Жанр: Классика
Олимпия клевская
...ицами
ее и его то самое, чему нас учили в иезуитском коллеже: linea recta brevissima
[Прямая линия - самая короткая (лат.)]? Это неоспоримо, черт побери, как
аксиома; ты ведь знаешь: аксиомы в доказательствах не нуждаются.
Мученическим жестом Майи закрыл лицо руками.
- Да, да, это удар по голове, это терзает мозг, все мы знаем, каково оно,
а мне это известно лучше всех, черт возьми! Так я продолжаю.
- Ты меня убиваешь, герцог!
- Мой дорогой, если хочешь лечить недуги, надо быть беспощадным к больным;
так вот, сегодня вечером ты будешь исцелен, или провалиться мне ко всем чертям.
Ну, а я, стало быть, возвращаюсь к моим баранам: ведь если госпожа де Майи
влюбилась, то она заставит короля влюбиться в нее - это уж непременно, видишь
ли, чего хочет женщина, того хочет Бог; примем также в рассуждение, что, если мы
предотвратим этот пожар, за дело примется Пекиньи, который уведет у тебя твою
возлюбленную, чтобы позолотить несколько тускловатую жизнь нашего юного
государя...
Принимая во внимание... - как говорят у нас в Парламенте, где мы, герцоги и
пэры, имеем право выражать свое мнение, - принимая во внимание, что своей
любовницей ты дорожишь больше, чем женой...
Не качай головой, я догадался об этом, притом догадался точно.
Принимая во внимание, как я сказал, что, забрав Олимпию, тебе нанесут рану
в самое сердце, а отняв жену, только оставят ссадины на лбу, что, заметь,
наименее опасно для здоровья.
И вот заключение, к которому я пришел, разумно взвесив все это.
Майи остается в Париже.
Майи ревнует свою жену.
Его жена, которая без ума от короля - я по-прежнему настаиваю на этом
утверждении, - завладеет им, невзирая на присутствие супруга.
Тот, будучи ревнивцем, поднимет скандал. Начав скандалить, он станет
смешон. Подвергнутый глумлению, он затеет ссору. За нарушение закона о дуэли его
отправят в Бастилию. Угодив в тюрьму, он навлечет на себя новые насмешки.
Заметь, что неизбежным итогом всех моих рассуждений оказывается то, что ты
станешь посмешищем.
Заметь также, что твоя жена, тем не менее, приберет короля к рукам. Заметь
и то, что присутствие в городе удвоит неприятность твоего положения, а
непосредственная близость к происходящему ее учетверит.
И вот я, Ришелье, твой друг, решил удалить тебя отсюда, пока ничего еще не
случилось...
Майи протестующе рванулся.
- Даю тебе слово чести, - продолжал Ришелье, - что ничего еще не
произошло. Но равным образом честью клянусь, что ты оглянуться не успеешь, как
это свершится.
Ты упрямишься; но посмотри, каковы будут последствия. Если ты уедешь,
скажут: "Майи уехал, и его обманули. Ах, они хорошо сделали, что дождались его
отъезда! Ах, будь он здесь, все бы обернулось совсем иначе! "
Видишь, какое прекрасное прикрытие в глазах света я тебе обеспечиваю, друг
любезный.
Смотри, каким грозным великаном ты будешь выглядеть!
Каким образцовым человеком!
Каким примером сурового мужа!
И ты не бросаешься мне на шею? Ну, ты и неблагодарный, Майи! А ведь услуги
вроде той, что я тебе оказал, воистину неоплатны. Возьми для сравнения хоть
Пекиньи, и ты увидишь, что он мне в подметки не годится.
Майи был раздавлен, оглушен этим потоком слов, этим градом нравоучительных
наставлений, каких никто со времен Алкивиада не осмеливался высказывать и
развивать.
- Послушай, - заключил Ришелье, - забирай свой аттестат и пригласи лучше
меня на ужин к Олимпии.
На несколько мгновений Майи замер в молчании, потом, шатаясь как пьяный,
двинулся к выходу.
- Ты что, онемел? - окликнул его Ришелье.
- Прощайте, господин герцог.
- А как же аттестат?
- Благодарю, храните его у себя.
- Еще бы мне его не хранить! Да, черт возьми, я его сохраню! Потому что не
пройдет и двух недель, как ты придешь просить его у меня.
- Я?
- Именно ты, и твое счастье, если я тебе в этом не откажу.
Майи отвечал жестом, исполненным отчаяния. Ришелье пожал плечами.
"И все потому, что я был прав, - сказал он самому себе, - не сказал этому
упрямцу ни одного лживого слова. Но, черт его побери, нужно, чтобы он уехал! "
Затем, оглянувшись, он продолжал свои размышления:
"О, черт возьми, как Пекиньи смотрит ему вслед! Посмотрим, сколько дней
король соблаговолит потратить на ожидание, когда же Майи уберется... Неделю? Срок,
в точности определяющий размеры его добродетели... Ах, право слово, это долгий
срок, госпожа графиня, я понимаю, но я сделал все что мог".
И герцог направился к королю; он шел подпрыгивая, как один из тех коварных
воронов, что, кажется, всегда смеются людям в лицо.
* LXXXII. ГЛАВА, КОТОРАЯ ДАЕТ ПРОНИЦАТЕЛЬНОМУ ЧИТАТЕЛЮ ВОЗМОЖНОСТЬ ДОГАДАТЬСЯ, С
КАКОЙ ЦЕЛЬЮ БАНЬЕР ЗАТЕЯЛ ПОБЕГ
Мы как будто уже упоминали о том, что аббата де Шанмеле избавили от пут,
что его доставили домой, пожалели и, главное, принудили рассказать свою историю.
Сказать по правде, достойный аббат выстрадал не слишком много, его
мученичество было довольно терпимым. Он тотчас понял замысел Баньера, нашел его
забавным в качестве комедийного приема, по-актерски хорошо исполненным, и
предоставил событиям развиваться своим чередом, предпочитая подобное пассивное
сообщничество сообщничеству деятельному.
Как все это прошло, мы уже знаем.
Баньер устремился в Париж через предместье Сен-Марсо, то самое, которое
Вольтер в свое время заклеймил именем гнусного предместья, и это определение
осталось одной из величайших истин, изреченных Вольтером.
Священник в предместье Сен-Марсо не считался необыкновенной персоной,
поэтому на аббата Баньера никто не обращал внимания.
Но, чтобы сохранить это полезное инкогнито, все же не следовало слишком
долго блуждать по улицам. Вследствие этого Баньер занялся самой насущной
задачей: поисками пристанища.
Найти его Баньеру было далеко не просто. Парижа он не знал и, проведя в
нем лишь двенадцать часов, понятия не имел, как здесь следует искать ночлег, ибо
в первый же вечер после своего прибытия в город уже обрел его в Шарантоне.
Из двух экю, которые Баньер позаимствовал у аббата Шанмеле, два ливра и
десять су были потрачены на оплату фиакров.
Стало быть, у Баньера оставалось девять ливров и десять су.
Это было целое состояние в сравнении с тем, чем он владел, когда вступил в
столицу впервые.
Итак, в отношении денег Баньер не был столь уж основательно стеснен, ведь
если найти себе скромный угол и жить бережливо, этого довольно, чтобы
продержаться четыре-пять дней.
Правда, с такой суммой не устроишь у виноторговцев обеда из устриц и
пулярки, не запьешь его тем славным винцом, что так взбодрило аппетит нашего
героя в день, когда он обнаружил экю в кармане своего бараканового одеяния; но в
конце концов он сможет поесть белого хлеба и лечь спать не под открытым небом.
По сравнению с гостеприимством, какое король оказывал своим подопечным в
Шарантоне, это было весьма ощутимое улучшение.
Баньер, задрав голову, начал с главного, то есть отправился на поиски
гостиницы. Священники в ту эпоху подчас действовали как обычные путники, если им
случалось прибыть из провинции без рекомендательных писем. Конечно, совершенно
очевидно, что для Баньера удобнее всего было бы попроситься на ночлег в какойнибудь
монастырь; однако для этого ему не только не хватало рекомендаций, но
еще, если подумать, следовало допустить, что в монастыре у иезуитов могут
оказаться свои соглядатаи, а Баньеру снова водвориться в иезуитское узилище
хотелось ничуть не больше, чем в дом умалишенных.
С другой стороны, для него было важно не только найти пристанище, но и
обменять свое облачение священника на какую-либо другую одежду, ведь в парижскую
полицию несомненно уже отослали его описание, в котором он был изображен в этой
сутане.
О, как он теперь печалился о той любезной старьевщице: он от всего сердца
возвратил бы ей экю - великодушный дар, уже нами упомянутый, лишь бы она дала
ему взамен хоть какую-нибудь одежонку, пусть даже с риском, что в кармане там
больше не будет экю.
Однако Баньер был еще в том возрасте, когда уповают на Провидение, и он
сказал себе, что прежде всего надо отыскать ночлег, а одежда появится потом.
Что касается приюта, наш герой набрел на то, что ему требовалось, на улице
Фоссе-Сен-Виктор - то была маленькая комнатка с выходом прямо во двор, скромная
и чистая.
Устроившись там, Баньер принялся думать.
Его раздумывание, да будет нам позволено изобрести такое слово, если его
не существует, или употребить, если оно уже изобретено, - итак, его раздумывание
состояло из трех периодов.
Сначала он возблагодарил Господа.
Потом у него возник замысел относительно одежды.
И наконец он подумал о добром аббате де Шанмеле, о пользе, которую он уже
извлек и еще сможет в дальнейшем извлечь из знакомства с ним.
Замысел же у него был вот какой.
Он поднял шум, притворившись, что упал на лестнице; выглядело это как
нельзя более правдоподобно, учитывая, насколько там были крутые ступени; ну а
когда имеешь несчастье упасть, то немудрено и сутану порвать.
Тут, чтобы его выручить из беды, само собой, послали за портным.
Когда этот человек вошел в его комнату, Баньер запер за ним дверь на ключ
и заявил:
- Друг мой, по вашему лицу я вижу, что вы славный малый; я сбежал из
монастыря, меня там хотели принудить произнести монашеский обет. Я здесь
прячусь; подыщите-ка мне подходящую одежду.
К счастью для Баньера, портной оказался вольнодумцем. Он был очарован
таким откровенным признанием, тем более что несчастных, пострадавших от насилия
Церкви, в ту эпоху было много, так что все выглядело убедительно. Портной
прослезился, потряс Баньеру руку и принес ему хорошую одежду, предложив ее в
обмен на сутану, которая была совсем новая.
Баньер отказался от этого, ведь сутана ему не принадлежала, она была
собственностью Шанмеле; тем не менее предложение добряка-портного навело его на
новую мысль.
Ведь можно оставить сутану в залог за одежду, с тем чтобы позднее выкупить
ее.
Со стороны нашего героя в этом замысле даже была особая деликатность, ведь
в лавке портного, оставленная там в залог, сутана Шанмеле получит более
тщательный уход, чем у Баньера, не имевшего прислуги.
Впрочем, стоит нам обратиться к началу этого повествования, и мы вспомним,
что в тот день, когда Баньер начал свою артистическую карьеру в роли Ирода,
Шанмеле позаимствовал его сутану подобно тому, как ныне Баньер позаимствовал
сутану Шанмеле.
Таким образом, то был просто-напросто обмен вежливостями и сутанами между
двумя добрыми друзьями.
Портной дал свой адрес и обещал, что выдаст сутану взамен на экю в шесть
ливров.
Гордый и счастливый оттого, что он обеспечен одеждой на следующий день,
Баньер развесил свое приобретение на стуле, улегся и заснул глубоким сном.
Пробудившись утром, он услышал пение вьюрков, мяуканье кошки и воркотню
голубей, увидел клочок голубого неба, размером не меньше носового платка, и
затрепетал от счастья, словно был владыкой половины земного шара.
Он встал и написал Шанмеле следующее письмо:
"Сударь и дорогой брат!
Милосердие не может изменить Вам до такой степени, чтобы Вы меня осудили
за то, что я сделал.
Надеюсь, что мои насильственные действия не оставили у Вас тягостных
воспоминаний.
Вашу сутану я пристроил на хранение в надежное место.
Если Вы соблаговолите взять на себя труд прогуляться завтра в два часа
пополудни по большой аллее Тюильри, я подойду к Вам и дам Вам полное
удовлетворение.
Как видите, сударь и дорогой брат, я испытываю полное доверие к Вашей
преданности и безукоризненной честности, ибо, как сказал поэт:
Ведь должно честным быть под шлемом иль сутаной.
Допустить, что Вы не являетесь таковым, сударь, значило бы не оказаться
таковым самому.
Ваш почтительный слуга и друг
Баньер".
Весьма удовлетворенный этим посланием, сколь бы витиеватым оно ни было,
Баньер отправил его по городской почте и стал ждать следующего дня, прячась от
посторонних глаз как только мог.
Что это было необходимо, понять не трудно.
Впрочем, он был настолько поглощен своими мыслями, что времени для скуки у
него не оставалось.
Возмущенный тем, что Олимпия могла, узнав его, так бросить несчастного
безумца в беде, отринуть его, не проявив даже капли отзывчивости, он спрашивал
себя, уж не утратила ли она и в самом деле последние остатки человеческих
чувств.
Или она имела свои причины, чтобы поступать подобным образом?
Не была ли сама эта жестокость свидетельством участия в судьбе бывшего
возлюбленного?
Бедный Баньер был так влюблен, что дошел до того, чтобы, задавая себе все
эти вопросы, самому же на них отвечать: "Может быть".
А сверх того, зачем терзаться предубеждениями, доводить самого себя до
лихорадочного состояния, когда в самом скором времени он не преминет разрешить
все эти сомнения?
Вот только к какому способу прибегнуть?
Внезапно ворваться к Олимпии значило бы напугать ее до смерти, к тому же
вследствие этого недолго навлечь на себя арест.
Все это требовало, чтобы он принял меры предосторожности, а главное -
сумел убедить Олимпию, что он не сумасшедший.
Баньер чувствовал себя до такой степени влюбленным, что, не устрашась ни
долгого срока, ни трудностей пути, дошел бы до самой Индии, веря, что вновь
завоюет Олимпию, когда у них будет достаточно времени, чтобы успокоиться и прямо
взглянуть друг другу в лицо.
Эгоистическое самозабвение подобного рода наделено силой, которую не
принимают в расчет обычные люди. Эта сила всегда берет верх, как все то, чему в
жизни человеческой нет равного противовеса.
Решающий день наступил.
Баньер в довольно чистом зеленом камзоле с десяти утра прохаживался под
деревьями Тюильри, для вида держа книгу в руках.
Разумеется, он не читал: у него было о чем подумать, помимо всего того -
хорошего или плохого, - о чем говорилось в этой книге, которую он позаимствовал
у своего квартирного хозяина, даже не потрудившись прочесть ее названия.
Сердце его колотилось, готовое прорвать зеленый камзол. К полудню эта
пытка стала для него почти нестерпимой.
Наконец, когда пробило два, он заметил Шанмеле, свернувшего на большую
аллею.
Тотчас Баньер, не раздумывая, действительно ли аббат честный человек и не
привел ли он за собой сбиров, чтобы изловить беглого сумасшедшего, бросился к
нему и с жаром схватил его за обе руки.
Аббат был суров и чопорен, однако невольная улыбка выдала его как
сообщника беглеца.
- Что же, - спросил Баньер, - неужели вы такой плохой христианин, господин
Шанмеле, что не прощаете вашим должникам их долги?
- Да нет, - отвечал Шанмеле, - я вас прощаю, господин Баньер, хотя вы меня
чуть не придушили, и не только прощаю, но и, поскольку от ваших двух экю
осталось, должно быть, ливров шесть, я вам принес еще два; вы мне потом вернете
все четыре разом; я хоть и не богат, но, хвала Создателю, сейчас ни в чем не
нуждаюсь.
- И даже в вашей сутане? - смеясь, спросил Баньер.
- К счастью, - простодушно сказал Шанмеле, - я в свое время приобрел такой
большой кусок ткани, что из остатка оказалось возможно выкроить вторую сутану;
стало быть, у меня осталась та, которую вы видите на мне.
- Сегодня же вечером вы будете иметь и вторую, господин де Шанмеле, -
заверил Баньер.
- Скажите сначала, где она? - спросил аббат. Баньер поведал ему историю
сутаны.
- Если ваш портной мошенник, - сказал Шанмеле, - а это возможно, коль
скоро вы не проводили разведку на сей счет, сутана уже сейчас окончательно
потеряна; если же он человек честный, он и через неделю возвратит ее так же
охотно, как сегодня, из чего следует, что вам нет надобности ради этого
выпускать из рук экю, который может оказаться вам полезен.
- Определенно, - заявил Баньер, - вы мой ангел-избавитель, любезный
господин де Шанмеле; я уверился в этом с той минуты, как вас увидел, и с каждой
новой встречей моя уверенность крепнет.
- Однако вы просили меня сюда прийти не только затем, чтобы сказать мне
это? - улыбаясь, спросил Шанмеле.
- Нет, отойдем подальше, прошу вас, ведь мне нужно вам многое сказать.
- Вас не страшит берег реки?
- Нисколько.
- Что ж! Идя сюда, я заметил под мостом рыбаков, они там сидят с удочками.
Мы могли бы притвориться, будто наблюдаем за ними, и, если вам угодно,
потолковать, прогуливаясь взад и вперед.
- Хорошо.
И оба, как предложил Шанмеле, оставив сад, спустились под мост. Оказавшись
там, аббат остановился, скрестил руки и, глядя на Баньера, произнес:
- Господин Баньер, я с позавчерашнего дня спрашиваю себя, кем вы станете:
честным человеком или отпетым мерзавцем.
- Ох, господин де Шанмеле! - воскликнул Баньер. - На каком же основании вы
могли бы подозревать, что я стану отпетым мерзавцем?
- Увы, брат мой, - отвечал аббат, - вы же вот бросились в бушующий океан
страстей. Ах, господин Баньер, это такой океан! В нем такие бури!
Баньер испустил глубокий вздох.
- Какой лоцман, - продолжал Шанмеле, поднимая взор к Небу, - может
поручиться, что приведет судно в гавань при подобном волнении?
Баньер сообразил, что собеседник собирается пуститься в проповедь. Тут
только он понял, зачем аббат увел его в сторону, и содрогнулся перед лицом того,
что ему угрожало.
Вот почему он решил покончить с этой угрозой одним ударом.
- Дорогой господин де Шанмеле, послушайте, - начал молодой человек. - Вы
избрали для своей кафедры великолепное местоположение, но я никогда не смогу
внимать вам достаточно усердно, если речь пойдет о морали; поговорите со мной об
Олимпии, мой милый господин аббат, и вы увидите, как я стану ловить каждое ваше
слово.
- Он безнадежен! Безнадежен! - простонал Шанмеле с неподдельной скорбью.
- Ну же, дорогой аббат, - сказал Баньер, - не будем сердиться: вспомните,
что, прежде чем стать святым, вы были человеком; подумайте, что никогда еще
человеческое существо не подвергалось таким страданиям, как я; и если после
того, как вы принесли себя в жертву Церкви, в груди у вас сохранилось живое
сердце, позвольте этому сердцу смягчиться жалостью ко мне, ближнему вашему. Не
следует творить дела Господни, дорогой господин де Шанмеле. Бог так силен, так
всемогущ, уж поверьте мне, что ему всегда удается самому справляться с ними.
Эти слова Баньер произнес с таким пылом и, главное, с такой
убедительностью, что его собеседник был тронут и, похоже, иезуит в нем начал
уступать место прежнему лицедею.
- Ну же, давайте разберемся, - обратился к юноше Шанмеле. - Ведь у вас
теперь есть то, чего вы хотели, не правда ли?
- У меня?
- Ну да. Вы же получили свободу, к которой так стремились.
- Это верно, да только от этого я стал еще несчастнее.
- О вечная людская непоследовательность! - вскричал аббат.
- Господин де Шанмеле, - произнес Баньер, молитвенно складывая руки, -
хотите оказать мне услугу?
- Да, Бог ты мой, да! - воскликнул Шанмеле с видом человека, который
чувствует под ногами скользкий склон. - Очень хочу, но при одном условии: что вы
меня не впутаете во что-либо такое, что воспрепятствует моему спасению.
- О, будьте покойны, со мной вашему спасению ничто не угрожает, я буду
печься о нем так же, как о моем собственном.
- В таком случае я осужден, - вздохнул Шанмеле.
- Да не тревожьтесь вы, право.
- Ну что ж, тогда говорите. Так в чем дело? Почему вы молчите?
- О, какой же я несчастный!
- Что там у вас еще, а?
- То, что вас возмутит, мой дорогой господин де Шанмеле.
- После всего того что я уже видел с вашей стороны, господин Баньер,
сделать это будет трудновато. Я хорошо подготовлен, дерзайте.
- Нет, я не смею.
- И все же говорите.
- Господин де Шанмеле...
- Ну же!
- Так вот, вы мне сказали позавчера, что у вас в друзьях - дворянин
королевских покоев.
- Господин герцог де Пекиньи. Все правильно.
- Что ж! Вы можете стать моим спасителем.
- А, я понял.
Баньер покосился на Шанмеле, несколько озадаченный таким преждевременным
пониманием.
- Да, - продолжал Шанмеле, - вы желаете, чтобы я поспособствовал вашему
исключению из шарантонских списков; это можно сделать.
- В самом деле, если угодно, с этого надо начать.
- Что значит начать?
- Да, я об этом не подумал.
- Тогда о чем же вы думали?
- Дорогой господин де Шанмеле, Олимпия дебютировала во Французской
комедии.
- Да, в роли Юнии, в которой, как говорят, она была пленительна.
- А-а! Тем лучше!
- Черт возьми, - забывшись, вздохнул аббат, - какой у нее дар! Помните,
как она говорит в той сцене с Брита-ником... Погодите... Минуту...
Как много раз, - увы! - коль все сказать должна я. -
Дрожала я за вас, открыться вам желая.
Как робко прятала я вздохи мук своих
И, ваших глаз ища, бежала прочь от них!
Как тягостно молчать наедине с желанным,
Самой его казнить сомненьем непрестанным,
Когда один лишь взгляд сомненье мог сберечь!
Но и слезам тот взгляд велел бы долго течь!
Ах! Тайно трепеща от страсти незабытой,
Себя не смела я считать надежно скрытой:
Тоскующий мой взгляд был вечно начеку -
Казалось, бледностью предам мою тоску.
Ждала я, что Нерон, глумясь над ложью тщетной,
Вам пожелает мстить за трепет мой запретный,
Страшилась, что любовь прорвется из сердец,
И вовсе не любить хотела б наконец!
["Британик", III, 7. Пер. А.Кочеткова]
Последние слова Шанмеле произнес с такой силой, что рыболовы-удильщики
повернули головы, а Баньер захлопал в ладоши.
- Браво! - закричал он. - Браво, мой дорогой аббат! Ах! Не будь вы
иезуитом, каким наставником актеров вы могли бы быть! Скажите, неужели время
совсем упущено и вам уже поздно к этому вернуться?
- Несчастный! - вскричал Шанмеле, чувствуя, что склон, по которому он
позволил себе соскользнуть, немножко слишком мирской. - Несчастный! Вы не только
себя губите, но и меня вместе с собой!
- Дорогой господин Шанмеле! - начал было Баньер.
- Прочь, демон! - вскричал аббат, обращаясь в бегство. Но Баньер удержал
его, не дав сделать и двух шагов.
- Господа, - сказал один из рыболовов, более нетерпеливый, чем прочие, -
если вы намерены здесь устраивать весь этот шум, надо нас предупредить, и мы
уйдем. С тех пор как вы здесь, клёва больше нет.
Шанмеле почувствовал всю справедливость этого замечания и, понизив голос,
шепнул Баньеру:
- Что ж! Говорите немедленно, чего вам от меня надо, а я уж посмотрю,
возможно ли это.
Двое друзей, ибо наперекор или даже благодаря тому, что произошло между
ними, мы вправе присвоить им этот титул, - так вот, двое друзей отошли на
несколько шагов, и Баньер, казалось успевший за это время принять некое решение,
заявил:
- Так вот, отец мой, речь идет просто о том, чтобы; попросить у господина
де Пекиньи приказ о дебюте.
- Для кого? - поинтересовался Шанмеле.
- Для меня, - ответил наш герой.
- Для вас, Баньер?! - вскричал Шанмеле. - Просить Пекиньи о вашей вечной
погибели?
- Ну вот, именно это и нужно, дорогой господин де Шанмеле.
- Ах, мой добрый друг! ... Нет, с этим покончено. Я не стану орудием вашей
погибели. Примите лучше временные страдания в этом мире, зато не будете вечно
гореть в аду.
- Дорогой господин де Шанмеле, если до этого дойдет, тогда и подумаем, что
делать, а пока...
- Да, а пока станем потакать в себе зверю, материи, плоти... Ну уж нет!
- Э, Боже правый! Ничто ведь не мешает ублажать и дух вместе с прочим!
Когда человек так влюблен, как я, в этой любви, милый аббат, готов поклясться,
дух настолько же замешан, насколько и плоть.
- Ни за что! Вам легче меня убить, чем принудить к подобному делу. В своих
убеждениях я тверд.
- Убить вас? Дорогой и достопочтенный аббат, никогда! Надеюсь, вы попадете
на Небеса без того, чтобы кто-то навязал вам роль мученика; только попадите туда
как можно позже, а прежде помогите мне, умоляю, сделайте для этого все, что в
вашей власти.
- Нет.
- Дорогой господин де Шанмеле...
- Никогда!
- Заклинаю вас!
- Никогда! Говорю же вам, ни за что!
- Хорошо, я понял: мне теперь остается лишь одно.
- И что же вы намерены делать?
- Отправлюсь сам к господину де Пекиньи.
- Отлично! Он вас отправит прямиком назад в Шарантон.
- Пусть. Там все дни я буду молить Бога, чтобы он простил аббату де
Шанмеле то ужасное зло, которое он мне причинил.
- Прекрасно. Господь ведает, чью сторону принять.
- "Боже мой! - скажу я ему. - Прости этого славного господина де Шанмеле,
в сущности добрейшего человека, за мой мученический удел, за то, что я умираю в
отчаянии, смертью безбожника и святотатца, ибо это он обрек меня на такой конец!
"
Шанмеле содрогнулся.
Приступ гнева пробудил в Баньере такое естественное красноречие, которому
нельзя было не поддаться.
К тому же его голос, идущий из глубины сердца, звучал так, что
чувствовалось: он говорит правду.
- Но в конце концов, - спросил аббат, сам впадая в отчаяние оттого, что в
защиту от настояний Баньера ему не удается найти доводов посильнее, - ради чего
вы так жаждете возвратиться к этому низкому ремеслу актера, которое я с такой
радостью бросил? Вы, стало быть, бесноватый, у вас две навязчивые идеи сразу,
любезнейший мой! Умалишенные, даже самые безумные из них, никогда не имеют более
одной.
- Но, дорогой аббат, у меня ведь тоже всего одна.
- Полно! Вы не можете отказаться от театра, так?
- Не могу.
- И вы умрете, если не вернете Олимпию.
- Что из этого следует?
- А то, что это уже две навязчивые идеи.
- Разве вы не видите, что одна из них совершенно естественно приводит ко
второй?
- Как это?
- Ах! Для человека, который начинал с исповеди, вы дорогой аббат...
- Тсс! Мы никогда больше не будем говорить об этом.
- ... для такого человека вы изрядный тутодум.
- Это еще почему?
- Потому что, получив доступ во Французскую комедию, я верну Олимпию.
- Э, черт возьми! Для этого вам совсем не обязательно проникать во
Французскую комедию; если дьявол все еще вас искушает, вы можете подстеречь
мадемуазель Олимпию де Клев где угодно.
- А вот и нет, здесь вы заблуждаетесь. Когда Олимпия дома, ее стерегут;
там, у нее, я наткнусь на господина де Майи.
- Но можно же встретить ее на улице или, к примеру, как меня, в Тюильри?
- Встретить ее так было бы случайностью.
- Вот еще! А городская почта, на что ее изобрели? Баньер покачал головой.
-
...Закладка в соц.сетях
