Жанр: Классика
Дочь регента
... невзирая на приказ, никуда не поедет, и
отбыла. Герцог вместо ответа на следующий день послал Риону повторное
распоряжение отправиться к месту службы, и Рион со всей возможной
почтительностью передал ему, что немедленно повинуется.
И в самом деле, сразу же, то есть накануне того дня, когда начинается наше
повествование, Рион как будто покинул Люксембургский дворец, и сам Дюбуа
известил герцога Орлеанского, что новый губернатор в сопровождении свиты в
девять часов утра отбыл в Коньяк.
Пока развивались все эти события, герцог Орлеанский больше не виделся с
дочерью, поэтому, когда он сообщил, что намерен воспользоваться своим крайне
раздраженным состоянием и объясниться с ней до конца, это должно было скорее
означать, что он собирается просить у нее прощения, нежели с ней ссориться.
Дюбуа хорошо знал герцога и не обманывался насчет его мнимой
решительности, но Рион уже уехал в Коньяк; это только и нужно было Дюбуа. Он
надеялся за время его отсутствия подсунуть принцессе какого-нибудь нового
секретаря или лейтенанта гвардии, который стер бы в ее сердце воспоминания о
Рионе. Тогда Рион получил бы приказ отправиться в Испанию, в армию маршала
Бервика, и стал бы не более опасен, чем Лаэ в Дании.
Возможно, с моральной точки зрения план был не слишком красив, зато весьма
логичен. Нам неизвестно, был ли герцог посвящен хотя бы наполовину в проекты
своего министра.
Карета остановилась перед Люксембургским дворцом, который, как всегда, был
залит огнями. Герцог вышел из экипажа и с присущей ему живостью поднялся на
крыльцо. Дюбуа (герцогиня его не выносила) остался сидеть, свернувшись
клубочком, в углу кареты. Но герцог через мгновение появился у дверцы, и вид у
него был растерянный.
- О монсеньер, - сказал Дюбуа, - неужели вас не велено принимать?
- Нет, но герцогини во дворце нет.
- И где же она? У кармелиток?
- Она в Мёдоне.
- В Мёдоне! В феврале, и в такую-то погоду! Монсеньер, эта любовь к
природе мне кажется подозрительной.
- Признаюсь, мне тоже. Какого черта ей делать в Мёдоне?
- Ну, это узнать нетрудно.
- А как?
- Поехать в Мёдон.
- Кучер, в Мёдон! - приказал регент, поспешно садясь в карету. - Мы должны
быть там через двадцать пять минут.
- Позволю себе заметить монсеньеру, - сказал смиренно кучер, - что лошади
уже проделали десять льё.
- Загоните их, но через двадцать пять минут мы должны быть в Мёдоне.
На столь ясный приказ отвечать нечего.
Кучер с силой ударил кнутом по упряжным, и, удивленные жестокостью,
благородные животные понеслись так быстро, как если бы они только что выехали из
конюшен.
Всю дорогу Дюбуа молчал, а регент был озабочен; время от времени оба
пристально вглядывались в дорогу, но на ней не было ничего достойного их
внимания, и герцог так и приехал в Мёдон, не найдя никакого выхода из лабиринта
своих противоречивых мыслей.
На этот раз из кареты вышли они оба: объяснение между отцом и дочерью
грозило затянуться, и Дюбуа желал дождаться его конца не в карете, а в какомлибо
более удобном месте.
У крыльца стоял швейцар в парадной ливрее. Поскольку на герцоге был кафтан
на меху, а на Дюбуа плащ, он остановил их. Тогда герцог назвался.
- Прошу прощения, - сказал швейцар, - но я не знал, что монсеньера ждут.
- Ну что ж, - заметил герцог, - ждут или нет, а я приехал. Пошлите лакея
доложить обо мне принцессе.
- Значит, монсеньер тоже принимает участие в церемонии? - спросил швейцар,
очевидно находившийся в сильном затруднении, поскольку он получил строгое
предписание никого не пускать.
- Ну, конечно, его высочество участвует в церемонии, - ответил Дюбуа, не
дзв сказать ни слова герцогу Орлеанскому, который уже намеревался спросить, о
какой церемонии идет речь, - и я тоже.
- Тогда я проведу монсеньера прямо в часовню? Дюбуа и герцог переглянулись
в полном недоумении.
- В часовню? - спросил герцог.
- Да, монсеньер, обряд начался минут двадцать назад.
- Ну и ну! - сказал регент на ухо Дюбуа. - И эта тоже постригается в
монахини?
- Монсеньер, - ответил Дюбуа, - я готов держать пари, что она выходит
замуж.
- Боже милостивый! - воскликнул регент. - Только этого не хватало!
И он бросился вверх по лестнице, а Дюбуа - за ним.
- Значит, монсеньер не хочет, чтоб его сопровождали? - крикнул вслед
швейцар.
- Не нужно, - прокричал регент уже сверху, - я знаю дорогу!
И действительно, с быстротой, столь удивительной для человека его
телосложения, регент несся по покоям и коридорам, а за ним следовал Дюбуа,
которого толкало вперед дьявольское любопытство, превратившее его в Мефистофеля
при исследователе неведомого, имя которого было на этот раз не доктор Фауст, а
Филипп Орлеанский.
Таким образом они дошли до дверей часовни; двери казались запертыми, но
отворились от первого же толчка.
Дюбуа не ошибся в своих догадках.
Рион, уехавший открыто, а вернувшийся украдкой, и принцесса стояли на
коленях перед ее духовником; господин де Пон, родственник Риона, и маркиз де
Ларошфуко, капитан отряда гвардейцев принцессы, держали венец над их головами, а
господа де Муши и де Лозен стояли: один - слева от герцогини, а другой - справа
от Риона.
- Решительно судьба против нас, монсеньер, - сказал Дюбуа, - мы опоздали
на две минуты.
- Черт побери! - воскликнул в отчаянии герцог, делая шаг к хорам, - это мы
еще посмотрим!
- Тише, монсеньер, - сказал Дюбуа, - я аббат, и сан обязывает меня
помешать вам совершить святотатство. О, если бы это чему-нибудь помогло, я бы не
возражал, но теперь это чистый проигрыш.
- Ах, так они уже женаты? - спросил герцог, отступая в тень колонны, куда
тянул его Дюбуа.
- Самым настоящим образом, монсеньер, и сам дьявол их не разженит без
помощи его святейшества папы.
- Ну что ж! Напишу в Рим, - сказал регент.
- Воздержитесь, монсеньер! - воскликнул Дюбуа. - Не надо пользоваться для
подобных вещей вашим кредитом влияния на святого отца, он вам еще понадобится,
когда придется просить назначить меня кардиналом.
- Но, - упирался регент, - с таким неравным браком нельзя смириться!
- Неравные браки нынче в моде, - сказал Дюбуа, - везде о них только и
слышишь! Его величество Людовик XIV вступил в неравный брак с госпожой де
Ментенон, которой вы и по сей день выплачиваете пенсию как его вдове. Великая
мадемуазель вступила в неравный брак, выйдя замуж за господина де Лозена;
женившись на мадемуазель де Блуа, вы тоже вступили в неравный брак, и до такой
степени неравный, что, когда вы объявили об этом вашей матушке, принцессе
Пфальцской, она закатила вам пощечину; да и я сам, монсеньер, разве не вступил в
неравный брак, женившись на дочери школьного учителя в моей деревне?
- Замолчи, демон, - сказал регент.
- Впрочем, - продолжал Дюбуа, - любовные похождения госпожи герцогини
Беррийской благодаря воплям аббата церкви Сен-Сюльпис стали вызывать больше
шума, чем следовало бы, а это тайное венчание, о котором завтра будет знать весь
Париж, положит конец общественному скандалу, и никто не сможет больше ничего
сказать, будь то даже и вы. Без сомнения, монсеньер, семья становится на путь
праведный.
В ответ герцог Орлеанский разразился страшным проклятием, встреченным
Дюбуа одной из тех своих усмешек, которым мог бы позавидовать и Мефистофель.
- Тише, вы там! - воскликнул швейцарец, который не знал, кто шумит, и
хотел, чтобы супруги не пропустили ни единого слова из благочестивых наставлений
священника.
- Тише же, монсеньер, - повторил Дюбуа, - вы же мешаете церемонии.
- Увидишь, - подхватил герцог, - что, если мы не замолчим, она прикажет
нас выставить за дверь.
- Тише! - повторил швейцарец, стукнув древком алебарды о каменные плиты
пола, а герцогиня Беррийская послала господина де Муши выяснить, в чем причина
шума.
Господин де Муши повиновался и, увидев в полутьме двух человек, которые,
по-видимому, прятались, он, высоко подняв голову, решительно двинулся на
неожиданных посетителей.
- Кто здесь шумит и кто позволил вам, господа, войти в часовню? - спросил
он.
- Тот, кому бы очень хотелось выбросить всех вас в окно, - ответил регент,
- но сейчас он удовольствуется тем, что поручит вам передать господину де Риону
приказ сию же минуту отправиться в Коньяк, а герцогине Беррийской - запрет
отныне когда-либо появляться в Пале-Рояле.
С этими словами регент вышел, сделав знак Дюбуа следовать за собой,
толстобрюхий же герцог де Муши так и не смог прийти в себя от его столь
внезапного появления.
- В Пале-Рояль! - приказал герцог, садясь в карету.
- В Пале-Рояль? - живо переспросил Дюбуа. - Нет, монсеньер, мы так не
уславливались; я поехал с вами с тем, что вы потом, в свою очередь, поедете со
мной. Кучер, в Сент-Антуанское предместье!
- Иди ты к черту! Я не голоден.
- Прекрасно, ваше высочество не будет есть.
- И развлекаться я не настроен.
- Хорошо, ваше высочество не будет развлекаться.
- А что я буду тогда делать, если я не буду ни есть, ни развлекаться?
- Ваше высочество посмотрит на то, как другие едят и развлекаются.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я хочу сказать, что Господь Бог нынче творит для вас чудеса, и,
поскольку это с ним случается не каждый день, не следует покидать эту столь
прекрасно начатую партию на половине: два чуда сегодня вечером мы уже видели,
может, будем присутствовать и при третьем?
- При третьем?
- Да. Ведь mimero Deus impare gaudet - Господь любит нечетные числа. Я
надеюсь, монсеньер, что латынь вы еще не забыли?
- Послушай, объяснись, - сказал регент, который в эту минуту менее всего
был расположен к шуткам, - ты достаточно уродлив, чтоб изображать сфинкса, но я
уже недостаточно молод, чтоб играть Эдипа.
- Ну хорошо, монсеньер, я сказал, что, после того как мы видели двух ваших
дочерей, которые были достаточно безумны, чтобы сделать свой первый шаг к
добродетельному образу жизни, настал черед вашего сына, который был слишком
добродетелен, чтобы делать первые шаги по стезе безумств.
- Моего сына Луи?
- Именно вашего сына Луи. Он сегодня ночью решил поразмяться, и посмотреть
на это зрелище, столь лестное для отцовской гордости, я вас и звал.
Герцог с сомнением покачал головой.
- Вы можете не верить сколько угодно, но это именно так, - сказал Дюбуа.
- И каким же это способом он решил поразмяться? - спросил герцог.
- А всеми способами, монсеньер, и я поручил шевалье де М. организовать его
дебют: в эту минуту Луи ужинает вчетвером: с ним и двумя женщинами.
- А кто эти женщины? - спросил регент.
- Я знаю только одну, другую взялся привести шевалье.
- И мой сын согласился?
- С полным удовольствием.
- Клянусь своей душой, Дюбуа, - сказал герцог, - я думаю, что если бы ты
жил во времена Святого Людовика, ты в конце концов сумел бы затащить его к
тогдашней Фийон.
Победная улыбка скользнула по обезьяньей мордочке Дюбуа.
- Так вот, монсеньер, - продолжал он, - вы хотели, чтоб господин Луи хоть
раз обнажил шпагу, как вам это случалось делать когда-то и как вам часто во
гневе хочется сделать и по сию пору. На этот счет я принял меры.
- На самом деле?
- Да, шевалье де М. во время ужина затеет с ним пьяную ссору, можете в
этом на него положиться. Вы хотели, чтоб у господина Луи было какое-нибудь
миленькое любовное приключение, - ну, если он устоит перед сиреной, которую я
ему подсунул, то это сам святой Антоний.
- Даму ты сам выбрал?
- А как же, монсеньер! Ваше высочество знает, что, когда дело идет о чести
вашей семьи, я полагаюсь только на себя. Итак, этой ночью оргия, а поутру -
дуэль. И уже завтра вечером наш новообращенный сможет подписаться "Луи
Орлеанский", не подмочив репутации своей августейшей матушки, потому что сразу
будет видно, чей он сын, а то, черт меня побери, глядя на его странное
поведение, в этом можно и усомниться.
- Дюбуа, презренный ты человек! - сказал герцог, рассмеявшись впервые с
тех пор, как он выехал из Шельского аббатства. - Ты погубишь сына, как погубил
отца!
- Как вам будет угодно, монсеньер, - ответил Дюбуа, - но нужно, чтоб он
или был принцем, или не был им, чтоб он был или мужчиной, или монахом. Пусть он
решится или на то, или на другое, уже пора. У вас только один сын, монсеньер, и
ему скоро шестнадцать лет, и вы этого сына не посылаете воевать под тем
предлогом, что он у вас единственный, а на самом деле потому, что не знаете, как
он себя поведет...
- Дюбуа! - прервал его регент.
- Ну вот, монсеньер, завтра мы будем точно все знать.
- Вот черт, хорошенькое дельце! - заметил регент.
- Итак, - сказал Дюбуа, - вы полагаете, что он выйдет из него с честью?
- Ну, знаешь, негодяй, ты в конце концов меня оскорбляешь. Это что,
невозможная вещь, чтобы мужчина моей крови влюбился, и великое чудо заставить
взять в руки шпагу принца, носящего мое имя? Дюбуа, друг мой, ты родился и
умрешь аббатом.
- Только не это, только не это, монсеньер! - воскликнул Дюбуа. - Я, черт
побери, надеюсь на лучшее.
Регент рассмеялся.
- У тебя, по крайней мере, есть амбиции, а этот дурень Луи ничего не
хочет; ты даже представить себе не можешь, как меня развлекают твои амбиции!
- В самом деле? - удивился Дюбуа. - А я, однако, и не думал, что во мне
столько шутовского.
- Ну, это от скромности, потому что ты самое забавное в мире создание,
если не самое извращенное, поэтому я клянусь, что в тот день, когда ты станешь
архиепископом...
- Кардиналом, монсеньер!
- Ах, так ты хочешь быть кардиналом?
- Пока не стану папой.
- Ну хорошо, так вот, в тот день, я клянусь...
- В день, когда я стану папой?
- Нет, в день, когда ты станешь кардиналом, в Пале-Рояле, клянусь, хорошо
посмеются.
- Знаете ли, в Париже еще не так будут смеяться, монсеньер. Но, как вы
сказали, порой во мне просыпается шут и я не прочь посмешить людей, потому-то я
и хочу стать кардиналом!
В тот момент, когда Дюбуа выразил это пожелание, карета остановилась.
* III. КРЫСКА И МЫШКА
Карета остановилась в предместье Сент-Антуан перед домом, скрытым высокой
стеной, за которой поднимались тополя, как бы пряча дом даже от стены.
- Гляди-ка, мне кажется, - сказал регент, - что где-то здесь находился
домик Носе.
- Именно так, у монсеньера хорошая память, я его у него одолжил на эту
ночь.
- Ты по крайней мере все хорошо устроил, Дюбуа? Ужин достоин принца
королевской крови?
- Я сам его заказывал. О, господин Луи ни в чем не будет нуждаться: ему
подает лакей отца, готовит повар отца, и возлюбленной его будет...
- Кто?
- Увидите сами, надо же оставить вам сюрприз, какого черта!
- А вина?
- Из вашего собственного погреба, монсеньер. Я надеюсь, что семейные
напитки помогут проявиться вашей крови: она столь долго молчала.
- Тебе не стоило такого труда заставить заговорить мою, соблазнитель?
- Я красноречив, монсеньер, но нужно признать, что и вы были податливы.
Войдем.
- У тебя есть ключ?
- Черт возьми!
Дюбуа достал из кармана ключ и осторожно вставил его в замочную скважину.
Дверь бесшумно повернулась на петлях и без малейшего скрипа закрылась за
герцогом и его министром: дверь этого маленького дома знала свой долг по
отношению к большим господам, которые оказали ему честь, перешагнув через его
порог.
Сквозь закрытые ставни пробивались отблески света, а лакей, стоявший в
прихожей, сообщил знатным посетителям, что празднество началось.
- Ты победил, аббат! - сказал регент.
- Займем наши места, монсеньер, - ответил Дюбуа, - признаюсь, мне не
терпится посмотреть, как господин Луи поведет себя.
- Да и мне тоже, - сказал герцог.
- Тогда за мной - и ни слова.
Регент молча прошел за Дюбуа в кабинет, сообщавшийся со столовой через
большой проем посередине стены; в проеме стояли цветы, и, спрятавшись за ними,
можно было превосходно видеть и слышать сотрапезников.
- Ага, - сказал регент, узнав кабинет, - знакомые места.
- И даже более чем вы полагаете, монсеньер, но не забудьте: что бы вы ни
увидели и ни услышали, нужно молчать или, по крайней мере, говорить тихо.
- Будь спокоен.
Герцог и министр подошли вплотную к проему, встали на колени на диван и
раздвинули цветы, чтобы не упустить ничего из происходящего.
Сын регента, юноша пятнадцати с половиной лет, сидел в кресле как раз
лицом к отцу; по другую сторону стола, спиной к наблюдателям, расположился
шевалье де М.; две дамы, одетые скорее ослепительно, нежели изысканно, дополняли
"двойной тет-а-тет", обещанный регенту Дюбуа. Одна из дам сидела рядом с юным
принцем, другая - рядом с шевалье. Амфитрион не пил и без умолку болтал, женщина
рядом с ним строила ему рожицы, а когда ей это надоедало, начинала зевать.
- Ну-ка, ну-ка! - сказал герцог, пытаясь разглядеть эту женщину (он был
близорук). - Мне, кажется, это лицо знакомо!
И он еще внимательнее к ней стал присматриваться. Дюбуа тихонько
посмеивался.
- Ну, конечно, - продолжал регент, - брюнетка с голубыми глазами...
- Брюнетка с голубыми глазами, - повторил Дюбуа, - дальше, дальше,
монсеньер.
- Этот пленительный стан, изящные руки...
- Продолжайте же...
- Эта розовая мордашка...
- Ну, дальше, дальше...
- О дьявол, я не ошибаюсь, это Мышка!
- Неужели?!
- Как, предатель, ты выбрал именно Мышку?
- Одна из самых очаровательных девушек, монсеньер, нимфа Оперы, для того
чтобы расшевелить молодого человека, кажется, лучше и не найти.
- Вот этот-то сюрприз ты для меня и приберегал, когда сказал, что
прислуживать ему будут лакеи отца, пить он будет вино своего отца, и
возлюбленной его будет...
- Любовница его отца, монсеньер, ну, конечно же.
- Но, несчастный, - воскликнул герцог, - ты затеял почти
кровосмесительство!
- Пустое! - сказал Дюбуа. - Раз уж ему надо начинать...
- И негодница принимает подобные приглашения?
- Это ее ремесло, монсеньер.
- И за кого же она принимает своего кавалера?
- За провинциального дворянина, явившегося в Париж проматывать наследство.
- А кто ее подруга?
- А вот об этом я ничего не знаю. Шевалье де М. сам взялся дополнить
компанию.
В эту минуту женщине, сидевшей рядом с шевалье, показалось, что за ее
спиной шепчутся, и она обернулась.
- Ого! - воскликнул в свою очередь пораженный Дюбуа, - я не ошибаюсь?!
- В чем дело?
- Вторая...
- Ну, что вторая? ... - спросил герцог. Хорошенькая сотрапезница снова
обернулась.
- Это Жюли! - воскликнул Дюбуа. - Несчастная!
- А, черт побери, - сказал герцог, - вот теперь здесь все сполна - и твоя
любовница, и моя! Честное слово, я много бы дал, чтобы хорошенько посмеяться!
- Одну минутку, монсеньер, одну минутку!
- Ты что, с ума сошел? Дюбуа, я приказываю тебе остаться тут! Мне
любопытно, чем все это кончится.
- Повинуюсь, монсеньер, - сказал Дюбуа, - но хочу вам сделать одно
заявление.
- Какое?
- Я больше не верю в женскую добродетель!
- Дюбуа, - сказал регент, заваливаясь на диван вместе со своим министром,
- ты просто восхитителен, честное слово, дай мне посмеяться, а то лопну!
- Ей-ей, посмеемся, монсеньер, - сказал Дюбуа, - только тихонько. Вы
правы, надо посмотреть, как это все кончится.
И оба они, посмеявшись так, чтобы их никто не услышал, снова заняли
оставленный ими на минуту наблюдательный пост.
Бедная Мышка зевала, рискуя вывихнуть себе челюсть.
- Знаете, монсеньер, а господин Луи-то совсем не пьян!
- А может быть, он и не пил?
- А вон те бутылки, думаете, опустели сами собой?
- Ты прав, и тем не менее, он очень серьезен, наш кавалер!
- Терпение, глядите-ка, он оживился, послушаем, не собирается ли он что-то
сказать.
И в самом деле, юный герцог, поднявшись с кресла, отстранил бутылку,
которую ему протягивала Мышка.
- Я хотел увидеть, - изрек он нравоучительным тоном, - что есть оргия, я
это увидел и заявляю, что мне этого для первого раза достаточно. Недаром один
мудрец сказал: Ebrietas опте vitium deliquit [Пьянство - мать всех пороков
(лат.)].
- Что это он там несет? - спросил герцог.
- Плохо дело, - сказал Дюбуа.
- Как, сударь, - воскликнула соседка юного герцога, обнажая в улыбке
жемчужные зубки, - как, вам не нравится ужин?
- Мне не нравится ни есть, ни пить, - ответил господин Луи, - когда я не
испытываю ни голода, ни жажды.
- Вот глупец! - прошептал герцог и повернулся к Дюбуа. Дюбуа кусал себе
губы.
Сотрапезник господина Луи рассмеялся и сказал ему:
- Надеюсь, это не касается общества наших очаровательных дам?
- Что вы хотите этим сказать, сударь?
- Ага, он сердится, - сказал регент, - прекрасно!
- Прекрасно! - подхватил Дюбуа.
- Я хочу этим сказать, сударь, - ответил шевалье, - что вы не уйдете
просто так и не оскорбите тем самым наших дам, проявив столь мало желания
воспользоваться их присутствием.
- Уже поздно, сударь, - ответил Луи Орлеанский.
- Ба! - сказал шевалье, - еще нет и полуночи.
- И кроме того, - добавил герцог, стараясь оправдаться, - и кроме того, я
помолвлен.
Дамы расхохотались.
- Ну и скотина! - произнес Дюбуа.
- Дюбуа! - произнес регент.
- Ах да, я забыл, простите, монсеньер.
- Мой дорогой, - сказал шевалье, - вы до ужаса провинциальны.
- Это еще что? - спросил герцог. - Какого черта этот молодой человек так
разговаривает с принцем крови?
- Ему дозволено не знать о том, кто это, и считать, что это простой
дворянин, впрочем, я даже велел ему толкнуть господина Луи.
- Прошу прощения, сударь, - продолжал юный принц, - вы, кажется, что-то
мне сказали? Поскольку сударыня в это время говорила со мной, я вас не
расслышал.
- И вы хотите, чтобы я повторил то, что сказал? - спросил, усмехаясь,
молодой человек.
- Доставьте мне удовольствие.
- Так вот, я сказал, что вы ужасающе провинциальны.
- С чем себя и поздравляю, сударь, если этим я отличаюсь от некоторых
своих парижских знакомых, - ответил господин Луи.
- Смотри-ка, недурной выпад, - сказал герцог.
- Гм-гм, - произнес Дюбуа.
- Если вы говорите обо мне, сударь, то я вам отвечу, что вы не слишком-то
вежливы. Это куда бы еще ни шло по отношению ко мне, потому что тут вы можете за
свою невежливость и ответить, но совершенно непростительно по отношению к дамам.
- У него слишком вызывающий тон, аббат, - сказал обес-покоенно регент, -
они сейчас перережут друг другу глотки.
- Ну так мы их остановим, - возразил Дюбуа.
Юный принц даже не нахмурился, но встал, обогнул стол, подошел к своему
товарищу по кутежу и стал вполголоса что-то ему говорить.
- Вот, видишь, - сказал взволнованно герцог, - надо принимать меры. Какого
черта! Я не хочу, чтобы его убили!
Но Луи удовольствовался тем, что сказал молодому человеку:
- Говоря по совести, сударь, вам здесь очень весело? Мне так ужасно
скучно. Если бы мы были одни, я бы рассказал вам, какой важный вопрос сейчас
меня занимает: это толкование шестой главы "Исповеди" святого Августина.
- Как, сударь, - сказал потрясенный шевалье, причем на этот раз он отнюдь
не притворялся, - вы занимаетесь религией? Мне кажется, вам еще рано...
- Сударь, - ответил наставительно принц, - думать о спасении души никогда
не рано.
Регент испустил глубокий вздох, Дюбуа почесал кончик носа.
- Слово дворянина, - промолвил герцог, - женщины сейчас уснут, и это будет
позор для всего моего рода.
- Подождем, - предложил Дюбуа, - может быть, если они уснут, он осмелеет.
- Черт меня возьми! - сказал регент. - Если бы он мог осмелеть, он бы уже
это сделал: Мышка его одаривала такими взглядами, что и мертвый бы восстал... Ну,
посмотри, как она сидит, откинувшись на спинку кресла, разве она не прелестна?
- Вот, кстати, - продолжал Луи, - мне необходимо с вами посоветоваться по
такому вопросу: святой Иероним считает, что благодать только тогда действенна,
когда достигается через покаяние.
- Дьявол вас забери! - воскликнул дворянин. - Если бы вы пили, я бы
сказал, что вы во хмелю дурны.
- На этот раз, сударь, - ответил юный принц, - моя очередь заметить вам,
что вы невежливы, и я бы вам ответил тем же, если бы отвечать на оскорбления не
было грешно, но, благодарение Господу, я более христианин, чем вы.
- Когда собираются поужинать, - продолжал шевалье, - следует быть не
хорошим христианином, а хорошим сотрапезником. Что мне в вашем обществе! Я
предпочел бы самого святого Августина, пусть даже после его обращения.
Молодой герцог позвонил, явился лакей.
- Проводите господина и посветите ему, - сказал он с царственным видом, -
я же сам уйду через четверть часа. Шевалье, у вас есть карета?
- Да нет, ей-ей.
- Раз так, можете располагать моей, - сказал юный принц, - очень огорчен,
что не смог вас просветить, но, как я вам уже сказал, ваши склонности не
совпадают с моими; впрочем, я возвращаюсь в свою провинцию.
- Клянусь Господом, - сказал Дюбуа, - любопытно, не отослал ли он
сотрапезника, чтобы остаться одному с обеими женщинами?
- Да, - ответил герцог, - это было бы любопытно, но это не так.
Действительно, пока герцог и Дюбуа обменивались этими словами, шевалье удалился,
а Луи Орлеанский, оставшись с двумя и в самом деле уснувшими женщинами, вынул из
кармана камзола большой свиток и серебряный карандаш и прямо посреди еще
дымящихся блюд и недопитых бутылок начал помечать что-то на полях с рвением
истинного богослова.
- Если этот принц когда-либо доставит какие-нибудь хлопоты старшей ветви
нашего дома, - сказал регент, - мне будет очень жаль. Пусть теперь попробуют
сказать, что я воспитываю своих детей в надежде на престол!
- Монсеньер, - ответил Дюбуа, - клянусь, я от всего этого просто заболел.
- Ах, Дюбуа, моя младшая дочь - янсенистка, старшая - философ, а
единственный мой сын - богослов. Я в бешенстве, Дюбуа, перестань я сдерживаться,
я тут же бы отдал приказ сжечь тех зловредных людей, что их совратили!
- Поостерегитесь, монсеньер, если вы их сожжете, скажут, что вы
продолжаете политику великого Людовика и его Ментенон.
- Ну, так пусть живут! Но ты понимаешь, Дюбуа, этот глупец уже сейчас
пишет огромные тома, просто с ума сойти можно. Вот увидишь, когда я умру, он
прикажет палачу сжечь мои гравюры к "Дафнису и Хлое".
Минут десять Луи Орлеанский продолжал делать заметки, окончив, он с
величайшими предосторожностями положил рукопись в карман камзола, налил себе
большой стакан воды, обмакнул в него короч
...Закладка в соц.сетях
