Планшетт, чуть было не перерезали друг другу
глотки, споря, кому достанутся лошадь и оружие, но оставили на трупе пятьдесят
луидоров, лежавших в кобуре графа, и золотую цепочку от часов. Сами часы разбила
пуля.
Наконец, вот еще один факт, гораздо более доказательный. Поняв, что г-н де
Дампьер мертв, я взял ружье на плечо и снова присоединился к своей шеренге,
охранявшей королевскую карету. Но возле убитого я оставил моего друга Бюирета,
прибежавшего сюда, как и я, с намерением спасти графа, если это будет возможно.
Он помогал нести труп и в своей "Истории города Сент-Мену" пишет:
"Тело графа было изрешечено пулями и штыковыми ранами; лицо, еще залитое
почерневшей от пороха кровью и изуродованное следами варварства его палачей,
стало неузнаваемым; часы были разбиты".
Итак, если лицо было в том жалком состоянии, о каком говорит г-н Бюирет,
значит, голова оставалась на месте и ее не подносили на пике к дверце
королевской берлины.
Проводилось расследование этого убийства. Задержали того крестьянина, что
сделал выстрел, сразивший г-на де Дампьера. Он выдал тех, кто приканчивал графа:
это были люди из Пасавана, Ана, Сом-Йевра, Бро-Сент-Койера и самого Сен-Мену -
все настоящее отребье. Но Национальное собрание издало впоследствии декрет об
амнистии всем лицам, что могли оказаться виновными в каком-либо преступлении или
правонарушении, имеющих отношение к бегству короля, и убийцы г-на де Дампьера
избежали преследований.
К тому же, чтобы дать оценку каким-либо действиям, надо перенестись в ту
среду, где они совершались. В то время существовало - хотя облик республиканской
Франции окончательно еще не обрисовался - ужасное недовольство королем, и
особенно королевой. Вот, к примеру, исторический документ, скопированный мной с
оригинала; письмо это прислали гражданки города Тонненса муниципальным служащим
Варенна:
"27 июня второго года свободы.
Господа, позвольте гражданкам-патриоткам, имеющим честь состоять членами
Общества друзей Конституции города Тонненса, прийти и просить Вас выразить наше
восхищение, нашу благодарность и нашу признательность отважным гражданам,
которые, задержав короля, помешали потокам крови затопить страну; всегда, когда
будут произноситься их имена, мы будем слушать их с умилением, ведь этим
гражданам обязаны мы жизнью наших детей, мужей, друзей, братьев; благодаря им
отсрочена та минута, когда их руки могли бы потребоваться для защиты свободы, а
минута эта была совсем близка! Однако от имени моих согражданок осмеливаюсь
сказать, что мы сами вложим оружие в руки своим близким, что мы не без муки, но
без слабости, проводим их в поход на защиту наших прав, на спасение родины и
свободы, ибо лучше умереть, чем жить рабами.
С уважением, гражданки-члены Общества друзей Конституции города Тонненса:
Дезире Бессон, Маргериш Жамег, Жанна Монтейль де Пар, Анна Паре, Баррир,
урожденная Фурганье, М. Бессе-деро, дю Куит, Анн Жюли Кастера, Софи Бодон,
Катрин Фурнье, Элизабет Арто, Луиза Лею, Марта Дюпон, Жуан, урожденная Дельрю,
Розали Пейр, Роз Мару а, Мари Кузен, Сесиль Реан, Софи Медж, вдова Эспанак, Мари
Медж, Роз Моте, Мари Рандон, Фанни Арто, Клер Вине".
Как видим, они единодушны в своих чувствах. Когда революцию принимают
женщины, она становится делом нешуточным.
Наверное, читатели сочтут, что я слишком долго задерживаюсь на отдельных
деталях; но я раз и навсегда отвечу им следующее: история составляет часть
нравственных богатств страны, так же как деньги составляют часть ее материальных
богатств. Следовательно, мы полагаем, что нельзя позволять историкам искажать
историю, а фальшивомонетчикам - подделывать деньги. В создании лживой истории,
как и в изготовлении поддельных денег, надо различать виновных и невиновных. К
виновным относятся те, кто умышленно извращает историю; к невиновным принадлежат
те, кто берет фальшивые деньги или приемлет лживую, насквозь поддельную историю,
а также те, кто, считая эту историю правдивой и повторяя ее, лгут неведомо для
себя, иногда даже вопреки собственным убеждениям.
Поэтому каждый раз, когда мне доведется столкнуться с исторической
ошибкой, а я смогу сказать: "Я это видел! " - да будет позволено мне указать на
нее и привести ряд доказательств, необходимых, с моей точки зрения, для того,
чтобы опровергнуть эту ошибку.
Теперь, высказав мое кредо, я продолжу свой рассказ с того места, где
прервал его.
* XXXVI. STERNUM STET UT AMOR
Дорога из Сент-Мену в Шалон долгая. Девять бесконечных льё по белым как
мел равнинам, под раскаленным небом, под слепящими отблесками солнца на стволах
ружей и лезвиях кос.
Королевская семья, изнуренная, измученная, сломленная усталостью, прибыла
в Шалон в десять часов вечера.
Половина из тех, кто вместе с нами вышел из Варенна, осталась лежать на
обочинах дороги, не в силах идти дальше. Но все-таки эскорт, пришедший в Шалон,
был не меньше того, что отправился из Сент-Мену. Он пополнялся национальными
гвардейцами из деревень, разбросанных на четыре льё по обеим сторонам дороги.
Местные власти во главе с мэром ждали пленников у ворот Дофины. У меня
невольно вырвалось слово "пленники": королевская семья действительно попала в
плен. Какое странное совпадение! Эти ворота представляли собой триумфальную
арку, воздвигнутую в честь г-жи дофины - по случаю первого приезда Марии
Антуанетты во Францию. На арке еще сохранилась надпись: "Sternum stet ut amor"
("Да пребудет она вечно, как наша любовь").
Триумфальная арка стояла прочно, но любовь была сильно поколеблена.
И все-таки в Шалоне настроение людей изменилось. Патриотическая суровость
смягчилась; древний город - на равнинах вокруг него закатилась звезда Аттилы, -
который и теперь, за неимением прочей торговли, продает только шампанское, что
начали вырабатывать недавно, населяли дворяне, рантье, монархически настроенные
буржуа. Для этого провинциального аристократического мирка видеть несчастного
короля в подобном положении было безутешным горем.
Все знали, что короля везут обратно в Париж: ему приготовили роскошный
ужин.
Как и в Варение, король и королева пригласили на ужин гостей, и их
представляли королевской чете; местные дамы явились с огромными букетами,
засыпав королеву цветами.
Решили, что в путь двинутся завтра, хорошо отдохнув, ведь их так славно
приняли в Шалоне.
Хорошо отдохнуть означало выслушать мессу, отобедать - в те времена еще
обедали в полдень - и отправиться в дорогу, когда спадет дневная жара. Мессу
должен был служить г-н Шарлье, конституционный священник собора Богоматери в
Шалоне.
В десять часов король отправился на мессу вместе с королевой и всем
семейством; но, едва началась служба, послышался громкий шум. Это национальные
гвардейцы из Реймса требовали, чтобы король выехал немедленно. Любая задержка
казалась ловушкой этим людям: научившись не доверять королю, они уже не верили
никому. Несколько национальных гвардейцев, более ожесточенных, чем другие,
вломились в часовню, смяв стоявшую у двери охрану.
Королю и королеве посоветовали выйти на балкон. Они предстали перед
народом; но вид королевской четы не столько успокоил людей, сколько еще больше
усилил раздражение. Толпа громкими криками требовала отъезда короля; из каретных
сараев выкатили экипажи, из конюшен вывели лошадей и начали запрягать их.
Король опять вышел на балкон и произнес такие слова:
- Поскольку меня принуждают к этому, я поеду. Хотя это обещание
представляло собой протест, народ оно удовлетворило. Ровно в одиннадцать часов
королевское семейство снова село в карету, и мы двинулись дальше. Стояла
удушающая жара; мы шли в клубах меловой пыли - от нее першило в горле. Мне был
известен источник поблизости от дороги. Я пил из него, когда ходил на праздник
Федерации. Подойдя к карете, я почтительно спросил королеву:
- Ваше величество, не желаете ли свежей воды? Здесь рядом есть чудесный
источник.
- Благодарю вас, не хочу, - ответила королева.
- О нет, мама, я очень хочу пить! - воскликнул дофин.
- Тогда принесите воды не мне, а моим детям, - сказала королева. Госпожа
де Турзель протянула мне серебряный стакан.
- О сударь, принесите, пожалуйста, и для меня, - попросила мадам
Елизавета.
И она подала мне второй стакан.
Спустя шестьдесят лет я все еще вижу лицо этой ангельской женщины, все еще
слышу ее прелестный голос, делавший любую ее просьбу столь же неотразимой, как
приказ.
Я поставил ружье у дерева при дороге, сбегал к источнику и вернулся с
двумя стаканами так быстро, как только мог, чтобы вода не потеряла свежести.
Дофин разделил свой стакан воды с принцессой, своей сестрой. Мадам
Елизавета (она предложила свой королеве, но та отказалась) выпила воду до дна.
- О, какая вкусная вода! - воскликнул дофин. - Почему мы не пьем воду
всегда?
- Чтобы она казалась еще вкусн
...Закладка в соц.сетях
