Жанр: Классика
Олимпия клевская
...т во всех членах говорили о том, что
припадок позади.
И все же никто из четверых мужчин не смел сказать этой несчастной женщине
хотя бы одно только слово.
Один из них подошел к своему товарищу, тронул его за плечо.
- Сказать по правде, - шепнул он, - не годится нам оставлять бедную
женщину здесь.
- Это еще почему? - не понял тот.
- А ты погляди, да так смотри, чтоб незаметно было, куда ты смотришь.
И дулом своего мушкета он указал товарищу на окно, ведущее в сад.
Оттуда и в самом деле сквозь чахлые деревья садика и двух-трех соседних
садов была видна огороженная площадка, где конные драгуны и резервный отряд
вместе с офицерами ждали прибытия смертника.
Чтобы добраться туда, Баньеру с его конвоем надо было сделать большой
крюк.
К тому же шли они медленно.
Кое- какие зеваки, пока еще редкие из-за раннего часа и неведения, в
котором пребывал город, начинали забираться на стены, карабкаться на деревья и
заполнять улицы.
Драгун, которому его товарищ показал все это, почувствовал себя не в своей
тарелке.
- Ох, и верно! - прошептал он тихо. - Отсюда она услышит, бедняжка!
Попробуем ее увести.
- Или хоть окно закроем.
- Она все равно услышит.
Эти переговоры не вывели Олимпию из того состояния безмерной
подавленности, в которое она впала.
Ее рука машинально соскользнула на груду кружев, белья и тканей, выпавших
из сундука, на эти милые реликвии, как сказал латинский поэт, дорогие одежды
покойного, памятки прошлого, которое было любовью.
Вслед за рукой ожили ее глаза, теперь они тоже осмысленно смотрели вокруг.
И тут - как будто Баньеру, отсутствующему, уже ступившему на путь
вечности, захотелось послать жене весточку, - первым же предметом, на который
наткнулся ее взгляд, оказался тот самый камзол, в котором Баньер венчался в
маленькой церквушке Нотр- Дам-де-Лорет.
Вид этого камзола, сложенного, плотно стиснутого, заботливо упакованного
камеристкой, пропитанного ароматом шарфа или перчаток, которые соседствовали с
ним в сундуке, вызвал у Олимпии Клевской мучительный стон.
Увы! Она думала о том, что делает, не более, чем заботилась о жизни дочь
Иаира, когда пришла в себя на краю могилы; но она словно бы почувствовала
одновременно боль и наслаждение.
Болью было настоящее, наслаждением - воспоминание о былом.
Олимпия медленно развернула этот камзол, в котором, как ей казалось, она
должна найти Баньера. И тем не менее ткань подкладки при всей ее тонкости
царапала ей пальцы, а тяжесть камзола, каким бы он ни был легким, утомляла ее
измученные руки. Тем же неспешным, размеренным, почти автоматическим движением
она поднесла камзол к губам, спрятала лицо в его ткани и залилась слезами,
затряслась в таких мучительных рыданиях, что все в этой комнатке: цветы, мебель,
шторы - все вплоть до сердец четверых солдат задрожало и затрепетало.
Эти душераздирающие взрывы горя, потрясавшие такую совершенную красоту,
показались невыносимыми одному из драгунов: он вышел из комнаты, предпочитая
лучше подвергнуться наказанию, чем таким горестным впечатлениям.
Один из товарищей последовал его примеру. Олимпия ничего этого не
заметила.
- Видишь ли, - сказал первый второму, - я лучше соглашусь на тюрьму,
кандалы, на все что угодно, но не желаю быть там, когда вдруг грянет залп и дым
выстрелов коснется лица этой женщины.
И драгун присел на ступеньку лестницы, зажимая себе уши ладонями.
Олимпия продолжала рыдать, целуя свадебное одеяние Баньера.
Внезапно один из тех солдат, что устояли и наперекор ее слезам и рыданиям,
терзавшим их сердца, остались на своем посту, этот, как мы сказали, солдат,
желая придать ее скорбным мыслям иное направление, подошел к Олимпии и, не зная,
как бы ей сказать, чтобы она сама себя пожалела, произнес:
- Прошу прощения, сударыня, но вы что-то потеряли. И он, подняв
прямоугольный конверт, только что выпавший из кармана камзола, протянул его
Олимпии.
Холодное прикосновение бумаги, острый угол конверта, кольнувший ее ладонь,
заставили молодую женщину очнуться, и она взглянула на своего собеседника.
Машинально взяв конверт, она узнала в нем то самое послание г-на де Майи,
которое в день их бракосочетания ни он, ни она не захотели прочесть из
соображений деликатности и которое, оставшись в кармане свадебного наряда
Баньера, было вместе с этим нарядом брошено в сундук рукой камеристки.
Воспоминание о г-не де Майи не пробудило в Олимпии ни любви, ни ненависти,
ни гнева.
Ее сердце уже было мертво, оно опередило Баньера, которому только
предстояло умереть.
И тем не менее граф был причиной всей этой катастрофы, ведь это же он
написал майору то письмо, где давал свои суровые и неукоснительные предписания,
из-за которых бедному Баньеру было отказано во всякой отсрочке и милости.
Стало быть, этот невинный погибнет из-за г-на де Майи.
Олимпия машинально вскрыла конверт, лишь бы коснуться чего-то, что имело
касательство к Баньеру.
Конверт упал на пол. Письмо осталось в руках Олимпии, взгляд которой
остановился на следующих строках:
"Сударыня,
коль скоро Вы выходите замуж, я посылаю Вам свадебный подарок, и полагаю,
что не мог бы преподнести ничего драгоценнее, нежели свобода Вашего супруга.
Господин Баньер подписал обязательство о вступлении в мой драгунский полк:
его разыскивают, преследуют как дезертира и, если схватят, его разлучат с Вами,
ибо я, будучи в Вене, не смогу его защитить. Я отдал в высшей степени суровые
распоряжения относительно наказания моих солдат за преступления подобного рода,
да и королевские указы на сей счет не подлежат обсуждению.
Итак, Вы найдете в этом конверте разрешение на его отставку, помеченное
задним числом, то есть следующим днем после того, как он вышел из тюрьмы, то
есть тем самым днем, когда он бежал из казармы.
Посредством этой бумаги он избавляется от всяческих преследований и
беспрепятственно сможет принадлежать Вам. Если мне дано таким образом
поспособствовать Вашему счастью, каковое неизменно являлось пределом моих
желаний с тех пор, как я Вас узнал, я еще раз назову себя Вашим поистине
счастливым слугой.
Граф де Майи".
Олимпия вскочила на ноги, издав такой пронзительный вопль, что он заставил
прибежать даже тех драгунов, что уже покинули комнату.
В одной руке она держала письмо графа, в другой -бумагу, содержавшую такие
краткие строки:
"Разрешение на бессрочную отставку драгуна Баньера, завербованного
добровольца, выданное мною, командиром полка де Майи.
Лион, 28 марта 1729 года".
- Но если так, - кричала она, размахивая бумагой перед носом драгунов,
решивших, что она помешалась, - значит, он спасен!
- Спасен, вы говорите? Кто?
- Баньер, мой муж!
Драгуны переглядывались, пожимали плечами, глядя на радость этой бедняжки,
которую они считали сумасшедшей.
Она сообразила, что творится в их головах, и, в нетерпении спеша заставить
их понять, что произошло, воскликнула:
- Прочтите! Читайте же! Это отставка, его отставка! Полковник разрешил ему
уйти в отставку! Пропустите меня, пропустите!
Драгуны преградили ей дорогу.
- Да прочтите же вы! Читайте! - кричала Олимпия в отчаянии.
Богу было угодно, чтобы среди них нашелся один, умевший читать.
- Но это правда! - закричал он. - Все верно! Вот она, отставка бедного
парня, наш полковник ее подписал!
- Э, так скорее, скорее! - подняли крик остальные. - Идите, бедная
женщина! Идите!
- А ты, - раздался голос одного из них, - беги вперед, живо, давай!
- Ах, Боже мой! Ах, Боже мой! - кричала Олимпия, выбегая на бульвар вслед
за солдатом, который был уже далеко.
Но Баньер успел уйти еще куда дальше, у него ведь было преимущество в
четверть часа по сравнению с теми, кто бежал вдогонку.
Олимпия призывала на помощь Господа и всех ангелов его; она жаждала, чтобы
у славного драгуна, который несся впереди, выросли крылья, да он и сам мчался
как сумасшедший.
В конце концов она добежала до входа на огороженную площадку, взывая о
милости и размахивая над головой разрешением на отставку, подписанным г-ном де
Майи.
Она видела, как в ответ на ее крики драгуны, выстроенные в ряды, сами чтото
закричали, она промчалась между рядами, пробилась сквозь толпу, все время
махала рукой и продолжала кричать.
Внезапно, в тот самый миг, когда она заметила Баньера, отделенного от
всех, стоящего у стены, ужасный, смертельный взрыв потряс воздух, и тело того,
кого она только что видела сильным, гордо, крепко стоящим на ногах, зашаталось и
рухнуло на песок, наполовину скрытое облаками порохового дыма.
Крик Олимпии потонул в горестном вопле, вырвавшемся из сотен уст.
Она упала на руки Шанмеле; двадцать человек офицеров окружили ее, жалобно
вздыхая.
Холодная, онемевшая, внушающая страх, она протянула им бумагу, которая
секундой раньше спасла бы жизнь ее супругу.
Долгое мучительное содрогание прошло по рядам этого отряда; было видно,
что даже офицеры сгорбились под бременем невинно пролитой крови, которая теперь
огненными каплями стекала им на головы.
Казалось, что все забыли об убитом и смотрели только на его вдову.
Распростертый на земле, Баньер истекал кровью из пяти смертельных ран, все - в
грудь.
Шестая раздробила ему предплечье.
Пули не задели лица, в эти минуты агонии более благородного и прекрасного,
чем оно когда-либо было в самые блаженные часы его счастья.
Олимпия приблизилась, опустилась на колени, склонилась над этим трепещущим
телом и позвала Баньера по имени.
Умирающий открыл глаза, уже успевшие закрыться, узнал жену, и последняя
улыбка озарила его черты.
Он хотел было протянуть к Олимпии руку, но не смог оторвать ее от земли:
как мы уже сказали, предплечье у него было раздроблено пулей.
Олимпия прильнула устами к устам своего мужа, погрузила свой взгляд в
глаза умирающего и медленно впивала смерть в этом последнем лобзании.
Она слегка вскрикнула. В этот миг разорвалось ее сердце.
Тотчас силы оставили ее; голова отяжелела, и она, потеряв равновесие,
скатилась в лужу теплой ярко-алой крови, покидающей Баньера вместе с его жизнью,
и обвила руками тело того, кого она так любила.
И тут Баньер, которому Господь дал дожить, насладиться этим последним
объятием, оторвав свой взор от милосердных Небес и обратив его на благородное
создание, сраженное после него и все же умершее прежде, прошептал:
- О праведный Боже! Благодарю тебя! Значит, она не останется без меня ни в
этом мире, ни в том!
И он испустил дух.
Шанмеле преклонил колена на песке подле этих двух мучеников и более не
отходил от них до той минуты, пока они не упокоились вдвоем в одной могиле.
Для них он отслужил свою первую брачную мессу, и его первая заупокойная
месса тоже была для них.
* ЭПИЛОГ
Примерно в тот же час, когда в Лионе угасли Олимпия и Баньер, двери одного
из малых покоев Версаля таинственно приоткрылись и женщина, прекрасная,
взволнованная, накинув плащ, не вполне скрывающий ее сладострастную небрежность,
украдкой выскользнула из кабинета, который примыкал к спальне Людовика XV.
Казалось, она ищет кого-то глазами, но не может найти.
А между тем внизу лестницы стояли двое.
Один был герцог де Пекиньи, в этот день несущий караул по обязанности,
второй - герцог де Ришелье, в тот самый день занявший пост караульного по доброй
воле.
Второй, улыбаясь, удержал на месте первого, который, видимо, хотел найти
какой-нибудь уголок, более подходящий для беседы в пять утра, чем эта лестница.
- Да за каким чертом ты меня здесь удерживаешь, когда я хочу отойти
подальше? - спросил Пекиньи.
- Останься еще на минуту-другую.
- Чего ради?
- Потому что я хочу тебе кое-что показать.
- Хорошо, только объясни, что ты хочешь сказать.
- Смотри, - сказал Ришелье, указывая Пекиньи на ту даму, которая как раз
спускалась по лестнице.
- Госпожа де Майи в такую рань выходит из кабинета короля?! - вскричал
Пекиньи.
- Скажи лучше, что она выходит так поздно!
- То есть?
- Вне всякого сомнения, она туда вошла вчера вечером. Пекиньи снова
устремил взгляд на графиню, которая приближалась к ним с торжествующей улыбкой и
глазами, сиявшими любовью.
- Ах! - вырвалось у Пекиньи, ошеломленного этим видением, встречу с
которым соперник подстроил ему таким предательским образом.
- Ну как, графиня? - осведомился Ришелье, успев понять, что на сей раз
расспросы вполне уместны.
Дерзким жестом, достойным куртизанок древности, графиня распахнула плащ и
произнесла единственную фразу, которая обожгла огнем радости сердце Ришелье и
наполнила унынием душу Пекиньи:
- Ох, герцог, сделайте милость, посмотрите, как отделал меня этот
греховодник! ["Словом, г-жа де Майи вышла из покоев, где она находилась наедине
с королем, с весьма растрепанным и томным от любви видом, и, проходя мимо тех,
кто желал узнать, к чему привела эта ее выходка, сказала им лишь одно, но очень
выразительно: "Сделайте милость, посмотрите, как отделал меня этот греховодник!
""(Буа Журден, "Исторические, сатирические и занимательные записки", т. 2, с.
208.) (Примеч. автора.)]
Потом она с непередаваемой улыбкой скрылась из глаз.
- Что ж, в добрый час! - сказал Ришелье, обращаясь к Пекиньи. - Больше
никто не обвинит короля в том, что он дитя. Да здравствует Генрих Четвертый!
Затем, повернувшись на одной ноге, он добавил:
- Теперь, если ты хочешь уйти отсюда, отправимся вместе: мне здесь больше
нечего высматривать и выведывать, поскольку сейчас, как я предполагаю, тебе
известно столько же, сколько мне.
И он увлек соперника в водоворот своей насмешливой и циничной живости.
- Ах, черт возьми! - заметил Пекиньи. - Олимпия хорошо сделала, что не
довела приключение до конца и удалилась в провинцию к пастушкам и пастушкам, -
ее бы ждало поражение. Решительно, комедианткам не устоять против герцогинь!
Бедная Олимпия!
* К ЧИТАТЕЛЮ
Какую, право, удручающую повесть я вам только что рассказал? Она тем
прискорбнее, что порок в ней почти также печален, как и слезы.
Нельзя сказать, что я не колебался в тот миг, когда позволил Баньеру
умереть из-за его рокового пренебрежения к письму, забытому в кармане камзола,
но истина была такова, сама история запретила мне пощадить героя, и я лишь
повиновался ей.
Ибо то, что я поведал вам, именно история из жизни, и прочли вы сейчас
вовсе не роман; это бедное сердце, которое только что на ваших глазах перестало
биться, действительно билось, и эту окровавленную грудь, где пресеклось дыхание,
действительно изрешетили пулями.
Вы пытаетесь припомнить, истинная ли это история, но имя Баньера не
пробуждает у вас никаких воспоминаний. Да, эта жизнь, как и эта смерть, покрыта
мраком безвестности, в который по прихоти фантазии мне однажды вздумалось
бросить луч света.
Сомневаетесь? Ну, так пробегите глазами эту справку, которую я
позаимствовал у Лемазюрье, из его "Жизнеописания драматических артистов".
* БАНЬЕР
"Немногие дебюты вызывали у публики такое до странности полное единство
мнений, как выступление актера, о котором мы ведем речь. Приема, который он имел
у зрительного зала во время своей первой попытки, хватило бы, чтобы обескуражить
два десятка самых дерзких дебютантов; но Баньер был гасконец, а обитателям
счастливого края, омываемого Гаронной, не занимать ни дерзости, ни ума.
Рожденный в начале восемнадцатого века в Тулузе, в одном из лучших
семейств города, Баньер получил весьма хорошее воспитание. Предназначаемый к
деятельности священнослужителя, он провел несколько лет в лоне конгрегации
черного духовенства и великолепно преуспевал в учении. Особенно он был усерден в
занятиях, какие были важны для того удела, который ему предстояло принять по
воле своих родных, и успехи, которых он достигал, давали основания полагать, что
он наделен даром, обещающим ему кафедру проповедника. Между тем он отказался от
карьеры, начатой столь удачно, полагая, что адвокатура даст ему преимущества
более реальные, и сменил свою короткую накидку на адвокатскую мантию. Но
проносил он ее недолго. Уступив побуждению своего непостоянного характера, он
перестал находить нечто приятное для себя в занятиях юриспруденцией и всецело
предался геометрии, в которой также добился успеха.
После того как он бросил теологию ради юриспруденции, а последнюю променял
на геометрию, вероятно, можно было бы подумать, что он на ней остановился,
однако вышло иначе. Увлеченный воинственным пылом, столь естественным в молодом
человеке, он оставил расчеты и взялся за оружие, записавшись в драгунский полк,
где и прослужил некоторое время.
Гарнизонный досуг предоставил ему возможность шлифовать литературный слог;
он сочинил трагедию под названием "Смерть Юлия Цезаря ", которую смог поставить
в Тулузе, сам же сыграв в ней главную роль. Опровергнув, на свое счастье,
известную поговорку и все же став пророком в своем отечестве, он сорвал
аплодисменты и как автор пьесы, и как актер, что породило в нем желание
посвятить себя искусству драмы, а спор, в который он вступил с неким
профессиональным актером, претендовавшим на превосходство своего таланта по
сравнению со способностями Баньера, заставил того принять окончательное решение.
Никогда не принадлежа ни к какой провинциальной труппе, не имея иного
опыта, нежели тот, какой он мог получить, несколько раз сыграв в представлениях
для невзыскательной публики, он без колебаний решился выступить перед дворянами
королевских покоев. Обезоруженные его самонадеянностью, они выдали ему
разрешение на дебют, в результате чего он впервые предстал в четверг 9 июня 1729
года в роли Митридата.
Верный обычаям своих краев, он незадолго до поднятия занавеса велел
позвать суфлера и с той особой уверенностью, что отличает сынов Гаронны, заявил
ему: "Предупреждаю вас, сударь, что ваша помощь мне ни в малейшей степени не
нужна: я не сомневаюсь в своей памяти, так что прошу мне не суфлировать, даже
если я что-нибудь пропущу ".
Суфлер пообещал точно исполнить его желание, и занавес поднялся. Баньер не
забыл занятий, которым он предавался в ту пору, когда надеялся стяжать лавры
оратора; он подошел к краю сцены и, призвав на помощь всю свою риторику,
обратился к партеру с весьма хорошо составленной речью, где просил у зрителей
снисхождения, в котором нуждался, и еще ловко ввернул похвалу в адрес Барона,
который был для него образцом. Этот комплимент вызвал бурные рукоплескания и
настроил публику благоприятным образом. Но не успел дебютант продекламировать и
первых десяти стихов своей роли, как, полностью забыв о необходимом чувстве
меры, принялся вкладывать в свою декламацию, кроме чрезвычайной живости,
отличающей его земляков, еще столько запальчивости и яростного пыла, более чем
не гармонирующих с величием трагедии, что зрители, вместо того чтобы
растрогаться или затрепетать от ужаса, не могли удержаться от смеха и
прохохотали весь спектакль.
Баньер нисколько не растерялся и продолжал играть свою роль в той же
манере вплоть до последних строк, а закончив, без всякого смущения снова
обратился к публике с речью в таких выражениях: "Господа, сколь бы унизителен ни
был урок, полученный мной на первом спектакле, приглашаю вас прийти сюда в
субботу, чтобы посмотреть, сумею ли я извлечь из него пользу ".
Эти слова, полные дерзости и вместе с тем доверия, усилили хохот в зале,
но взрывы смеха были теперь заглушены аплодисментами, и, хотя нет сомнения, что
многие рукоплескали в насмешку, все же здесь было признание, что этот актер,
если и способен к самым невообразимым выходкам, то, во всяком случае, человек он
решительный и неглупый.
Слухи о том, что накануне произошло в Комеди Франсез, обо всех этих речах,
неистовой ярости и самонадеянности тулузского актера вскоре распространились по
Парижу. В самых разных слоях общества только и говорили, что о Баньере, и в
субботу одиннадцатого - в день, когда согласно обещанию он играл Агамемнона в
"Ифигении в Авлиде ", - был большой наплыв публики.
Те из зрителей, что видели его в четверг, и даже те, кому другие
рассказывали о его неумеренном неистовстве, приготовились смеяться над
дебютантом и позабавиться, по крайней мере, не меньше, чем на самом забавном
фарсе. И те и другие равно ошиблись. Баньер так хорошо усвоил урок, преподанный
ему публикой, что сумел полностью изменить манеру игры, упорядочив ее и введя в
пристойные рамки; вместо того чтобы вызывать взрывы смеха, он снискал
единодушные рукоплескания, причем самые суровые знатоки признавали, что он их
заслужил.
Он казался слишком молодым для того амплуа, в котором он дебютировал, да и
в самом деле двадцать семь или двадцать восемь лет, сколько было Баньеру в 1729
году, - возраст, когда трудно создать полную иллюзию правдоподобия в ролях
Митридата и Агамемнона; тем не менее в нем находили много привлекательных
свойств, и эти преимущества были по достоинству оценены. Он был высок, статен,
черноволос; у него были стройные ноги, гордая осанка и мужественное лицо. Что
касается характера этого актера, то в нем находили ум, проникновенность и
великолепный голос.
Затем он в высшей степени оригинально сыграл гасконского маркиза в
"Менехмах "и был награжден аплодисментами, так же как в ролях Пирра в "Андромахе
", Иодая в "Гофолии" и Цинны, кои послужили продолжением его дебютов.
До тех пор все для Баньера шло хорошо. В нем находили подлинное дарование,
и казалось вероятным, что он будет принят публикой. Но тут ужасное происшествие
оборвало его сценические выступления и его жизнь. Как мы уже говорили, он был
завербован в драгуны. Командир его полка проведал, что он подвизается в трагедии
в Париже, вместо того чтобы выполнять упражнения на гарнизонном плацу. Он велел
арестовать его и препроводить на суд военного трибунала, который приговорил его
к расстрелу. Многие, в особенности из числа французских актеров, хлопотали о его
помиловании. Но ничто не могло ни спасти его, ни смягчить суровость военных
законов, в ту пору предписывавших смертную казнь за дезертирство. А между тем
Баньер не был дезертиром, он покинул полк согласно разрешению на отпуск, срок
которого не истек, но бедняга имел несчастье где-то забыть этот документ и
заплатил жизнью за это".
Теперь вам известно, что создала история, и вы можете сравнить ее работу с
творением писателя.
История создала Баньера, я же - Олимпию.
Если я совершил ошибку, сотворив этот персонаж, которому предстояло
погубить нашего героя, то у меня есть хотя бы то оправдание, что здесь я имел
весьма почтенного предшественника, а именно Господа, создавшего из ребра Адама
женщину, которой суждено было погубить не только одного мужчину, но и
человечество.
Что касается г-жи де Майи, в отношении ее я ни на йоту не отступил от
истины. Навязанная Людовику XV г-ном де Флёри и Ришелье, она десять лет
царствовала в сердце короля, но не во Франции. Сказать по правде, это была
женщина с большими возможностями.
Одна из них - и она ее использовала - состояла в том, чтобы предложить
королю двух своих сестер. Да что я говорю? Трех своих сестер: г-жу де Лораге, гжу
де Вентимий и г-жу де Ла Турнель, ставшую г-жой де Шатору.
К несчастью для бедной г-жи де Майи, менее покладистая г-жа де Шатору не
захотела делиться с ней королевскими милостями и потребовала от монарха убрать
соперницу.
Впав в немилость, г-жа де Майи постепенно удалилась от света; подобно
Лавальер, она стала искать утешения в религии. Эта женщина, некогда столь
роскошно и изящно одетая, непрестанно предававшаяся удовольствиям и
наслаждениям, отныне привлекала, по словам летописца XVIII века, к себе внимание
лишь скромностью облика, добротой и смирением.
Так, однажды г-жа де Майи явилась на проповедь отца Рено, когда
проповедник уже поднялся на кафедру и начал говорить, и ей, чтобы пройти к
своему месту, пришлось, несмотря на все предосторожности, несколько побеспокоить
прихожан, вызвав тем самым их недовольство.
- Надо же, - сказал один из потревоженных ею, - сколько шума из-за одной
шлюхи!
- Если вы узнали ее, - отвечала г-жа де Майи, - молите Бога о ней!
Эти слова бывшей фаворитки были последними, которые сохранила для нас
история. Нам остается лишь поразиться глубине покаянного смирения этой женщины.
* КОММЕНТАРИИ
Сюжет романа Дюма "Олимпия Клевская" ("Olympe de Cleves") - история
трагической любви красавицы-актрисы и талантливого актера, беглого иезуитского
послушника, судьба которых оказывается самым тесным образом связана с интригами
при дворе юного короля Людовика XV. Почти все герои романа, включая и главных
героев, - исторические персонажи. Действие романа охватывает период с 1 мая 1727
г. до середины 1729 гг. Впервые он выходил фельетонами в газете "Век" ("Le
Siecle") с 16.10.1851 по 19.02.1852.
Первое книжное издание во Франции: Paris, A.Cadot, 1852, 9 v., 8 vo.
Перевод выполнен специально для настоящего Собрания сочинений по изданию: Paris,
Le Vasseur et C±. Сверка перевода проведена по образцовому изданию: Paris,
Gallimard, "Quarto", 2000, которое подготовлено Клодом Шоппом и включает никогда
ранее не печатавшуюся в книжном виде главу XLIX (она была переведена
Л.Токаревым). При подготовке комментариев были учтены примечания К.Шоппа и
использованы материалы, предоставленные Д.Харитоновичем и Ф.Рябовым. Это первое
издание романа на русском языке.
... "Увидеть Неаполь и умереть! " - Неаполь - крупнейший город Южной Италии;
находится на берегу Неаполитанского залива Тирренского моря; в древности
назывался Неаполис (гр. "Новый город"); был основан колонистами из Греции
неподалеку от другой греческой колонии Палеополиса (гр. "Старого города"), или
Пар-тенопеи, с которой впоследствии слился; в 290 г. до н.э. был завоеван
римлянами; в 1130 - 1860 гг. столица Королевства обеих Сицилии.
... Андалусец скажет: "Кто не повидал Севильи - не видел ничего". -
Андалусия - историческая область на юге Испании, включающая восемь провинций:
Альмерию, Гранаду, Кадис, Кордову, Малагу, Севилью, Уэльву, Хаэн; главный город
- Севилья; в период арабского завоевания название Андалусия распространялось на
всю мусульманскую Испанию ("аль-Андалус"); в ходе Реконкисты большая часть
Андалусии была отвоевана у мавро
...Закладка в соц.сетях
