Жанр: Классика
Дочь регента
...ль, вы сумеете одолеть
злую судьбу. И, значит, я могу отдать в ваши руки сокровище души моей. И все,
что вы должны мне как союзнику, как сообщнику, вы отдадите ей.
- Обещаю вам это, сударь, - сказал глубоко тронутый регент.
- Но это еще не все, монсеньер: со мной может произойти несчастье, и я не
смогу служить ей опорой, поэтому я хотел бы, чтоб ей осталось и служило опорой
мое имя. Если я умру, у нее не останется никаких средств, потому что она сирота,
монсеньер. Когда я уезжал из Нанта, я составил завещание, в котором отказал ей
все, чем владею. Монсеньер, когда я умру, пусть она будет моей вдовой. Это
возможно?
- Кто же этому противится?
- Никто, но меня могут арестовать завтра, сегодня вечером или когда я буду
выходить из этого дома.
Услышав это странное предчувствие, регент вздрогнул.
- Предположите, что меня отправят в Бастилию. Как вы полагаете, получу ли
я разрешение обвенчаться с ней перед казнью?
- Уверен в этом.
- Вы приложите все ваше влияние, чтоб я получил эту милость? Поклянитесь
мне в этом, монсеньер, чтобы я благословлял ваше имя и чтобы под пытками, если я
вспомню о вас, то только с благодарственной молитвой.
- Клянусь честью, сударь, я обещаю вам, - сказал растроганный регент, -
что эта девушка будет для меня священна, она унаследует всю сердечную
привязанность, которую я невольно чувствую к вам.
- И еще одно слово, монсеньер.
- Говорите, сударь, я слушаю вас с глубокой симпатией.
- Эта девушка ничего не знает о моих планах, не знает о причинах,
приведших меня в Париж, о катастрофе, которая нам грозит, потому что у меня не
было сил ей об этом сказать. Скажите ей об этом вы, монсеньер, подготовьте ее. Я
же увижу ее только для того, чтоб стать ее мужем. Если я увижу ее до того, как
нанесу удар, который разлучит нас навеки, моя рука может дрогнуть, а дрогнуть
она не должна.
- Слово дворянина, сударь, - сказал безмерно взволнованный регент, -
повторяю вам: эта девушка не только будет священна для меня, но я сделаю для нее
все, о чем вы просите.
Она унаследует всю сердечную привязанность, которую я невольно чувствую к
вам.
- Теперь, монсеньер, - сказал, вставая, Гастон, - я чувствую себя сильным.
- А где же эта девушка? - спросил регент.
- Внизу, в карете. Позвольте мне уйти, монсеньер, только скажите мне, где
она будет жить?
- Здесь, сударь. В этом доме никто не живет, он как нельзя больше подходит
для молодой девушки, и он будет ее домом.
- Монсеньер, вашу руку.
Регент протянул Гастону руку и, вероятно, хотел предпринять еще одну
попытку остановить его, но тут он услышал под окнами сухое покашливание и понял,
что Дюбуа теряет терпение. Он сделал шаг вперед, чтобы показать Гастону, что
аудиенция окончена.
- Еще раз, монсеньер, оберегайте это дитя. Она нежна, прекрасна и горда,
она из тех благородных и одаренных натур, которые в жизни не часто встречаются.
Прощайте, монсеньер, иду искать вашего секретаря.
- И я должен буду ей сказать, что вы собираетесь убить человека? - спросил
регент, делая последнее усилие удержать Гастона.
- Да, монсеньер, - ответил шевалье. - Только вы добавите, что я убиваю его
для блага Франции.
- Ну что же, ступайте, сударь, - сказал герцог, открывая дверь, ведущую в
сад, - и идите по той аллее, которую я вам показал.
- Пожелайте мне удачи, монсеньер.
"Вот бешеный! - сказал про себя регент. - Он еще просит, чтоб я молился за
удачу его покушения! Ну уж этого не будет! "
Гастон ушел. Песок, припорошенный снегом, заскрипел под его ногами. Регент
из окна в коридоре некоторое время провожал его взглядом, а когда тот скрылся из
виду, сказал:
- Ну что же, пусть каждый следует своим путем. Бедный малый!
И он вернулся в гостиную, где и нашел Дюбуа, вошедшего через другую дверь
и поджидавшего его.
На лице Дюбуа отражалась смесь хитрости и удовлетворения, что не
ускользнуло от взгляда регента. Некоторое время герцог молча смотрел на него,
как бы пытаясь понять, что творится в голове этого нового Мефистофеля. И все же
Дюбуа нарушил молчание первым.
- Ну вот, монсеньер, - сказал он регенту, - наконец-то, вы от него
отделались, по крайней мере, я надеюсь на это.
- Да, - ответил герцог, - но способом, который мне очень не по душе. Ты
знаешь, мне не нравится исполнять роли в твоих комедиях.
- Возможно; но, может быть, вам бы не худо дать мне роль в ваших.
- Как это?
- Да, они бы имели больший успех, и развязка была бы благополучнее.
- Не понимаю, что ты хочешь сказать, объяснись... Говори поскорее, а то меня
ждет особа, которую я должен принять.
- О-ля-ля, монсеньер, так принимайте, потом поговорим. Развязка вашей
комедии уже сыграна и не станет ни лучше ни хуже.
И при этих словах Дюбуа поклонился с тем насмешливо-почтительным
выражением, которое регент обычно наблюдал на лице министра, когда в их вечной
игре одного против другого последнему выпадали счастливые карты. Поэтому регента
эта притворная почтительность очень сильно обеспокоила. Он удержал Дюбуа:
- Ну что там еще? Что ты еще выяснил? - спросил он его.
- Я выяснил, что вы ловкий притворщик, черт возьми!
- Тебя это удивляет?
- Нет, огорчает. Еще несколько успешных шагов в этом искусстве, и вы
начнете творить чудеса. Я вам больше не нужен буду, и вы отправите меня
воспитывать вашего сына, который, признаю это, нуждается в таком наставнике, как
я.
- Ну же, говори побыстрей.
- И правда, монсеньер, потому что здесь речь идет не о вашем сыне, а о
вашей дочери.
- О которой?
- А, верно, ведь их столько у вас. Перво-наперво, шельская аббатиса, потом
герцогиня Беррийская, потом мадемуазель де Валуа; есть еще и другие, но они
слишком молоды, чтобы о них говорили, и, следовательно, я о них говорить не
буду. Ну и, наконец, есть еще прелестный цветок Бретани, дикий дрок, который из
опасения, что он увянет, вы хотели уберечь от ядовитого дыхания Дюбуа.
- Посмей только сказать, что я был неправ!
- Да что вы! Монсеньер, вы чудесно все устроили. Не желая иметь дело с
этим нечестивцем Дюбуа, в чем я вас полностью одобряю, вы, поскольку архиепископ
Камбрейский уже умер, нашли вместо него доброго, достойного, чистого и
правдивого Носе и одолжили у него дом.
- А, ты, оказывается, и это знаешь! - воскликнул регент.
- И какой дом! Девственно-чистый, как его хозяин. О да, монсеньер, все,
что вы сделали, очень разумно и осторожно. Спрячем это дитя от тлетворного
влияния света, удалим от нее все, что может замутить чистую от природы душу, а
потому поселили ее в доме, где на всех стенах только и видишь то Леду, то
Эригону, то Данаю, жриц разврата, поклоняющихся то лебедю, то виноградной
грозди, то золотому Дождю. Святилище морали, где жрицы добродетели, наверное по
причине их наивности, изображены в весьма замысловатых, но малопристойных позах.
- А этот чертов Носе заверял меня, что вся живопись там в чистейшем стиле
Миньяра!
- А вы разве не знаете этот дом, монсеньер?
- Что я, рассматриваю эти мерзости, что ли?
- Да, правда, к тому же вы близоруки.
- Дюбуа!
- А что до мебели, то вашу дочь в этом доме окружают какие-то странные
туалетные столики, непонятные диванчики, волшебные кровати, что же касается
книг... О! Книги святого брата Носе особенно незаменимы для просвещения и
образования юношества и составляют счастливое сочетание с молитвенником БюссиРабютена,
один экземпляр которого я вам дал в руки, монсеньер, в день, когда вам
исполнилось двенадцать лет.
- Ну, ты и змея!
- Короче, в этом убежище царит строжайшая добродетель... Я выбрал его, чтобы
растормошить вашего сына, но у монсеньера и у меня разные взгляды на вещи: его
светлость выбрали его, чтобы сохранить чистоту своей дочери.
- Ну, знаете, Дюбуа, - сказал регент, - в конце концов вы меня утомляете.
- Я подхожу к концу, монсеньер, incedo ad finem [Приступаю к концу
(лат.).]. Впрочем, ваша дочь должна была бы найти приятным пребывание в этом
доме, поскольку, как все представители вашего рода, она очень умна.
Регент вздрогнул: по этой замысловатой преамбуле, по злой и насмешливой
улыбке Дюбуа он догадался, что тот хочет сообщить ему какую-то печальную
новость.
- Ну так вот, монсеньер, - продолжал Дюбуа, - извольте видеть, каков дух
противоречия: она осталась недовольна домом, который ей в своей отеческой заботе
выбрало ваше высочество, и переезжает.
- Что это значит?
- Ошибся, уже переехала.
- Моя дочь ушла? - воскликнул регент.
- Совершенно точно.
- Каким образом?
- Да через дверь... О, это не та девушка, чтобы убегать ночью через окно.
Это уж точно ваша кровь, если я в этом хоть минуту сомневался, то теперь-то
уверен в этом полностью.
- А госпожа Дерош?
- Госпожа Дерош сейчас в Пале-Рояле. Я только что от нее. Она приехала
сообщить эту новость вашему высочеству.
- Но она не смогла этому воспрепятствовать?
- Мадемуазель приказала ей.
- Надо было заставить слуг преградить ей путь. Слуги не знали, что это моя
дочь, и не имели никаких причин ей повиноваться.
- Дебош убоялась гнева мадемуазель, а слуги - шпаги.
- Шпаги? Ты что, пьян, Дюбуа? Что ты говоришь?
- О да, со всеми этими делами у меня как раз есть время напиваться, я пью
только цикорную воду. Если я и пьян, монсеньер, то от восторга перед
предусмотрительностью, которую вы проявляете, когда вашему высочеству угодно
самому в одиночку вести какое-нибудь дело.
- Но кто тебе рассказал о шпаге? О какой шпаге ты говорил?
- О шпаге, которой располагает мадемуазель Элен и которая принадлежит
одному очаровательному молодому человеку...
- Дюбуа!
- ...который ее очень любит...
- Дюбуа, ты с ума меня сведешь!
- ...и который с бесконечной любезностью последовал за ней из Нанта в
Рамбуйе.
- Господин де Ливри?
- Глядите-ка, вы и имя знаете! Тогда я ничего нового вам не сообщил.
- Дюбуа, я в полном отчаянии!
- И есть от чего, монсеньер, вот что такое вести свои дела самому, когда
одновременно приходится заниматься делами Франции.
- Но где же она, в конце-то концов?
- А, вот оно: где она? А откуда я-то знаю?
- Дюбуа, ты сообщил мне о ее бегстве, ты же должен сообщить, где она.
Дюбуа, мой дорогой Дюбуа, ты должен отыскать мою дочь.
- Ах, монсеньер, как вы похожи на мольеровских отцов, а я на Скапена. "Ах,
дорогой Скапен, милый Скапенчик, разыщи мою дочь". Монсеньер, я огорчен, но и
Жеронт не сказал бы лучше. Ну хорошо, так и быть, вашу дочь будут искать, вам ее
найдут и ее похитителю отомстят за вас.
- Прекрасно, найди мне ее, Дюбуа, и потом проси что хочешь.
- В добрый час, вот это уже разговор!
Регент упал в кресло, схватившись за голову, Дюбуа оставил его предаваться
горю, поздравляя себя с еще одной привязанностью герцога, которая удваивала его
власть над ним. Он смотрел на него с обычной своей хитрой улыбкой, но вдруг ктото
тихонько поскребся в дверь.
- Кто там? - спросил Дюбуа.
- Монсеньер, - произнес из-за двери голос швейцара, - там внизу, в том же
фиакре, который привез шевалье, находится молодая дама. Она просит узнать, будет
ли ей позволено войти или ей следует еще подождать.
Дюбуа подскочил на месте и кинулся к двери, но слишком поздно: регент,
которому слова швейцара напомнили о торжественном обещании, данном им шевалье,
резко поднялся.
- Куда вы, монсеньер? - спросил Дюбуа.
- Я должен принять эту девушку, - ответил регент.
- Это мое дело, а не ваше. Вы забыли, что предоставили мне заниматься этим
заговором?
- Я предоставил тебе шевалье, это так, но я обещал шевалье стать отцом для
той, которую он любит. И раз уж я убиваю ее возлюбленного, я, по крайней мере,
должен утешить ее.
- Я беру это на себя, - сказал Дюбуа, пытаясь прикрыть свою бледность и
волнение дьявольской улыбкой, которую можно было увидеть на его лице.
- Замолчи и не выходи отсюда, - закричал на него регент, - ты опять
устроишь мне какую-нибудь низость!
- Какого черта, монсеньер, дайте я хоть с ней поговорю!
- Я прекрасно сам с ней поговорю, это не твое дело, я взял личные
обязательства и дал слово дворянина. Молчи и стой, где стоишь!
Дюбуа кусал себе пальцы, но, когда регент говорил таким тоном, нужно было
повиноваться; аббат прислонился к камину и стал ждать. Вскоре за дверью
раздалось шуршание шелкового платья.
- Да, сударыня, - сказал швейцар, - сюда, пожалуйста.
- Вот и она, - сказал герцог, - подумай вот о чем, Дюбуа: эта девушка
никак не отвечает за вину своего возлюбленного, а следовательно, - слышишь ты? -
оказывай ей всяческое почтение.
Потом он повернулся в сторону, откуда был слышен голос, и добавил:
- Войдите.
При этих словах портьера приподнялась, и молодая женщина сделала шаг к
регенту; тот отступил, словно пораженный громом.
- Моя дочь! - прошептал он, пытаясь обрести самообладание, в то время как
Элен в надежде увидеть Гастона обвела глазами комнату, потом остановилась и
сделала реверанс.
Легко себе представить, какие гримасы строил при этом Дюбуа.
- Простите, сударь, - сказала Элен, - быть может, я ошиблась? Я ищу своего
друга, он оставил меня внизу и должен был за мной спуститься. Видя, что он
задерживается, я решилась осведомиться о нем. Меня провели сюда, быть может,
швейцар ошибся?
- Нет, мадемуазель, - ответил герцог, - шевалье де Шанле только что ушел
от меня, и я ждал вас.
Пока регент говорил, девушка, казалось, на мгновение забыла о Гастоне и с
трудом старалась что-то вспомнить.
- О Боже, как странно! - воскликнула она неожиданно, как бы отвечая своим
собственным мыслям.
- Что с вами? - спросил регент.
- О, это, конечно, так!
- Договаривайте, - произнес регент, - я не понимаю, что вы хотите сказать.
- О сударь, - произнесла, вся дрожа, Элен, - просто странно, как ваш голос
напоминает мне голос одного человека...
Элен в нерешительности замолкла.
- Вашего знакомого? - заинтересовался регент.
- Человека, с которым я встречалась всего один раз, но голос его остался
жить в моем сердце.
- И кто же этот человек? - спросил регент, а Дюбуа пожал плечами, глядя на
эти попытки узнавания.
- Этот человек говорил, что он мой отец, - ответила Элен.
- Поздравляю себя с этим случайным совпадением, мадемуазель, - сказал
регент, - поскольку сходство моего голоса с голосом человека, который, наверное,
дорог вам, может быть, придает больше значимости моим словам: вы знаете, что
шевалье де Шанле оказал мне честь, выбрав меня вашим покровителем.
- Во всяком случае, он дал мне понять, что везет меня к тому, кто сможет
меня защитить от опасности, которая мне угрожает.
- И какая же опасность вам угрожает? - спросил регент. Элен обвела комнату
глазами, и взгляд ее с беспокойством
остановился на Дюбуа. Ошибиться было нельзя: насколько, по-видимому,
регент был ей приятен, настолько Дюбуа внушал подозрение.
- Монсеньер, - сказал вполголоса Дюбуа, совершенно правильно истолковавший
ее взгляд, - монсеньер, мне кажется, я здесь лишний, и я удаляюсь; впрочем,
думаю, что больше не нужен вам.
- Нет, ты мне сейчас понадобишься, не уходи далеко.
- Я буду ждать указаний вашего высочества. Разговор этот велся слишком
тихо, чтобы Элен могла его слышать, впрочем, из скромности она отступила на шаг
и с беспокойством поглядывала на двери, ожидая, из какой появится Гастон. Уходя,
Дюбуа утешал себя мыслью, что та, которая сыграла с ним столь скверную шутку и
нашлась сама, по крайней мере, обманется в этих ожиданиях. Когда Дюбуа, наконец,
вышел из комнаты, регент и Элен вздохнули свободнее.
- Садитесь, мадемуазель, - сказал регент, - нам предстоит долгая беседа, я
многое должен вам сказать.
- Сударь, сначала один вопрос, - прервала его Элен. - Шевалье Гастону де
Шанле ничто не угрожает?
- Мы сейчас поговорим и о нем, мадемуазель, но сначала о вас: он привез
вас ко мне как к защитнику. Так скажите же мне, от кого я должен вас защитить?
- Все, что случилось со мной за последние несколько дней, так странно, что
я не знаю, кого мне бояться и кому доверять. Если бы здесь был Гастон...
- Да, понимаю, если бы он разрешил вам все мне рассказать, у вас бы не
было от меня тайн. Ну а если я вам докажу, что знаю почти все о вас?
- Вы, сударь?
- Да, я! Вас зовут Элен де Шаверни. Вы воспитывались в монастыре
августинок, между Клисоном и Нантом. Однажды вы получили от таинственного
покровителя, который заботится о вас, приказ покинуть монастырь, где вы выросли,
и вы отправились в путь в сопровождении монахини. По приезде в вознаграждение за
ее труды вы дали ей сто луидоров. В Рам-буйе вас ждала женщина, которую зовут
госпожа Дерош. Она вам объявила о визите вашего отца. И в тот же вечер вас
посетил человек, который вас любит и который поверил, что и вы его любите.
- Да, сударь, это все так, - произнесла Элен, удивленная тем, что
незнакомый ей человек так хорошо помнит все подробности этой истории.
- Потом, на следующий день, - продолжал регент, - господин де Шанле,
который сопровождал вас под именем господина де Ливри, нанес вам визит, чему
ваша гувернантка напрасно пыталась воспротивиться.
- Все это правда, сударь, я вижу, что Гастон вам все рассказал.
- Потом пришел приказ уезжать в Париж. Вы хотели ему воспротивиться, но
пришлось подчиниться. Вас привезли в дом, что находится в предместье СентАнтуан.
Но там ваш плен стал для вас невыносим.
- Вы ошибаетесь, сударь, - ответила Элен, - это не плен, а тюрьма.
- Не понимаю вас.
- Разве Гастон не поведал вам о своих опасениях, которые я сначала
отвергала, а потом разделила?
- Нет, расскажите мне, какие у вас могут быть опасения?
- Но если он вам этого не рассказал, как это могу делать я?
- Разве другу не все можно сказать?
- Он вам не рассказал, что человек, которого я сначала приняла за отца...
- Приняли за отца?
- О да, клянусь вам, сударь. Вначале, когда я слышала его голос,
чувствовала, как он сжимает мою руку, у меня не было никаких сомнений, и нужны
были почти очевидные доказательства, чтобы наполнявшая мое сердце дочерняя
любовь сменилась страхом.
- Я не понимаю, мадемуазель, выразите до конца свою мысль. Как могли вы
испугаться человека, который, по вашим же словам, проявил к вам такую нежность?
- Поймите, же, сударь, что вскоре после его посещения под каким-то
пустячным предлогом меня привезли из Рамбуйе в Париж и, как вы сами сказали,
поселили в Сент-Антуанском предместье, и этот дом сказал моим глазам больше, чем
мог сказать Гастон. Я увидела, что погибаю. Вся эта притворная отцовская
нежность прикрывала ловкие действия соблазнителя. У меня не было другого
защитника, кроме Гастона. Я написала ему, и он пришел.
- Так, значит, - воскликнул донельзя обрадованный регент, - вы ушли из
этого дома для того, чтобы убежать от соблазнителя, а не для того, чтоб
последовать за любовником?
- Да, сударь. Если бы я верила в действительное существование этого отца,
которого я и видела-то только раз и который окружил себя такой таинственностью,
клянусь вам, сударь, ничто не могло бы меня заставить нарушить мой долг!
- О, дорогое дитя! - воскликнул регент с таким выражением, что Элен
вздрогнула.
- Вот тогда-то Гастон и сказал мне, что есть человек, который ни в чем не
может ему отказать и который возьмет на себя заботы обо мне и заменит мне отца.
Он привез меня сюда и сказал, что вернется за мной. Я ждала его больше часа, но
напрасно. Я испугалась, что с ним что-то случилось, и послала осведомиться о
нем.
Лицо регента потемнело.
- Итак, - произнес он, пытаясь сменить тему разговора, - вас отвратило от
исполнения долга влияние Гастона, и именно его подозрения возбудили ваши?
- Да, он испугался всей этой таинственности и утверждал, что тут кроется
какой-то роковой для меня умысел.
- Но ведь, чтобы вас убедить, он должен был привести какие-то
доказательства?
- Какие нужны были еще доказательства, кроме этого отвратительного дома?!
Разве отец позволил бы себе поселить дочь в подобном жилище?
- Да, да, - пробормотал регент, - действительно, он был тут неправ. Но
согласитесь, что если бы шевалье не внушил вам этих подозрений, вам, невинной
душе, они бы и в голову не пришли.
- Нет, - ответила Элен, - но, к счастью, Гастон заботился обо мне.
- Вы что, мадемуазель, верите всему, что вам говорит Гастон?
- С тем, кого любишь, легко соглашаешься, - ответила Элен.
- А вы любите шевалье, мадемуазель?
- Уже около двух лет, сударь.
- Но как же вы виделись в монастыре?
- Он подплывал по ночам в лодке.
- И часто?
- Каждую неделю.
- Значит, вы любите его?
- Да, сударь, люблю.
- Но как же вы осмелились располагать вашим сердцем, зная, что не
принадлежите себе?
- Шестнадцать лет я ничего не слышала о своей семье, откуда мне было
знать, что она вдруг отыщется, или, точнее, что отвратительные происки вырвут
меня из моего мирного обиталища мне на погибель?
- Но вы по-прежнему полагаете, что тот человек вам солгал? Вы полагаете,
что это не ваш отец?
- Увы, теперь я не знаю, чему и верить, мой разум теряется в этой
лихорадочной действительности, и мне все время кажется, что это сон.
- Но вам следовало слушаться не разума, Элен, а сердца, - сказал регент. -
Разве когда вы были рядом с этим человеком, сердце вам ничего не сказало?
- О, напротив! - воскликнула Элен. - Пока он был рядом, я была убеждена,
что это мой отец, потому что никогда раньше я не испытывала подобных чувств.
- Да, - с горечью заметил регент, - но, как только он уехал, чувство это
развеялось под более сильным влиянием. Все так просто: этот человек был вам
только отцом, а Гастон ваш возлюбленный!
- Сударь, - сказала Элен, отступая на несколько шагов, - вы очень странно
со мной разговариваете.
- Простите, - продолжал регент уже мягче, - я вижу, что интерес, который я
к вам испытываю, завлек меня дальше, чем я хотел, но что больше всего меня
удивляет, мадемуазель, так это то, что при всей любви к вам господина де Шанле,
- произнес он с тяжелым сердцем, - вы не смогли повлиять на него и заставить его
отказаться от его планов.
- От его планов, сударь? Что вы хотите сказать?
- Как, вы не знаете, с какой целью он приехал в Париж?
- Не знаю, сударь. В тот день, когда я со слезами на глазах сообщила ему,
что вынуждена покинуть Клисон, он мне сказал, что вынужден покинуть Нант, а
когда я сказала, что еду в Париж, он вскрикнул от радости и ответил мне, что
едет туда же.
- Значит, - воскликнул регент, от сердца которого отлегла огромная
тяжесть, - значит, вы не его сообщница?
- Сообщница? - воскликнула в страхе Элен. - О, Боже мой! Что вы говорите?
- Ничего, - ответил регент, - ничего.
- О нет, сударь, слово, которое вы проронили, открыло мне глаза. Да, я
задавала себе вопрос, отчего так переменился характер Гастона; почему, вот уже
год, когда я заговаривала о нашем будущем, лицо его сразу омрачалось; почему он
говорил мне с грустной улыбкой: "Будем думать о настоящем, Элен, будущее темно";
почему, наконец, он вдруг впадал в глубокую задумчивость и замолкал, как будто
ему грозило большое горе. Ах, сударь, что это за несчастье вы мне открыли одним
словом, ведь там Гастон встречался только с недовольными - с Монлуи, Понкалеком,
Талуэ. Ах" Гастон приехал в Париж как заговорщик? Гастон участвует в заговоре?
- Значит, вы, - воскликнул регент, - об этом заговоре ничего не знали?
- Увы, сударь, я всего лишь женщина, и Гастон, несомненно, счел меня
недостойной знать такие тайны.
- О, тем лучше, тем лучше! - прервал ее регент. - А теперь, дитя мое,
послушайте меня, прислушайтесь к словам человека, который мог бы быть вашим
отцом: оставьте шевалье следовать избранным им путем, поскольку вам еще можно
остановиться и не идти дальше.
- Кому? Мне, сударь? - воскликнула Элен. - Мне покинуть его, когда вы сами
говорите, что ему угрожает неведомая мне опасность? О нет, сударь, мы с ним
одиноки в этом мире, у него есть только я, а у меня - только он. У Гастона уже
нет, а у меня еще нет родных, а если и есть, то, прожив вдали от меня
шестнадцать лет, они привыкли к моему отсутствию. Значит, мы можем погибнуть
вместе, и никто не прольет ни слезы. О, я обманула вас, сударь: какое бы
преступление Гастон ни совершил или должен совершить, я его сообщница!
- Ах, - прошептал регент упавшим голосом, - последняя моя надежда
потеряна: она его любит.
Элен с удивлением посмотрела на незнакомца, который, казалось, принимал
такое живое участие в ее горе. Регент взял себя в руки.
- Но, мадемуазель, - вновь заговорил он, - ведь вы почти что отказались от
него? Ведь вы ему сказали тогда, в день вашего расставания, что между вами все
должно быть кончено и что вы не можете располагать ни своим сердцем, ни своей
особой?
- Да, я все это ему сказала, сударь, - возбужденно ответила девушка, -
потому что в то время я считала его счастливым и не подозревала, что его
свобода, а может быть, и жизнь, находятся под угрозой. Тогда страдало бы только
мое сердце, но совесть была бы спокойна. Мне нужно было бы преодолеть в себе
боль, а не угрызения совести. Но с тех пор как над ним нависла опасность и я
знаю, что он несчастлив, я чувствую, что его жизнь - это моя жизнь.
- Но вы, безусловно, преувеличиваете свою любовь к нему, - прервал ее
регент настойчиво, чтобы у него не осталось никаких сомнений относительно чувств
своей дочери, - ваша любовь не вынесет разлуки.
- Она вынесет все, сударь! - вскричала Элен. - Родители оставили меня, и в
моем одиночестве эта любовь стала моей единственной надеждой, моим счастьем,
самой сутью моего существования. О сударь, Небом заклинаю, если вы имеете на
Гастона какое-нибудь влияние, а вы его имеете, раз он доверил вам тайну, которую
скрыл от меня, добейтесь, чтоб он отказался от этих планов, скажите ему то, что
сама я сказать не смею: я люблю его больше всего на свете, его судьба - моя
судьба; если он будет изгнан - я сама отправлюсь в изгнание, если он попадет в
тюрьму - я приду туда сама, а если он умрет - я умру тоже. Скажите ему это,
сударь, и еще добавьте... добавьте, что по моим слезам и отчаянию вы поняли: я не
лгу.
- О, бедное дитя! - прошептал регент.
И в самом деле, у любого человека, а не только у него, состояние Элен
вызвало бы жалость. Она так п
...Закладка в соц.сетях
