Жанр: Классика
Олимпия клевская
...Ах! Для бывшего комедианта вы, дорогой аббат...
- Ну, что? Какую еще глупость я сказал?
- Если я пошлю Олимпии письмо и попрошу ее прийти ко мне куда бы то ни
было, у меня будут две неблагоприятные возможности против одной хорошей.
- Это какие же, интересно?
- Во-первых, письмо могут перехватить; есть множество людей,
заинтересованных в том, чтобы услужить графу де Майи, господину богатому и
могущественному. Если письмо будет перехвачено, Олимпия его не получит. Это
первая неблагоприятная возможность.
- Так и быть, одна есть.
- Вы ее не отрицаете?
- Нет. Посмотрим, какова вторая.
- Вторая состоит в том, что Олимпия, видевшая меня в Шарантоне в обличье
помешанного, посчитает меня все еще сумасшедшим, еще более сумасшедшим, чем я
был в Тюильри или в моей камере. И тогда, вы же понимаете, если она спаслась
бегством, испугавшись меня, когда я сидел за решеткой, в накрепко запертой
камере, она еще не так сбежит, если узнает, что я вырвался на волю и теперь
свободен от решеток, замков и стражников.
- Ах! И верно...
- И тогда она не только не придет на свидание, но еще и, милосердно
заботясь о моем здоровье, поступит не хуже и не лучше, чем господин де Пекиньи:
устроит, чтобы меня препроводили в лечебницу, и уж тут аббату де Шанмеле не
избежать угрызений совести: его честное сердце вечно станет напоминать ему о его
жестокости, что стала причиной смерти бедняги Баньера.
- Гм-гм! Тут есть доля истины, - промолвил аббат.
- Так вы согласны, наконец? Какое счастье!
- Согласен, что вам нужно увидеться с мадемуазель де Клев; но насчет
возвращения в театр - нет, не согласен.
- Мне необходимо как одно, так и другое, мой милый аббат. Вы же прекрасно
знаете, что такое театр, недаром вы десять лет играли на подмостках.
- Увы!
- Так вот, в театре все то, что трудно в других местах, становится легким.
Там, вы же понимаете, я смогу встречаться с ней, ни у кого не возбуждая
ревности, а если б кто-то и заревновал, он все равно не сможет помешать мне
видеть ее, говорить с ней, входить в ее гримерную, закрывая за собой дверь,
убеждать ее, что я не помешан, а если и сходил с ума, то лишь от горя, что
больше ее не увижу.
- И когда вы ее в этом убедите, что потом?
- Когда она это поймет, настанет черед моей мести.
- Так вы собираетесь мстить Олимпии?
- У меня нет иной цели! - вскричал Баньер.
И глаза его загорелись от какой-то тайной мысли, обжигающей его душу.
- Ну вот, только этого не хватало! - воскликнул аббат, возмущенный
последней фразой собеседника. - Он замышляет преступление, да еще и меня зовет
на помощь!
- Вовсе нет, господин де Шанмеле! Я не намерен совершать никаких
преступлений, вы преувеличиваете.
- Но вы же сказали, что хотите отомстить за себя?
- Да, но по-христиански.
- Христианского отмщения не бывает.
- Аббат!
- Священные тексты осуждают это чувство.
- Аббат, в ваших познаниях есть пробел; вот послушайте, каким образом я
собираюсь мстить...
- Ни один способ мести не позволителен.
- Мне не позволено заставить Олимпию раскаяться, доказав ей, что она была
менее великодушна, чем я?
- А, это дело другое!
- А-а! Сами видите, аббат.
- Но когда вы ей докажете, что были более великодушны, она вас простит?
- Может быть.
- И тогда вы помиритесь?
- Надеюсь.
- Очень мило. И я, пастырь, стану пособником такого греха как сластолюбие?
Вот уж будет премило!
- Увы! Мы вряд ли помиримся, господин аббат, но, по крайней мере, она
увидит, что я не умалишенный, она убедится, что я никогда ее не обманывал,
поймет, что ее гордыня была ей плохой советчицей и она напрасно отвергла мою
пламенную любовь.
- Если она все это признает, вы помиритесь. Нет, так нельзя!
- Ах! Мой бедный друг! О, мой дорогой аббат, смилуйтесь! Бога ради, будьте
посланцем небесной доброты, а не гнева Господня!
- Льстец!
- Вы любите меня, я это вижу.
- А я это признаю.
- У вас золотое сердце.
- Я бы предпочел иметь алмазное.
- Дороже оно бы не стало.
- Зато стало бы тверже.
- Значит, вы согласны?
- С одним условием.
- Каким?
- Вы начнете с того, что предложите ей соединиться узами христианского
брака.
- Я ничего бы так не желал, дорогой аббат.
- Вы обещаете мне это?
- Я вам клянусь и даже обещаю еще кое-что.
- А именно?
- Что, если Олимпия согласится на этот брак...
- Ну?
- ... где бы мы ни были, венчать нас будете вы.
Лицо Шанмеле просияло. Он еще ни разу никого не венчал.
- Заручившись таким обещанием, - сказал он, - я согласен сделать все что
хотите.
- О! - воскликнул Баньер. - Позвольте мне вас обнять!
- Давайте... только постарайтесь не столкнуть меня в воду.
Они сами не заметили, как подошли вплотную к берегу реки.
- Ангел, мой добрый ангел! - твердил Баньер.
- Господа, - с досадой сказал рыболов, - вы не могли бы пойти обниматься в
другое место?
- Мой друг, - сказал Шанмеле, - вы же видите, мы очень мешаем этому
славному человеку.
- Да уж, - отозвался рыбак.
Нет другого такого грубияна, как тот, кто сидит с удочкой и вот уже целый
час не имеет ни единого повода вытащить ее из воды.
Но Баньер был слишком весел, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.
- Итак, - заявил он, - мы договорились: вы мне окажете услугу, дорогой
господин де Шанмеле.
- Да, из человеколюбивых побуждений.
- Вы попросите для меня у господина де Пекиньи приказ о дебюте.
- Да.
- И вы его получите.
- Черт возьми! Как вы скоры!
- Но вы же его добьетесь?
- Не ручаюсь.
- Почему?
- Потому что, сказать по правде, герцог де Пекиньи не может так
распорядиться, не зная вас.
- Так приведите меня к нему.
- Несчастный! Вы забываете, что он вас видел в Шарантоне.
- Позвольте! У меня была трехнедельная борода и весьма взлохмаченные
волосы; к тому же он и видел меня всего одно мгновение.
- Этого хватит: у вас запоминающееся лицо.
- Тогда я к нему не пойду; вы лучше справитесь один.
- А если ему известно ваше имя?
- Где бы он мог его узнать?
- В Шарантоне.
- Вы прекрасно знаете, что в Шарантоне имен нет, там одни номера, только и
всего.
- Однако господин де Пекиньи другим не чета, и, возможно, что начальник...
- В таком случае не называйте моего имени.
- Стало быть, мне придется лгать?
- Вы солжете лишь во имя человеколюбия.
- Я лгать вообще не желаю. Итак, примите к сведению: если меня начнут
расспрашивать, для кого этот приказ...
- Что ж! Скажите, что это для человека, который любит вас больше всех на
свете, да и вы сами к нему немножко привязаны; для человека, который отплатит за
такой приказ вечной признательностью, наконец, для человека, который отдаст
жизнь за вас и за господина герцога де Пекиньи в благодарность за то, что вы оба
для него сделаете.
Шанмеле отвернулся: его глаза были мокры от слез.
- Этот малый стал бы знаменитым проповедником, - вздохнул он. - Какая
жалость, что он отошел от Церкви!
- О друг мой, идите, идите же! - сказал Баньер.
- Да, сударь, ступайте, - взмолился рыболов, - этим вы осчастливите двух
человек.
- Как это, прямо сейчас?
- Вот именно сейчас, сударь, - добавил удильщик. - Что вам мешает?
- Идите, мой дорогой аббат, идите! - настаивал Баньер.
- Но, в конце концов, как...
- Где находится герцог?
- В Версале.
- Я провожу вас туда.
- Хорошо, пойдемте.
- Ах! Вот удача так удача! - воскликнул рыбак.
У Шанмеле больше не оставалось воли к сопротивлению, и он позволил, чтобы
Баньер увлек его за собой.
Любовь вполне может сравниться с уксусом, которым, по авторитетному
свидетельству Тита Ливия, Ганнибал некогда разрушал альпийские скалы, и если ей
не всегда удается соединить, то разъединить она способна всегда.
Баньер, просунув руку аббату под локоть, вынудил его поспешить в
направлении к Версалю.
- Однако, - сказал Шанмеле, - так нам в Версаль не попасть.
- Непременно попадем!
- Пешком?
- О нет, в карете. Я найму карету.
- Ах, да, на те двадцать ливров, что у вас остались.
- А что, разве этого не хватит?
- Да нет, хватит, но вам ведь не останется ничего.
- Мне всегда хватает. Шанмеле пожал плечами.
- Послушайте, - вздохнул он, - возьмите еще эти три луидора.
- О! - вскричал Баньер в порыве возвышенного простодушия. - Да предложи вы
мне хоть сотню, я взял бы их.
Шанмеле, знавший жизнь этого человека, помнивший, сколько золота протекло
у него сквозь пальцы, удивился, увидев такую юношескую чистоту души, такую
деликатность чувств в глубине сердца, которое большинство людей сочли бы
заведомо испорченным.
"Ладно, - сказал он себе, - ладно, ничто еще не потеряно, эту душу я
спасу. Любовь тоже средство, не хуже других, и распятие в руке священника
убеждает христианина подчас не больше, чем веточка розы, которую честная женщина
дарит тому, кто любит ее".
Они сели в экипаж у ворот Конферанс и за три часа проделали путь в четыре
с половиной льё.
Надо сказать, что кучер торопился, так как Баньер взбодрил его, пообещав
чаевые.
Добравшись до ворот герцогского особняка, наш герой принялся ждать,
сначала в карете, затем на скамейке, потом стал прохаживаться, ибо нетерпение не
позволяло ему оставаться на месте.
За какие- нибудь четверть часа Баньер мысленно вознес к Небесам столько
молитв, будто он был невестой, которую ведут к венцу, или приговоренным,
которого влекут на эшафот.
Аббат задерживался, и Баньер впадал в уныние.
Ведь это означало, что Шанмеле столкнулся с препятствиями.
А впрочем, раз аббат задерживается - значит, его выслушивают со вниманием
и он наверняка добьется желаемого.
Протекли полчаса, а вернее, полстолетия, - срок, во время которого Баньер
успел воззвать ко всем святым мученикам и мученицам, обитающим под райской
сенью.
Он был куда более верующим, нежели полагал Шанмеле.
Наконец двери особняка открылись и Баньер бросился вперед.
Шанмеле вышел все с тем же нахмуренным лицом.
- Он отказал! - в отчаянии закричал Баньер.
- Держите, - вздохнул аббат, доставая из своего обширного кармана бумагу.
- Подписал! Подписал! - возликовал наш герой. - О, будьте благословенны,
господин герцог, и ты, праведный Боже!
И бедный малый, упав на колени посреди улицы, облобызал чудодейственный
документ.
К счастью, никогда, даже во времена Людовика XV, Версаль не был слишком
людным местом и мостовая была суха.
На обратном пути Баньер тысячекратно заключал Шанмеле в свои объятия, а на
площади Сент-Антуан, когда им пришла пора расстаться после того, как они зашли к
портному за сутаной, обнял его еще две тысячи раз.
Но так как трем луидорам Баньера вскоре должен был настать конец, он
согласился принять от Шанмеле еще семь, доведя таким образом сумму своего долга
до десяти луидоров.
Кроме того, поскольку Баньер больше не боялся, что у него отнимут
перстень, ранее оставленный Шанмеле на хранение, он попросил друга возвратить
его.
Несомненно более счастливый, чем король Людовик XV в своем Версальском
дворце, он вернулся к себе в гостиницу на улице Сен-Виктор, предварительно
поклявшись аббату сохранять благоразумие и сообщать ему обо всем, что будет
происходить дальше.
* LXXXIII. КОРОЛЕВА ОТКАЗЫВАЕТСЯ ИСПОЛНЯТЬ СУПРУЖЕСКИЙ ДОЛГ
В то время как счастливый Баньер готовится дебютировать, мы вернемся к
троице, состоящей из короля, королевы и г-жи де Майи, - троице, как нельзя более
далекой равно и от святости, и от способности быть единой в трех лицах.
Начнем с королевы.
Ее величество со вниманием выслушала все то, что г-н де Флёри сказал ей
сам или заставил других ей сказать относительно графа де Майи.
Королева не была ревнивой.
Другая королева осведомилась бы о причинах такого интереса к графу со
стороны г-на де Флёри; эта другая приказала бы разузнать, попыталась бы угадать
и, значит, проведала бы о неких планах насчет Людовика XV и г-жи де Майи, а
потому, естественно, отказала бы просителю в милости, которая должна была
обернуться несчастьем для нее самой.
Но эта добрая, честная и холодная Мария Лещинская была необычной
королевой; она ни о чем не спросила, ничего не выведывала, ни о чем не
догадывалась: представила королю аттестат, объяснила, о чем идет речь, и король,
который в глубине души, сам не ведая почему, безотчетно желал, чтобы граф де
Майи оказался как можно дальше, поставил свою подпись.
Бедняжка королева! Она до такой степени не подозревала, насколько ей важно
было бы стать ревнивой, что прогнала бы с глаз долой любого, кто дал бы ей
подобный совет, хотя, надо заметить, этот совет был бы превосходным.
Несчастливая, как большинство слишком честных женщин, попадающих в этот
мирок, что зовется двором, где их окружают враги, с которыми надо ладить, ибо,
если по неосторожности их задевать, стычки с ними в конце концов способны отнять
последние силы, королева, в глубине души считая короля своим самым ценным
достоянием, поскольку она всем сердцем любила Людовика XV, думала, что его
любовь к ней будет длиться вечно, да только она не принимала в расчет ни
страшного инстинкта мужского кокетства, ни неистовой пылкости того, в чьих жилах
текла неукротимая кровь Людовика XIV и госпожи герцогини Бургундской, тех
тиранических страстей естества, каких не одолеть бы и самому Гераклу, победителю
стольких чудовищ, полубогу, совершившему двенадцать немыслимых подвигов.
Остался ли бы добродетельным Людовик XV, не будь рядом Ришелье и Флёри?
Углубляться в разрешение этой тайны - задача историков, а не наша. Мы же
удовлетворимся замечанием, что он, может быть, не покинул бы пути добродетели,
если бы не его супруга.
И это потому, что в том возрасте, которого достиг Людовик XV, то есть к
своему восемнадцатилетию, он, прекраснейший из юношей своего королевства,
внушающий всем женщинам страны восхищение, мы почти готовы сказать - желание,
сам все еще не смотрел ни на одну, кроме как на свою жену Марию Лещинскую,
которая, как уже было сказано, то ли по природной холодности, то ли слишком веря
в добродетель мужа, была весьма далека от мысли, что его супружеская верность
подобна той, какой Людовик XIV платил Марии Терезии.
Однако между двумя королевами была известная разница: если Мария Терезия
утомляла Людовика XIV своей любовью, то Мария Лещинская утомляла Людовика XV
своей холодностью.
И конечно, чтобы, при всей робости, составлявшей сущность его характера,
Людовик XV превратился в самого распутного из королей, каких знало
единодержавие, эта ее холодность должна была быть из ряда вон выходящей.
Но в ту пору, о какой мы сейчас повествуем, Людовик еще был тем
благочестивым королем, который отвергал все искушения; вот почему, едва успев
подписать аттестат г-на де Майи, он вспомнил все, что Ришелье говорил ему о
Луизе де Майи, да и его собственные воспоминания, быть может, кое-что
нашептывали ему, и тотчас пожалел, что открывает сам для себя путь соблазна,
превращая г-жу де Майи в соломенную вдову.
Не то чтобы он дал обещание кому-то, кто искал благоприятный случай, но он
чувствовал, что такой скоро представится, и этого было достаточно, чтобы его
напугать.
Вернувшись к себе, он стал думать о королеве, а подумав о ней, вспомнил,
что она милее и прекраснее всех женщин.
Если весь свет и не разделял этого мнения, то король Людовик XV в свои
восемнадцать лет твердо придерживался его.
Он напомнил себе, что королева принадлежит ему, а стало быть, искать
удовольствий на стороне значило бы искушать Господа.
Король позвал Башелье, своего камердинера, и, краснея до корней волос,
велел ему отправиться к королеве и предупредить ее о визите мужа.
Пока достойный лакей отсутствовал, король перебирал в памяти все
нравоучения, слышанные им от своего наставника, от придворных моралистов и от
покойного монарха, а поскольку в тот вечер их поучительные выводы наиприятнейшим
образом соответствовали его умонастроению, король был склонен думать, что
руководствоваться ими отрадно.
Ему до того не терпелось отправиться к жене, что он уже собственноручно
положил на подушку свою шпагу, которую камердинер согласно этикету должен был
класть между стеной и ложем в опочивальне королевы, но тут вдруг Башелье вошел с
таким потрясенным видом, что король, будь он склонен к подозрительности, тут же
понял бы, что тот несколько переигрывает.
Людовик XV был уже готов идти.
- Что случилось? - спросил он, задержавшись на пороге.
- Ах, государь, останьтесь у себя! - отвечал Башелье.
- Да что такое?
- Государь, королева...
- Королеве нездоровится?
- Нет, государь; по крайней мере ее величество ничего такого не говорили,
да и я этого не думаю.
- Вы ее сами видели?
- Да, государь, и цвет лица у ее величества был великолепный, но...
- Так что же?
- Ее величество приказали передать королю, что сегодня вечером они желают
побыть в одиночестве.
Изумленный, Людовик устремил на камердинера свои большие голубые глазами.
Королеве далеко не всегда удавалось скрыть отвращение к ночным визитам
супруга, но еще никогда она не отказывалась принять его.
Людовик XV был этим так ошеломлен, что, онемев, он застыл на месте.
- Как это странно, не правда ли, государь? - сказал Башелье.
- Действительно, весьма, - промолвил юный король, весь красный от досады и
гнева.
- Настолько странно, - продолжал лакей, - что я позволил себе попросить
королеву это повторить, как будто бы я не совсем понял.
- И она это повторила?
- Как нельзя более ясно.
- Башелье, - сказал Людовик XV, - королева, верно, больна.
- Нет, государь; но сдается мне, у королевы свои идеи.
- Что ты называешь ее идеями, Башелье?
- Позволит ли ваше величество мне, вашему верному и преданному слуге,
высказать всю правду?
- Говори, мой добрый Башелье, говори... тем более что я и сам прекрасно
знаю: ее величество, будучи, кроме всего прочего, холодной по натуре и
темпераменту, еще и воображает, будто ублажать своего мужа - занятие, противное
Небесам. Не правда ли, Башелье, ты именно это хотел сказать?
- О! Отчасти да, государь, признаюсь.
- Это простительно, Башелье. Господь превыше всего.
- О государь!
Тут на губах Башелье мелькнула легкая улыбка, которую даже сам Вольтер
признал бы в достаточной мере безбожной.
Король заметил эту улыбку, и она навела его на размышления.
- Говори, - приказал он.
- Государь, то, что отметили ваше величество, наполовину справедливо, и
темперамент у королевы вправду очень холодный. О! Иного и помыслить нельзя...
- Как это иного нельзя помыслить? - удивился король, сбитый с толку
намеком Башелье.
- Да, государь, потому что любая другая женщина, будь она замужем за
королем, да еще таким, как вы, то есть красивым юношей, который весь так и сияет
молодостью, так и бурлит, переполненный силой и страстью...
Король снова покраснел, на этот раз от удовольствия и вожделения.
- В конце концов, - промолвил он со вздохом, - королева не то, что эта
любая другая женщина, вот и все. Что ты хочешь, Башелье, вот такая беда.
И он снова вздохнул.
Башелье почувствовал, какую пустоту в укладе жизни короля несут
последствия этой ночи.
Он не успокаивался, так как решил использовать возможность, которая по
воле обстоятельств представилась ему.
- Это не важно! - заявил он. - Главное, что король несчастлив, и как же не
прав был один мой знакомый офицерик из гвардии, когда он говорил, что счастлив,
как король!
- А почему он это говорил? - спросил Людовик XV.
- Потому что, когда этот парень возвращался из Поршерона или из Сен-Манде,
его ждала пара пухленьких ручек, распростертых для объятия.
Людовик XV нахмурил брови.
- И видите ли, государь, - продолжал Башелье, - что бы там святые отцы ни
проповедовали, а молодость есть молодость, то есть золотое времечко, которое для
королей проходит так же быстро, как и для всех прочих смертных.
Истина эта была столь неоспорима, что Людовик, обескураженный до глубины
души, рухнул в кресло.
- Что делает ваше величество? - осведомился Башелье после нескольких минут
молчания.
- Мое величество скучает, Башелье, - мрачно отозвался король.
Потом, поднявшись с места, он объявил:
- Но я не вечно буду скучать, Башелье, обещаю тебе.
- Ах, государь! Это вы доброе слово сказали.
- Значит, вы уверены, Башелье, что королева вовсе не больна?
- О государь, благодарение Создателю, в этом я готов поклясться, а
впрочем, здесь есть врачи, они могут успокоить тревоги вашего величества, если
есть в том нужда.
- Отлично. Башелье, поскольку королева отказывается исполнять долг [Это
подлинные слова, которые употребил Людовик XV. (Примеч. автора.)], с
сегодняшнего дня вы больше не будете приносить мои туалетные принадлежности в ее
покои.
Как только камердинер помог королю лечь в кровать и и проследил, как
справляется со своими обязанностями дежурный, он тотчас ускользнул и, сияя,
помчался к г-ну де Ришелье, спеша сообщить ему эту благую весть.
Так по вине каприза, вялости и недомыслия королевы, женщины не в меру
честной, одна-единственная фраза изменила лицо всего царствования и судьбы
Франции.
* LXXXIV. КОРОЛЬ ЛЮДОВИК XV ТАКЖЕ ПРЕНЕБРЕГАЕТ СВОИМ СУПРУЖЕСКИМ ДОЛГОМ
На следующий день утром, после довольно скверной ночи, проведенной на
своем одиноком ложе, Людовик XV заметил среди придворных, собравшихся к его
пробуждению, герцога де Ришелье.
Король был угрюм.
Если уж любое частное лицо, плохо выспавшись, оказывается не духе, то у
короля на это еще больше оснований.
Он отказался ехать на охоту, отказался от утреннего концерта и к мессе
отправился с самым рассеянным видом.
Поел король совсем мало и без удовольствия.
Но зато он много брюзжал.
Сходив посмотреть на своих лошадей, он нашел, что они выглядят плохо.
А между тем во всей Европе ни у кого не было более красивых коней.
То был дар турецкого султана и потомство английских лошадей, которых Дюбуа
привез из Лондона, когда он ездил туда, чтобы добиться подписания договора о
союзе четырех держав.
При виде этой ужасной меланхолии, постигшей короля, все трепетали. Король
заболеет, сляжет? Неужели господин герцог Орлеанский встал из могилы, чтобы
подсыпать ему яду?
Ведь, как известно, начиная с 1715 года, при любом недомогании Людовика XV
тотчас разносился слух, что он отравлен господином регентом.
Король болен, ах, какой удар!
Сам он еще и слова не успел вымолвить, а весь Версаль из конца в конец уже
облетела весть, что король заболел.
Повсюду можно было видеть придворных, тотчас напустивших на свои
физиономии то же выражение, что было на лице короля, и все они бранили врачей.
Тем не менее около полудня король соблаговолил сесть на лошадь и Ришелье
получил разрешение его сопровождать.
Для прогулки Людовик XV выбрал малый парк и поскакал в сторону прудов.
Ехал он подобно Ипполиту, повесив голову, не говоря ни слова.
К нему приблизился Ришелье.
- Государь, - сказал он, - простите мое усердие и мою преданность вам;
возможно, мои слова оскорбят ваше величество, но мои побуждения оправдывают
меня.
- Говорите, герцог, и не бойтесь досадить мне, - отвечал король. - Разве
вы не один из моих друзей?
- Как вы добры, государь!
Ришелье поклонился, ткнувшись лицом в конскую гриву. Потом он заговорил
вновь:
- Я вижу, что вашему величеству скучно.
- Это правда, герцог, - отвечал король, - но как вы заметили?
- Государь, король ваших лет и при вашей красоте, могущественный монарх с
таким лицом, как у вас, не должен вот так склонять голову и угасшим взором
смотреть себе под ноги.
- Ах, герцог! У каждого свои печали, будь он хоть королем.
- Вашему величеству угодно, чтобы я вас утешил?
- А что вы сделаете для этого?
- Прочту вам мораль, государь.
- О! Непременно вас выслушаю, особенно если речь идет о морали.
- А почему предпочтительнее, чтобы я говорил насчет морали, а не о чемнибудь
другом?
- Потому что мне известно, что обычно подразумевают под выражением "мораль
во вкусе Ришелье".
- Значит, ваше величество позволит?
- О да, я вам приказываю: развлеките меня.
- Известно ли вам, государь, каким образом молодой человек достигает того,
что глаза у него начинают сверкать, уста трепещут, а ноги становятся упругими?
- Герцог, возможно, что я этого и не знаю, но вы меня научите.
- Государь, - отвечал Ришелье, - я всего лишь простой дворянин, но в жилах
у меня течет добрая кровь, и когда мне, как вашему величеству, было
восемнадцать, я хоть и не был прекраснее ясного дня, то есть таким красавцем,
как вы, однако мне выпало довольно счастья, чтобы не внушать отвращения
прекрасным дамам.
- Это мне известно, герцог, по крайней мере ваша репутация такова, а
сколько прекрасного можно узнать, когда тебе поведают что-нибудь из былого.
- Так вот, государь, - я совсем не фат, я никогда не видел надобности им
быть.
- Не фат?
- И все же, государь, то, что обо мне рассказывают, чистая правда.
- С чем вас и поздравляю. Но как же тогда вы действовали?
- Как я действовал?
- Да. Ведь чудесные любовные истории выпадают на долю не каждому.
- Нет, государь, ваша правда: они случаются только с теми, кто ищет их и
умеет находить.
- Это не королевское ремесло.
- В таком случае, государь, ремесло короля состоит в том, что вы и
делаете, - иначе говоря, в том, чтобы изрядно скучать. Я же, простой дворянин,
не будучи королем, а стало быть, не имея царственных причин уважать скуку,
всегда избегал ее как только мог. Поэтому, когда я был в возрасте вашего
величества, смотреть на меня было одно удовольствие: взгляд живой, губы розовые,
аппетит неутолимый, а сам легок как птичка. Видите ли, государь, надо признать,
что лишь при таких условиях можно хорошенько позабавиться.
- Значит, я никогда не научусь развлекаться, герцог.
- Почему же, государь?
- Хорошо, а что бы вы делали на моем месте?
- О, это я берусь объяснить вам в два счета. Начнем с того, что вам все
подвластно, не так ли?
- Ну да, - Людовик XV попытался улыбнуться, - по крайней мере, так мне
говорят.
- Я не настолько враг самому себе, чтобы убеждать ваше величество, будто
общение со мной лишено всякой привлекательности, и все же полагаю, что у вашего
величества есть возможность найти общество еще более приятное.
- Да, Боже мой, где же?
- Это лестно для меня, государь, - то, что вы сейчас сказ
...Закладка в соц.сетях
