Жанр: Классика
Олимпия клевская
...али. Но вашему
величеству стоит лишь немного поискать - не среди мужчин, этого не скажу, потому
что я и впрямь один из наименее нудных мужчин, но среди дам.
- О герцог! - пробормотал, краснея, король.
- Ах, государь, - продолжал Ришелье, - есть одна истина, с которой надо
согласиться: если для женщины мы милее женщин, то и они со своей стороны милее
для нас, чем мужчины.
- Вы так полагаете, герцог?
- А вы сами попробуйте, государь.
- Э, герцог! - воскликнул король в нетерпении, которое привело его
собеседника в восторг. - Вы все повторяете: "попробуйте, попробуйте". А как, повашему,
я мог бы попробовать? Будто это уж так легко - выбрать себе женщину,
взволновать ее?
- Прежде всего, государь, - отвечал Ришелье, - король, да еще с вашей
наружностью, никогда не волнует только одну женщину или, говоря точнее, он
волнует всех женщин. Я вам это говорю исходя из моего темперамента, но извольте
поверить, государь, что, будь я королем, все дамы моего двора были бы
взволнованы. Таковы королевские права. Я бы царствовал над женщинами так же, как
над мужчинами, причем над женщинами - в первую очередь. Но что делать? ... Ваше
величество упускает одну возможность за другой; у женщин ваше величество
вызывает робость, разжигая в них страсти, которые вы отказываетесь гасить.
Государь, ваш предок Генрих Четвертый был куда милосерднее.
- Он был милосердным сверх меры, герцог.
- А кто обижался на это?
- Народ.
- Государь, вспомните народные песни: вот где вы услышите истинное мнение
общества, а сверх того, как говорится, подлинный глас Божий.
- И что же?
- А то, что вы тогда сами поймете, кто народу милее: Вечный повеса или
Людовик Целомудренный.
Король глубоко вздохнул, повесил голову и явно углубился в размышления о
сравнительных достоинствах своего прапрадеда и прапрапрадеда.
В это время король и Ришелье вместе со своей свитой как раз приблизились к
главному пруду Севрского леса.
Слева от них из чащи легкой рысцой выехала всадница, сопровождаемая двумя
слугами.
При виде короля она остановилась и, не сходя с коня, приветствовала его
глубоким поклоном.
- Кто это там? И кланяется... - рассеянно полюбопытствовал Людовик XV,
привыкший к приветствиям и утомленный учтивыми церемониями.
- Да я толком и не знаю, - откликнулся Ришелье, вслед за своим господином
напуская на себя вид крайней рассеянности. - Но разве ваше величество не
заметили вон там, под деревьями, карету? На ней должен быть герб. Если ваше
величество позволит, я пошлю узнать...
- О, не стоит, - ответил король.
Но г- н де Ришелье успел подать знак сообразительному Раффе, и тот все
понял.
Он пустил свою лошадь в галоп, таким же галопом и возвратился, чтобы
шепнуть Ришелье на ухо то, что герцог и сам прекрасно знал.
- Государь, - доложил Ришелье, - это графиня де Майи.
У короля вырвалось невольное движение, смысл которого герцог поймал на
лету.
- Как я уже говорил, - продолжал герцог, притворяясь, будто он не придал
этой встрече ни малейшего значения, - вы, ваше величество, слишком много
печетесь о народе и слишком мало - о себе. Господин герцог Орлеанский, регент,
который посвящал вашему величеству столько забот, что бы там ни говорили об этом
все, да и я сам в первую очередь, - так вот, разве господин герцог не
злоупотреблял амурными интрижками? Однако, государь, поскольку он не обогащал
своих любовниц за счет казны, никто никогда его за них не упрекал. И потом, по
правде говоря, кто когда-либо мог знать, что делают короли, если они хотят,
чтобы о их занятиях никто не проведал?
- Ох, герцог, что до этого, то все всегда обо всем знают; господин де
Флёри часто твердил мне это.
- Э, государь, так вы до сих пор верите всему, что вам говорил господин де
Флёри, когда вы были ребенком? Но послушайте, каким бы учтивым человеком и
добрым пастырем не был господин де Флёри, не следует ли в делах любви полагаться
на вашу собственную мудрость, а не на его?
- Герцог!
- Итак, прошу прощения, государь, вот перед нами, к примеру, павильон. Не
правда ли?
- Да, верно.
- А вашему величеству, должно быть, никогда не случалось войти в этот
павильон, хотя он, между прочим, принадлежит вам.
- Ни разу здесь не бывал.
- Внутри очень чисто и даже обставлено не без изящества. Это одно из самых
приятных местечек для охотничьего отдыха. Охраняет этот павильон всего один
сторож - этому добряку больше семидесяти. Хотите пари, что он и не узнает вашего
величества?
- Это вполне возможно.
- А вот меня он прекрасно знает.
- К чему вы клоните, герцог? - с легкой дрожью спросил король.
- Хочу доказать, что народ никогда не узнает о поступках своего монарха,
если монарх не захочет, чтобы они стали известны, а уж если этот король удостоит
какого-нибудь друга вроде меня высокой чести, сделав поверенным своих тайн, то и
тем более. Вот, к примеру, сегодня...
Ришелье умолк на полуслове, пристально глядя на короля.
- Продолжайте, герцог, - произнес тот.
- Сегодня король мог бы назваться Франциском Первым, Генрихом Четвертым
или Людовиком Четырнадцатым.
- И что дальше?
- Он бы отправился прогуляться с Лотреком, Бельгардом или господином де
Сент-Эньяном.
- А потом?
- Потом король зашел бы в этот павильон, чтобы немного отдохнуть, и,
приметив хорошенькую, приятную женщину...
Король покраснел.
- Э, черт возьми, государь, - продолжал герцог, - да ведь вашему
величеству только что уже повстречалась такая женщина...
Лицо короля приобрело пурпурный оттенок.
- Ведь в конце концов, - не отставал Ришелье, - минуты не прошло, как
госпожа де Майи, не имевшая счастья быть узнанной вашим величеством, как раз
проезжала здесь.
- Она действительно проезжала, - подтвердил король, - но с какой бы стати...
- Я говорю, государь, что если бы вы кому-нибудь поручили уведомить эту
прекрасную даму, что его величеству угодно иметь с ней минутную беседу, и после
этого вдвоем посвятили бы четверть часа отдыху в павильоне, никому, кроме этих
стен и двух лиц, что в них заперлись, не стала бы известна ни малейшая
подробность этого приключения.
- Да полноте же! - вскричал король, весь трепеща.
- Как вам угодно, государь, но это так и делается.
- Герцог, вы с ума сошли, вы шутите.
- Напротив: никогда не был так серьезен. Разве речь идет не о счастье
моего короля?
- Ну, герцог, может, меня и плохо воспитали, но я никогда не видел, чтобы
король таким образом приставал к женщине.
- Если без поводов, тогда конечно, однако мне, напротив, сдается, что у
вашего величества есть для этого все мыслимые поводы.
- Чтобы приставать к госпоже де Майи? У меня? Ни единого!
- Ну да, как же! Вашему величеству угодно смеяться?
- И в мыслях не имел, клянусь вам.
- Я бы нашел тысячу поводов.
- Да вы счастливчик!
- Э, послушайте, государь, да вот вам, к примеру, один, готовый.
- Какой?
- Ваше величество вчера назначили господина де Майи послом в Вену?
- Несомненно!
- Ну вот! Что может быть естественнее, чем признательность со стороны его
супруги? Но, сказать по чести, ваше величество такой дикарь, что мы с вами при
одном виде женского платья пускаемся наутек, будто нам черт привиделся.
- Я вовсе не пустился наутек, герцог, у меня просто конь на месте не
устоял.
- Заглянем же в этот павильон, государь! Как выражаются балаганные шуты,
за поглядение денег не берут.
- Заглянем, - согласился король.
Сердце Ришелье подпрыгнуло от радости; он поспешил распорядиться, чтобы им
открыли. Лошади остались за оградой, и Раффе быстро отвел их в конюшню - с глаз
долой.
Потом он углубился в лесную чащу один.
- Вы правы, герцог, домик очаровательный, - сказал король, который пришел
в восторг, не встретив на пути никого, даже сторожа...
Ришелье, будучи отменным ловкачом, и в самом деле позаботился о том, чтобы
всех отсюда удалить. Король подошел к окну.
- Какое милое уединение, - заметил он и вздохнул.
- Вот видите, государь, - отозвался Ришелье, - видите, как приятно вы
здесь могли бы провести часок, не будь вы Людовиком Целомудренным!
- Что ж! Вы все говорили о благоприятных возможностях, а где они, ваши
благоприятные возможности?
- Вы их отрицаете, государь?
- Да, разумеется, отрицаю.
- Ах! Посмотрим.
- По-моему, и смотреть не на что. Павильон у нас правда, есть.
- Это уже кое-что.
- Но нет никого, кто бы нам составил компанию. Едва король успел закончить
фразу, как в конце аллеи,
на которую выходило то самое окно, показалось несколько всадников.
Герцог испустил крик притворного изумления и, указывая на всадников
королю, сказал:
- Взгляните-ка, государь!
- Что такое? - в смятении спросил король.
- Посмотрите на ту даму, что приближается. Действительно, г-жа де Майи,
держась в седле со всей грацией великолепной наездницы, галопом и словно бы
случайно подъезжала к павильону в сопровождении двух своих лакеев.
Ударами хлыста она била по листьям деревьев, а ее прекрасные волосы
развевались на ветру. Подол ее платья, то и дело цепляясь за стремя,
приподнимался, и тогда можно было увидеть прелестную ножку в охотничьем башмачке
из голубого атласа.
Король отшатнулся от окна. Графиня была уже совсем близко, и он, едва
дыша, рухнул на ложе отдыха, осененное большим шелковым балдахином.
Ришелье бросился вон из комнаты. Король слышал, как размеренный топот
скачущих лошадей приблизился вплотную и замер.
Так прошло минут пять, и к королю, решившему, что опасность миновала,
начала постепенно возвращаться отвага, он перевел дыхание.
Но вдруг дверь отворилась и Ришелье, встав на пороге, произнес:
- Государь, вашему величеству угодно согласиться принять визит госпожи
графини де Майи?
- Графиня! - вскрикнул Людовик XV.
- Входите, сударыня, - произнес герцог.
Король в ужасе попятился, забившись в дальний темный угол комнаты. Луиза,
бледная, с глазами, полными томной неги, со стесненной грудью, явилась
светозарным чарующим видением в солнечном луче, который угас, когда герцог,
уходя, закрыл за собой дверь.
Она поклонилась и застыла на пороге, растерянная, не поднимая глаз. Король
не двигался и не издал ни звука.
Прошла минута, равная столетию, и г-же де Майи пришлось вспомнить, что она
подданная, а Людовик XV король.
Значит, ей следовало самой подойти к нему.
Она сделала шаг вперед, снова поклонилась и дрожащим голосом пролепетала:
- Ваше величество...
И замолчала, ожидая королевского слова.
Но монарх оставался нем.
Тогда Луиза, поискав его глазами, обнаружила короля стоящим в углу,
окаменевшим от смущения и тщетных попыток хоть немного успокоиться.
Сделав над собой отчаянное усилие, графиня продолжала:
- Государь, я пришла, чтобы покорнейше поблагодарить за милость, которую
ваше величество мне оказали, почтив мою семью этим назначением в посольство;
вследствие чего я и позволила себе явиться сюда, чтобы выразить мою
признательность.
Король кивнул, не покидая своего угла.
Луиза чувствовала, как замирает ее сердце.
Оно так колотилось, что стук его был слышен в ничем не нарушаемой тишине
вокруг.
Графиня стояла перед ним, но бледные трясущиеся губы короля не произнесли
ни слова.
В ожидании этого слова или хотя бы ободряющего жеста она так простояла
десять минут.
Но король, вместо того чтобы подойти к ней, вжимался спиной в стену,
стараясь отступить еще дальше.
Наконец, леденея от стыда и отчаяния, не в силах ничего более придумать,
умирая от любви и сгорая в лихорадке, Луиза, чья гордость начала бунтовать, в
последний раз отвесила королю поклон и вышла, не произнеся больше ни звука, с
лицом, залитым слезами.
У подножия лестницы, по которой она, спотыкаясь, сошла вниз, ее поджидал
герцог.
Он взял ее за руку, потом обнял с игривым видом:
- Графиня, позвольте мне быть первым из тех, кто принесет вам свои
поздравления!
- Герцог, я обесчещена! - вскричала г-жа де Майи с таким странным
выражением, что Ришелье повнимательнее всмотрелся ей в лицо и все понял.
- Ох! - простонал он. - Ох, графиня!
Тут г- жа де Майи вкратце поведала ему об ужасном оскорблении, которое она
только что перенесла.
- Что вы хотите, графиня, - сказал Ришелье, - это самый настоящий Иосиф.
Проклятье! Я-то думал, у вас ума побольше, чем у жены Потифара... а у вас
оказалось его еще меньше... Та дура хоть одежду на нем разорвала... А вы, графиня,
вы даже пальцем не пошевельнули.
Не в силах больше его слушать, г-жа де Майи пустилась бежать, закрыв лицо
руками, чтобы скрыть слезы.
* LXXXV. ПЕКИНЬИ, ПОХОЖЕ, ВЕЗЕТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ГОСПОДИНУ ДЕ РИШЕЛЬЕ
Ришелье приблизился к королю с недовольным видом. Молчание в подобных
обстоятельствах было лучшим из всех возможных выговоров.
Заговорить он не осмелился: король, вероятно, был так зол на себя, что,
дай только повод, охотно выместил бы раздражение на своем наперснике.
Да к тому же это было бы довольно затруднительно. Что тут скажешь, если ни
одиночество, ни страсть, ни его двадцать лет ничего не сказали этому юноше?
Итак, Ришелье, войдя, отвесил поклон и замер в ожидании.
Он стоял точно на том же месте, которое только что покинула Луиза де Майи.
Король в своем углу успел сесть и обхватить голову руками.
- А! - произнес он. - Вот и вы, герцог.
- К услугам вашего величества.
- Что ж! Если вы не против, поедемте. Выглянув в окно, Ришелье подал знак.
- И отправимся к королеве, - продолжал Людовик, - ведь она, возможно,
обеспокоена, что не видела нас сегодня утром.
Подобная фраза говорила о том, что властитель ревниво хранит свою тайну и
подступиться к нему трудно. Ришелье почувствовал, что его хотят поставить на
место, притом место весьма невысокое.
Он отступил, пропуская короля вперед, дал сторожу два луидора и вскочил в
седло.
За Людовиком XV он последовал шагах в тридцати, не более, отчего монарху
было весьма не по себе.
Сам же Ришелье хранил на губах легкую язвительную усмешку, чем отчасти
вознаграждал себя за невозможность высказать то, что было у него на уме. Эта
усмешка выражала примерно четверть его помыслов.
Но Ришелье не пришлось долго торжествовать. В конце аллеи, возле пруда, он
заметил отряд рейтаров, который, по видимости, патрулировал здесь ради
безопасности короля, на самом же деле вел наблюдение в интересах всадника,
который расположился дозором под сенью деревьев.
То был Пекиньи: завистливый, как все придворные, он узнал, что герцогу де
Ришелье досталась привилегия сопровождать Людовика XV, и желал, по крайней мере,
выяснить, чего ждать от их совместной поездки.
Он видел, как г-жа де Майи, вне себя от счастья, обезумев от любви,
пронеслась мимо, спеша на встречу с королем.
Видел он также, как она возвращалась, бледная, рыдающая, с сердцем,
переполненным всей горечью подобного поражения.
Пекиньи все понял, радость его не знала предела; тем не менее ему хотелось
вполне удостовериться, что ошибки нет. Итак, во главе отряда гвардейцев он мог,
отнюдь не допуская нескромности, вплотную приблизиться к королю и посмотреть на
выражение его лица.
Зрелище нахмуренных бровей, поджатых губ и вытянувшейся физиономии короля
поведало ему всю истину без остатка. Впрочем, крайнее изумление Ришелье, когда
тот заметил его, тоже было достаточно красноречиво.
- Ты здесь, герцог? - спросил он.
- На службе, - откликнулся Пекиньи.
- Как это удобно - служить в Версале, а, Пекиньи? - заметил лукавый
покровитель злосчастной графини.
- Не служить больше нигде еще удобнее, мой милый герцог.
Эти слова, которыми они успели обменяться прежде чем разминулись их кони,
дали возможность как одному, так и другому вполне осознать, что все угадано
верно: отныне они соперники.
От полного уныния Пекиньи вмиг перешел к самым лучезарным надеждам.
Король отверг г-жу де Майи, стало быть, он влюблен в Олимпию.
Теперь главное, не теряя времени, показать Людовику XV предмет его любви в
самом блистательном убранстве красоты.
"Черт побери! - думал Пекиньи. - Я так и знал, что вкус у короля получше,
что этому тощему вороненку, госпоже де Майи, никогда не выдержать сравнения с
прекрасной Олимпией, которую греки наградили бы всеми прозвищами всех их Венер.
Вот женщина так женщина, в добрый час! Это из моих рук король получит свою
любовницу, это я ее сделаю королевой и буду властвовать, пока будет властвовать
она".
С тем он подобрал поводья своего коня, дал ему шпоры и стрелой полетел в
Париж. Ришелье, видевший, как герцог уезжал, понял, что тот станет там делать, и
вздохнул, сожалея, что не в силах этому помешать.
К Олимпии Пекиньи явился, когда она как раз описывала Майи свой визит в
Шарантон, разумеется, не упоминая о Баньере.
То была одна из тех минут доброго супружеского согласия, когда Геракл
прядет, сидя подле Омфалы, а Омфала, торжествуя, треплет своего раба за волосы и
наматывает кудель ему на пальцы.
Обед только что закончился, и любовники сидели в гостиной вдвоем,
запершись.
Пекиньи ворвался, как буря, распахивая по пути все двери, включая дверь
гостиной.
Первым предметом, попавшимся на глаза герцогу, был Майи. Мы бы сказали,
что он был первой персоной, если бы в этот момент граф не являл собой нечто уж
слишком незначительное. Он служил Олимпии вместо суфлера, помогая ей разучивать
роль Агнессы.
Мир в доме был куплен именно такой ценой.
При виде Пекиньи граф побелел, а Олимпия залилась краской.
- Добрый вечер! - выкрикнул герцог для начала. - Двум голубкам - мои
приветствия.
Майи встал с церемонным видом, Олимпия сделала реверанс.
- Чем могу служить, господин герцог? - спросил Майи. - Ведь не может быть,
чтобы вы так буйно ворвались сюда, не имея в том крайней нужды.
Это прозвучало менее грубо, чем "Убирайтесь вон! ", однако смысл был тот
же.
Пекиньи, хорошо знавший свет и все его тонкости, отвечал:
- Господин граф, я прекрасно помню, что вы мне запретили сюда приходить и
видеться с госпожой Олимпией, хотя, между нами говоря, с точки зрения манер это
достойно сожаления.
- Ну, господин герцог, силой врываться наперекор запрету тоже не слишком
изысканный поступок.
- Сударь! - укоряюще произнесла Олимпия.
- Ах, сударыня, - перебил ее Пекиньи, - не пугайтесь. Вы ведь у себя, не
так ли? Что ж, коль скоро я пришел сюда не от своего имени, я здесь, и здесь я
останусь. Господин граф может сколько угодно вращать своими большущими глазами:
он, если захочет, вправе оказать мне нелюбезный прием, да только это меня мало
смутит, ибо я послан королем и принят вами!
Слова "я послан королем" он отчеканил столь решительно, что подобный тон
мог бы заставить целую армию сложить оружие.
Когда прозвучало имя короля, Олимпия встала. Майи же, который до того
оставался на ногах, сел.
Пекиньи последовал его примеру со словами:
- Я сажусь, потому что вы, прекрасная дама, меня к тому побуждаете, и
перехожу к делу. Но, право же, сударыня, объясните этому бедному Майи, что, черт
возьми, можно быть влюбленным, и не становясь смешным! Не думает же он, что я
так просто возьму и умыкну вас, не сказав ни слова? Ну, Майи, сделай милость,
поговорим, как разумные люди. А там чему быть, тому и быть.
Майи смягчился.
- Герцог, - сказал он, - вы упорно выставляете меня смешным человеком за
то, что я способен любить и защищать то, что люблю; прошу вас, будьте же более
милосердным или в большей мере мужчиной; вы пришли сюда, чтобы забрать у меня
Олимпию, а я вам в этом мешаю, и я прав.
- Друг мой, госпожа Олимпия сама себя защищает, и получше, чем сделал бы
это весь ваш полк.
- Все это фразы, цветы риторики, приманка, с помощью которой усыпляют
бдительность человека!
- Ох, граф, да вы, черт возьми, и святого выведете из терпения! Как можно?
Ведь я вам сказал, что вы от меня ничего не добьетесь. Как можно? Я же вам
объявил, что если вы захотите скрестить со мной шпаги, я в том не откажу, но
только я при этом буду драться за короля, а вы - против. И наконец, еще раз: как
можно? Я вам говорю, что это король послал меня к госпоже Олимпии, а вы
противитесь! Знаете, мой дорогой, со времен покойного господина де Навайля,
который был весьма добродетельным и покладистым кавалером, свет не видывал
никого, подобного вам. Поезжайте лучше добиваться успехов в Вену!
- Граф едет в Вену? - вскричала Олимпия.
- Я отказываюсь, я уже отказался, - торопливо заверил ее Майи, увидев,
какое впечатление произвели на нее эти слова.
- Э, что ж! Вы отказались, очень хорошо: можете убеждать в этом госпожу
Олимпию. Но сами-то вы отлично знаете, что, если король куда-либо посылает, тут
не отказываются.
- Я и королю, и всем его посланцам покажу, что значит отрывать честного
дворянина от его семьи, от...
- Ну да, от жены! - подхватил Пекиньи.
- Демон! - завопил Майи. - Ты злоупотребляешь...
- Не злись, с твоей стороны это было бы двойной ошибкой. Да к тому же я
сейчас перестану тебя раздражать. Я хотел лишь спросить у госпожи Олимпии,
испытывает ли она хоть малое пристрастие к театру, и в случае, если да, король
поручил мне как дворянину королевских покоев ангажировать ее вместе с другими
актерами для...
- Не утруждайте себя так, господин герцог, - перебила его Олимпия. -
Господину графу де Майи известны все наши намерения. У меня от него секретов
нет.
- О, мой дорогой, тогда я больше не питаю к тебе той жалости, которую
испытывал еще минуту назад. Сударыня, этот мой визит не имеет, как говорится,
иной цели, кроме как просить вас как можно скорее сыграть в новой пьесе. Король
скучает. Он хочет новизны. Король вынужден ждать, а это, как вы знаете, не в
обычае его семейства.
- Сударь, - сказала Олимпия, - король тем самым оказывает мне слишком
много чести, и дабы ответить на это в меру моего слабого таланта, но со всем
возможным рвением, я вам отвечу, что готова: свою роль я знаю.
- Возможно ли? - вскричал Пекиньи, преисполнившись ликования.
- Я выучила ее и сыграю когда угодно.
- Завтра, мадемуазель, завтра.
- Завтра? Пусть так.
- Как раз перед вашей пьесой состоится невесть какой дебют, его у меня
выпросил мой старинный приятель, знаете, этот бедняга Шанмеле.
- Ах! Господин Шанмеле? - оживилась Олимпия, которой это имя напомнило
первое представление "Ирода и Мариамны" в Авиньоне.
- Ты тоже знаком с Шанмеле? - спросил этот безжалостный мучитель,
обращаясь к Майи.
- Нет, - брюзгливым тоном отозвался граф.,
- Шанмеле вернулся в театр, господин герцог?
- По-моему, это будет не он, хотя может быть, и он... да я просто не знаю
кто; все, что мне известно, - это то, что я подписал приказ о дебюте.
- А в какой пьесе?
- Погодите... в... Ах, Боже мой, ну, в той трагедии, где женщина говорит,
обращаясь к повязке.
- А, Монима!
- "Монима"? ... Нет, там какое-то мужское имя.
- "Митридат"? - спросила Олимпия, улыбаясь.
- Вот-вот, вы назвали имя. Стало быть, этот дебют будет завтра, потом вы -
славный получится вечер. О сударыня, сударыня, продержитесь с честью!
- Это и ко мне тоже относится, не так ли? - с мрачным видом спросил Майи.
- Полно! Вечно ты жалуешься. Так мы договорились, сударыня: завтра.
Олимпия, соблюдая этикет, учтиво проводила Пекиньи до самого порога, и граф
слышал все, что они там говорили, вплоть до последних слов прощания.
Впрочем, герцог очень остерегался, как бы не испортить дела, сказав чтонибудь
лишнее: он чувствовал, что Майи начеку.
- Чепуха какая-то, - заявил граф, когда Олимпия возвратилась в гостиную. -
Признайтесь, это странно, когда герцог и пэр, дворянин королевских покоев,
собственной персоной приходит к комедиантке пересказывать ей театральные
новости. Где это видано?
- Вы невежливы, - холодно заметила Олимпия.
- Зато он слишком вежлив.
- Разве это моя вина? Вы станете ссориться со мной из-за таких пустяков?
Майи скрипнул зубами и все свое отчаяние излил в тяжком вздохе.
Бедняга, он бы не так еще вздыхал, если б мог знать, какой удар ему в то
же самое утро приготовил Ришелье, которого он и не думал проклинать!
"Вот ведь что значит неведение! - говорил себе Пекиньи, направляясь домой.
- Этот несчастный Майи готов мне глаза выцарапать за Олимпию, к которой король и
пальцем еще не прикоснулся, а завтра, когда у него появятся известные причины
это сделать, он, может быть, будет обнимать меня и просить прощения. Как же люди
глупы! "
Герцога так радовала подобная возможность посмеяться над другими, что он и
не задумался о том, какую роль он сам взялся играть в этом деле.
* LXXXVI. ПРОЛОГ "МИТРИДАТА"
Завтра, то самое завтра, которое было пока сокрыто в тумане грядущего,
являясь предметом нетерпеливого ожидания столь многих людей, это завтра, свету
которого предстояло озарить сцены, совсем по-другому трогательные, по-другому
мрачные, по-другому комические и по-другому уморительные, нежели действие той
трагедии и той комедии, которыми собирались ублажить короля, - это завтра
наконец настало.
Баньер отправился в театр с самого утра: он утвердил там свои права и
приготовил сценический костюм.
Что касается репетиций, то он, к немалому удовольствию других актеров,
играющих вместе с ним в "Митри- Дате", заявил, что ему хватит одной.
Своим товарищам Баньер назначил встречу в буфете театра за час до
репетиции.
Не пожалев двух луидоров - во столько ему обошелся довольно приличный
завтрак, - он свел с ними знакомство покороче и был признан тем, что называют
"славный малый".
Поскольку славного малого никто не стеснялся, во время этого завтрака все
злословили об Олимпии. О ней много всего наговорили, но Баньер, объявив, что не
знает ее, даже имени не слышал, был тем самым освобожден от необходимости внести
свою долю в это обсуждение.
Выпито было немало; один Баньер ничего не пил.
После этого завтрака, способного заменить обед, наш герой прогулялся
часок, чтобы привести свои мысли в порядок и заручиться всеми преимуществами,
какие хладнокровие может дать в затее, какую он намеревался осуществить.
Наконец, уверенный в себе, он вошел в театр, однако посматривал туда и
сюда, нет ли поблизости какой-нибудь подозрительной личности, готовой с ходу
схватить его.
Сначала он отправился прямо в свою гримерную, чтобы проверить, все ли в
порядке; затем, прежде чем переодеться в сценический костюм, о
...Закладка в соц.сетях
