Жанр: Классика
Дочь регента
...эмблем, пусть снимут все рискованные картины. А зеркала
и панно там какие?
- Зеркала и панно могут остаться, монсеньер, все очень пристойно.
- В самом деле?
- Да, чистейший стиль Ментенон.
- Ну, тогда оставим панно, ты мне за них отвечаешь?
- Монсеньер, мне все же не хотелось бы брать на себя такую
ответственность, я ведь не добродетельная особа, а может быть, для пущей
добродетели их соскоблить совсем?
- Ба, Носе, ради одного дня не стоит, ведь это какие-нибудь мифологические
сюжеты?
- Гм, - произнес Носе.
- Впрочем, ведь на это нужно время, а у меня всего несколько часов. Отдай
мне ключи.
- Я только схожу к себе, и через четверть часа они будут у вашего
высочества.
- Прощай, Носе, твою руку. Но ни слежки, ни любопытства - советую и прошу.
- Монсеньер, я еду на охоту и вернусь, когда ваше высочество позовет меня.
- Ты достойный товарищ, прощай, до завтра! Уверенный, что у него теперь
есть подходящий дом, чтобы поместить дочь, регент тотчас же написал госпоже
Дерош второе письмо и послал за ней берлину; он приказал прочесть Элен письмо,
не показывая, и привезти девушку. Письмо содержало следующее:
"Дочь моя, подумав, я решил, что Вы должны быть рядом со мной. Будьте
любезны, не задерживаясь ни на мгновение, последовать за госпожой Дерош. По
приезде в Париж Вы получите от меня известия.
Ваш любящий отец".
Элен, когда госпожа Дерош прочла ей это письмо, стала всячески
сопротивляться, умолять, плакать, но на этот раз все было напрасно, и ей
пришлось подчиниться. Вот тут-то она и воспользовалась тем, что ее на минуту
оставили одну, и написала Гастону письмо, которое мы с вами уже прочли, и
попросила крестьянина отвезти его. Потом она уехала, с горечью расставшись с
жилищем, ставшим дорогим ей, потому что она надеялась здесь обрести своего отца
и потому что сюда приходил к ней возлюбленный.
Что же касается Гастона, то, как мы уже рассказывали, получив письмо, он
поспешил к заставе. Когда он туда прибежал, едва светало. Проехало немало
экипажей, но ни в одном из них Элен не было. Постепенно холодало, и надежда
покинула молодого человека. Он вернулся в гостиницу; ему оставалось надеяться
только на то, что там его ждет письмо. Когда он шел через сад Тюильри, било
восемь часов. В это самое время Дюбуа, держа под мышкой портфель, с победным
видом вошел в спальню регента.
* XX. ХУДОЖНИК И ПОЛИТИК
- А, это ты, Дюбуа? - сказал регент, увидев своего министра.
- Да, монсеньер, - ответил Дюбуа, вытаскивая бумаги из портфеля, - ну как,
наши бретонцы вам по-прежнему милы?
- А что это за бумаги? - осведомился регент, несмотря на вчерашний
разговор, а может, именно благодаря ему, чувствовавший тайную симпатию к Шанле.
- О, пустяки, - ответил Дюбуа, - во-первых, небольшой протокол вчерашней
встречи шевалье де Шанле и его светлости герцога Оливареса.
- Так ты подслушивал? - спросил регент.
- О Господи, а что я должен был делать, монсеньер?
- И ты слышал...
- Все. Итак, монсеньер, что вы думаете о притязаниях его католического
величества?
- Я думаю, что, может быть, им располагают без его согласия.
- А кардинал Альберони? Черт возьми, монсеньер, посмотрите, как этот
молодец распоряжается Европой! Претендент на престол Англии, Пруссия, Швеция и
Россия рвут Голландию на куски, Священная империя возвращает Неаполь и Сицилию,
великое герцогство Тосканское отходит сыну Филиппа V, Сардиния - герцогу
Савойскому, Коммакьо - папе, а Франция - Испании. Ну что же, надо сказать, для
плана, задуманного звонарем, достаточно грандиозно.
- Дым все эти проекты, - прервал его герцог, - а планы - пустой сон.
- А наш бретонский комитет, - спросил Дюбуа, - тоже дым?
- Вынужден признать, что он существует в действительности.
- А кинжал нашего заговорщика тоже сон?
- Нет, я должен даже сказать, что у него, как мне показалось, весьма
надежная рукоятка.
- Дьявольщина! Вы, монсеньер, жаловались, что в прошлом заговоре у всех
его участников вместо крови была розовая водичка, так на этот раз вам, кажется,
угодили. Эти лихо принялись за дело!
- А знаешь ли, - произнес задумчиво регент, - что у шевалье де Шанле очень
сильная натура?
- О, вот это прекрасно! Вам не хватает только восхищаться этим молодцом!
О, я-то вас знаю, монсеньер, вы на это способны.
- Но почему души такой закалки всегда попадаются правителям среди врагов и
никогда - среди сторонников?
- Ах, монсеньер, потому что ненависть - это страсть, а преданность часто
основана на низости. Но не угодно ли вам, монсеньер, оставить философские
вершины и спуститься на грешную землю, поставив две подписи?
- Какие? - спросил регент.
- Во-первых, нужно одного капитана сделать майором.
- Капитана Ла Жонкьера?
- О нет, этого негодяя мы повесим, как только в нем минет надобность, а
пока мы его прибережем.
- И кто же этот капитан?
- Один храбрый офицер, которого монсеньер видел с неделю назад в одном
порядочном доме на улице Сент-Оноре.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я вижу, мне нужно, монсеньер, освежить вашу память, вы ведь так
забывчивы.
- Ну, говори же, негодник, с тобой никогда до дела не доберешься.
- В двух словах: неделю тому назад, как я уже сказал, переодевшись
мушкетером, монсеньер вышел из дворца через заднюю дверь, выходящую на улицу
Ришелье, в сопровождении Носе и Симиана.
- Да, верно. Ну и что же произошло на улице Сент-Оноре? Посмотрим!
- Вы хотите это знать, монсеньер?
- Да, доставь мне удовольствие.
- Не могу ни в чем отказать вашему высочеству.
- Тогда говори.
- Монсеньер ужинал в этом доме на улице Сент-Оноре.
- По-прежнему с Носе и Симианом.
- Нет, вдвоем с дамой. Носе и Симиан тоже ужинали, но каждый у себя.
- Продолжай.
- Итак, монсеньер ужинал и уже приступил к десерту, как вдруг один бравый
офицер, по-видимому ошибившись, стал так стучать в двери этого дома, что
монсеньер, потеряв терпение, вышел на улицу и несколько грубо обошелся с
наглецом, так бесцеремонно потревожившим его. Этот наглец, по натуре своей
отнюдь не смиренный, схватился за шпагу, в ответ монсеньер, который никогда не
задумается лишний раз, прежде чем совершить очередное безумство, обнажил рапиру
и скрестил с ним клинок.
- Ну и чем кончилась эта дуэль? - спросил регент.
- А тем, что регент получил царапину на плече, а противнику нанес
прекрасный удар и проткнул ему грудь.
- Но рана не опасная, надеюсь? - с интересом осведомился регент.
- Нет, к счастью, клинок скользнул вдоль ребра.
- О, прекрасно!
- Но это еще не все.
- Как это?
- Кажется, монсеньер имел уже основание не любить этого офицера.
- Я? Да я его никогда до этого не видел!
- О, принцам не надо видеть человека, чтобы причинить ему зло, они разят
на расстоянии.
- Ну что ты хочешь сказать? Давай, договаривай.
- Я хочу сказать, что я все выяснил: этот офицер уже восемь лет был
капитаном, а когда ваше высочество пришли к власти, он был отправлен в отставку.
- Раз уволили со службы, значит, он это заслужил.
- О, монсеньер, это мысль: давайте обратимся к папе, пусть он признает нас
непогрешимыми.
- Этот офицер, наверное, был трусом.
- Он один из самых храбрых солдат в армии.
- Ну, тогда он совершил какой-нибудь недостойный поступок.
- Это порядочнейший человек на всем белом свете.
- Тогда это несправедливость, и ее надо исправить.
- Чудесно! Вот поэтому-то я и заготовил этот указ на звание майора.
- Давай, Дюбуа, давай, и в тебе есть что-то хорошее. Дьявольская улыбка
исказила лицо Дюбуа: в этот момент он как раз доставал из портфеля вторую
бумагу.
- Монсеньер, - ответил он, - после того как неправый поступок заглажен,
нужно свершить правосудие.
- Приказ арестовать шевалье Гастона де Шанле и препроводить его в
Бастилию! - воскликнул регент. - Ах ты, негодяй! Теперь я понимаю, почему ты
соблазнял меня на доброе дело! Но минуточку, здесь надо подумать.
- Монсеньер полагает, что я толкаю его на злоупотребление властью? -
спросил со смехом Дюбуа.
- Нет, но все же...
- Монсеньер, - продолжал, оживляясь, Дюбуа, - когда у вас в руках
управление королевством, прежде всего нужно править.
- А мне кажется все же, господин церковный сторож, что здесь я волен.
- Да, награждать, но при условии и карать. Правосудие потеряет равновесие,
если на одной чаше весов будет лежать слепое и бесконечное милосердие.
Действовать всегда так, как хочется, - что часто вы и делаете, - не значит быть
добрым, а значит быть слабым. Ну, скажите, монсеньер, какова же награда тем, кто
ее заслужил, если вы не караете тех, кто виноват?
- Тогда, - сказал регент с нетерпением, возраставшим все больше, поскольку
он чувствовал, что защищает хоть и благородное, но дурное дело, - если ты хотел,
чтоб я проявил строгость, не нужно было устраивать мне встречу с этим молодым
человеком, не нужно было давать мне возможность оценить его по достоинству,
пусть бы я думал, что он самый обыкновенный заговорщик.
- Да, а теперь, поскольку он представился вашему высочеству в
романтическом обличье, в вас разыгралось воображение художника. Какого черта,
монсеньер! На все свое время: с Юмбером занимайтесь химией, с Одраном -
гравюрой, с Лафаром - музыкой, любовью - хоть с целым светом, а со мной
занимайтесь политикой.
- О Господи! - воскликнул регент. - Стоит ли моя жизнь,
искалеченная, оклеветанная, жизнь человека, за которым постоянно шпионят,
стоит ли она того, чтоб я ее защищал?
- Но вы защищаете не вашу жизнь, монсеньер: как бы на вас ни клеветали, к
чему вы, слава Богу, должны были бы уж привыкнуть, даже самые непримиримые ваши
враги никогда и не пытались обвинять вас в трусости. Ваша жизнь! Вы доказали,
как вы ею дорожите в битвах при Стенкеркене, Нервиндене и Лериде. Ваша жизнь,
черт возьми! Если бы вы были частным лицом, министром или даже принцем крови и
если бы убийца прервал ее нить, прекратило бы биться сердце одного человека, вот
и все; но вы, правы вы были или неправы, возжелали занять место среди владык
мира сего. И для этого вы нарушили завещание Людовика XIV, прогнали с трона,
куда они уже было почти уселись, его незаконных детей; вы в конце концов
сделались регентом Франции, то есть замком сводов мира. Если вас убьют, падет не
человек, а столп, поддерживающий весь европейский дом, и этот дом рухнет, и все
наши тяжкие труды, четыре года ночных бдений и борьбы пойдут прахом, и все
вокруг зашатается. Взгляните на Англию: шевалье де Сен-Жорж снова предъявит свои
безумные притязания на трон; взгляните на Голландию: она станет добычей Пруссии,
Швеции и России; взгляните на Австрию: ее двуглавый орел потащит к себе Венецию
и Милан, чтобы компенсировать потерю Испании; а Франция - да это уже будет не
Франция, а вассальное государство Филиппа V. И, наконец, взгляните на Людовика
XV, на последнего отпрыска или, точнее, последний обломок самого великого
царствования, которое когда-либо озаряло наш мир, - этот ребенок, которого мы
нашими усилиями и заботами сумели уберечь от участи его отца, матери и дядей,
чтобы целым и невредимым посадить на трон предков, - этот ребенок снова попадет
в руки тех, кого закон о побочных детях нагло делает наследниками. Итак, со всех
сторон убийства, горе, разорение, разруха и пожарища, война гражданская и война
с другими странами, и все это отчего? А оттого, что монсеньеру Филиппу
Орлеанскому все еще угодно считать себя старшим представителем королевского дома
или командующим испанской армией, забыв о том, что он перестал всем этим быть в
тот день, когда стал регентом Франции.
- Значит, ты хочешь этого! - воскликнул регент, беря перо.
- Подождите минуту, монсеньер, - остановил его Дюбуа, - да не будет
сказано, что в столь важном деле вы уступили моим настояниям. Я сказал то, что
должен был сказать, а теперь я оставляю вас одного, и бумагу эту я вам оставляю:
делайте как захотите, мне тоже нужно сделать несколько распоряжений, и я зайду
за ней через четверть часа.
И Дюбуа, чувствуя на этот раз себя на высоте положения, поклонился регенту
и вышел.
Оставшись один, регент погрузился в глубокие раздумья. Все это темное
дело, живучее, как обрубок змеи сраженного предыдущего заговора, вставало в его
воображении толпой ужасных видений; в битвах он спокойно находился под огнем, он
только смеялся над тем, что испанцы и незаконнорожденные дети Людовика XIV
собирались его похитить; но на этот раз его обуял тайный ужас, хотя он и не
отдавал себе в этом отчета. Он чувствовал невольное восхищение молодым
человеком, занесшим над ним кинжал, в какие-то мгновения он его ненавидел, а в
какие-то - прощал и почти любил. Ему чудилось, что Дюбуа уселся на заговорщиков,
как какой-то дьявольский стервятник на свою издыхающую добычу, пытаясь жадными
когтями добраться до самого сердца; воля и ум его министра казались ему
непостижимыми. Он сам, обычно столь мужественный, чувствовал, что в теперешних
обстоятельствах он бы плохо защищал свою жизнь. Он сидел, держа перо в руке,
приказ об аресте лежал перед ним, и он не мог отвести от него глаза.
- Да, - шептал он, - Дюбуа прав, он верно сказал, и моя жизнь, которую я
ежечасно ставлю на карту, перестала мне принадлежать. Еще вчера моя мать
говорила мне то, что он сказал мне сегодня. Кто знает, что случится с миром,
если я умру? То, что случилось после смерти моего прадеда Генриха IV, черт
возьми! Завоевав свое королевство, пядь за пядью, он, пользуясь народной
любовью, после десяти лет мирного правления и экономии, должен был присоединить
к Франции Эльзас, Лотарингию и, может быть, Фландрию, а герцог Савойский, став
его зятем, спустившись с Альп, собирался выкроить себе королевство из Ломбардии
с тем, чтобы остатками этого королевства обогатить Венецианскую республику и
укрепить герцогства Моденское, Флорентийское и Мантуанское. И Франция оказалась
бы во главе европейской политики, все было готово, и было бы итогом всей жизни
этого короля, законодателя и солдата, но тут случилось так, что тринадцатого мая
королевская карета проезжала по улице Железного Ряда и на колокольне церкви
Избиенных Младенцев било три часа пополудни! И в секунду все рухнуло -
благосостояние и надежды. Понадобился еще целый век, министр, которого звали
Ришелье, и король, которого звали Людовик XIV, чтобы на теле Франции
зарубцевалась рана, нанесенная ножом Равальяка.
- Да, да, - воскликнул, оживляясь, герцог, - я должен оставить этого юношу
человеческому правосудию, впрочем, не я вынесу ему приговор, для этого есть
судьи, и решать будут они, и потом, - добавил он, улыбаясь, - ведь у меня есть
право помилования!
И, обретя внутреннюю уверенность благодаря этой королевской привилегии,
которой он пользовался от имени Людовика XV, он быстро подписал документ,
позвонил камердинеру и ушел в другую комнату для завершения своего туалета.
Через десять минут после того, как он вышел из комнаты, где имела место вся
описанная сцена, дверь отворилась снова. Дюбуа медленно и осторожно просунул в
щель свою кунью мордочку, убедился, что комната пуста, тихонько подошел к столу,
за которым до этого сидел герцог, взглянул на приказ, победно улыбнулся, увидев,
что регент его подписал, неспешно сложил лист в четыре раза, положил его в
карман и с видом глубокого удовлетворения вышел из комнаты.
* XXI. КРОВЬ ПРОСЫПАЕТСЯ
Когда Гастон вернулся с заставы Конферанс и вошел в свою комнату на улице
Бурдоне, он увидел, что у печки устроился Ла Жонкьер и потягивает аликанте из
только что откупоренной бутылки.
- А, шевалье, - сказал он, увидев Гастона, - ну, и как вам моя комната?
Удобно, правда? Садитесь-ка и попробуйте вино, оно стоит лучших вин Руссо. А вы,
вы-то знали Руссо? Хотя нет, вы же из провинции, а в Бретани, я думаю, вина не
пьют, там пьют сидр, пикет, пиво. Я сам мог там пить только водку, больше ничего
не смог себе найти.
Гастон не ответил, потому что вообще не слушал, что говорит Ла Жонкьер, -
настолько был занят своими мыслями. Он упал в кресло в совершенном отчаянии,
судорожно комкая в кармане камзола письмо Элен.
"Где она? - мысленно спрашивал он себя. - Этот огромный Париж может скрыть
ее от меня навеки. О, не слишком ли много препятствий для одного человека, у
которого к тому же нет ни власти, ни опыта? "
- Да, кстати, - произнес Ла Жонкьер, так легко читавший в сердце молодого
человека, словно телесная оболочка его была прозрачна, как стекло, - кстати,
шевалье, тут для вас письмо.
- Из Бретани? - спросил, дрожа, шевалье.
- Да нет, из Парижа, и почерк мелкий и очаровательный, и мне сдается, что
женский, повеса вы эдакий!
- Где оно? - воскликнул Гастон.
- Спросите у нашего хозяина. Когда я вошел, он вертел его в руках.
- Давайте! Давайте! - закричал Гастон, бросаясь в общий зал.
- Что желает господин шевалье? - спросил Тапен с обычной своей
вежливостью.
- Письмо!
- Какое письмо?
- То, что вы получили для меня.
- Ах, извините, сударь, правда, я совсем о нем забыл! ' И он вынул письмо
из кармана и вручил его Гастону.
- Бедный глупец! - говорил себе в это время мнимый Ла Жонкьер, - и такие
дураки лезут в заговоры! Как тот д'Арманталь, хотят одновременно заниматься
политикой и любовью! Трижды дураки! Если бы они вторым делом занимались у Фийон,
так первое не приводило бы их на Гревскую площадь. Но для нас-то, раз в нас они
не влюблены, лучше, чтобы они такими и были.
Гастон вошел в комнату, светясь радостью. Он читал, перечитывал и снова
чуть не по буквам читал письмо Элен:
"Улица Фобур-Сент-Антуан, дом белый, за деревьями, кажется тополями;
номера я не смогла заметить, но это тридцать первый или тридцать второй дом по
левой стороне улицы, считая от ее начала, причем нужно оставить позади себя по
правую руку замок с башнями, похожий на тюрьму".
- О, - воскликнул Гастон, - теперь-то я найду этот замок, это - Бастилия.
Дюбуа расслышал его последние слова и сказал в сторону: "Уж точно найдешь,
черт возьми, коли я сам тебя туда доставлю".
Гастон посмотрел на часы: до свидания на Паромной улице ему оставалось еще
больше двух часов, он взял шляпу, которую, войдя, положил на стул, и собрался
уходить.
- Ну что, летим со всех ног? - спросил Дюбуа.
- Неотложное дело.
- А как же наше свидание в одиннадцать?
- Еще и десяти нет, будьте спокойны, я вернусь.
- Я вам не нужен?
- Спасибо, нет.
- Если вдруг вы собираетесь кого похитить, то я в этом деле дока и могу
помочь.
- Благодарю, - сказал Гастон, невольно краснея, - но речь идет не об этом.
Дюбуа тихонько присвистнул, как человек, понимающий, чего стоит такой
ответ.
- Я найду вас здесь? - спросил Гастон.
- Не знаю, я тоже думаю, не заняться ли и мне какой-нибудь красивой дамой,
проявляющей интерес к моей персоне, но, в любом случае, вы найдете здесь в
назначенный час вчерашнего провожатого и ту же карету с тем же кучером.
Гастон поспешно распрощался со своим посетителем. Около кладбища Избиенных
Младенцев он взял фиакр и приказал везти себя на улицу Фобур-Сент-Антуан.
Отсчитав двадцатый дом от угла, он вышел, приказал кучеру ехать за ним и
пошел вперед, тщательно осматривая всю левую сторону улицы. Вскоре он оказался у
толстой стены, из-за которой виднелись густые раскидистые тополя. Этот дом
настолько соответствовал описанию, которое ему дала Элен, что Гастон больше не
сомневался - девушку прячут именно там. Но здесь начинались трудности: в стене
не было никаких отверстий, а у двери - ни молотка, ни колокольчика. Да для
франтов они и не нужны были, потому что обычно перед каждым из них бежал
скороход и стучал в нужные двери тростью с серебряным набалдашником. Гастон
прекрасно обошелся бы и без скорохода и постучал бы в дверь ногой или камнем, но
он боялся, что привратник получил специальные распоряжения и может задержать его
у дверей, поэтому он приказал кучеру остановиться и, желая предупредить Элен,
что он здесь, хорошо известным ей условным сигналом, пошел по переулку, на
который дом выходил боковым фасадом. Подойдя к выходившему в сад окну как можно
ближе, он поднес руки ко рту и громко закричал совой. Элен вздрогнула: она
узнала этот крик, который разносился в бретонских дроковых лугах на одну-две
мили, и ей показалось, что она снова в клисонском монастыре августинок и что
лодка, в которой стоит шевалье, беззвучно скользя на веслах, сейчас причалит под
ее окном среди тростников и лилий. Этот крик отразился от стен и достиг ее ушей,
возвещая о присутствии того, кого она ждала, и она тут же подбежала к окну.
Молодой человек был тут.
Они с Элен обменялись знаком, который сказал ему: "Я вас ждала", а ей: "Я
здесь". Потом она прошла в глубь комнаты, взяла колокольчик, который вручила ей
госпожа Дерош совсем в других целях, и позвонила в него так громко, что
мгновенно прибежали не только госпожа Дерош, но и лакей с камеристкой.
- Откройте уличную дверь, - повелительно сказала Элен, - у дверей стоит
человек, которого я жду.
- Останьтесь, - обратилась госпожа Дерош к лакею, который собирался
исполнить приказание, - я сама посмотрю, кто там.
- Бесполезно, сударыня, я знаю, кто это, и уже сказала вам, что это тот,
кого я ждала.
- Но, может быть, мадемуазель не следовало бы его принимать? - не
сдавалась дуэнья.
- Я уже не в монастыре, сударыня, и еще не в тюрьме, - ответила Элен, - и
буду принимать кого сочту нужным.
- Но, по крайней мере, могу я узнать, кто это?
- Не вижу в этом ничего непозволительного, это тот же человек, которого я
принимала в Рамбуйе.
- Господин де Ливри?
- Господин де Ливри.
- Я получила твердый приказ никогда не допускать к вам этого молодого
человека.
- А я вам приказываю немедленно провести его сюда.
- Мадемуазель, вы отказываетесь повиноваться своему отцу, - возразила
полупочтительно, полусердито госпожа Дерош.
- Моему отцу не следует в это вмешиваться, и особенно через ваше
посредство, сударыня.
- Тогда кто же распоряжается вашей судьбой?
- Я сама, только я! - воскликнула Элен, сразу взбунтовавшись против
насилия над собой.
- Мадемуазель, я клянусь вам, что ваш отец...
- Мой отец одобрит мои поступки, если он мой отец.
Эти слова, в которых звучала гордость императрицы, заставили своей
повелительностью склониться госпожу Дерош: она замолкла и осталась стоять
неподвижно, как и лакеи, присутствовавшие при этой сцене.
- Так что же, - сказала Элен, - я приказала отпереть дверь, а мне здесь не
повинуются?
Никто не шелохнулся, ожидая распоряжений гувернантки.
Элен презрительно улыбнулась и, не желая умалять свой авторитет в глазах
прислуги, сделала столь повелительный жест, что госпожа Дерош отошла от двери,
которую заслоняла собой, и дала ей дорогу. Тогда Элен медленно и с достоинством
спустилась по лестнице в сопровождении госпожи Дерош, до глубины души
потрясенной тем, что девушка, всего двенадцать дней назад вышедшая из монастыря,
проявляет такую волю.
- Но это настоящая королева, - сказала горничная, идя следом за госпожой
Дерош. - Я-то уж точно пошла бы отпереть дверь, если бы она не пошла сама.
- Увы! - произнесла старая гувернантка, - в этой семье все женщины таковы.
- Значит, вы знали эту семью? - удивленно спросила горничная.
- Да, - ответила госпожа Дерош, поняв, что она сказала больше, чем хотела,
- да, я знала когда-то господина маркиза, ее отца.
Элен за это время спустилась с крыльца, прошла по двору и властно
приказала отпереть дверь: на пороге стоял Гастон.
- Входите, друг мой, - пригласила его Элен. Гастон пошел за ней.
Они вошли в комнаты первого этажа, и дверь за ними закрылась.
- Вы звали меня, Элен, и я тут, - сказал ей молодой человек, - вы чего-то
боитесь? Какая опасность вам угрожает?
- Посмотрите вокруг, - ответила Элен, - и судите сами.
Молодые люди находились в тех комнатах, где мы с читателем уже были вместе
с регентом и Дюбуа, когда тот хотел показать регенту, как его сын приобщается к
светской жизни.
Это был прелестный будуар, примыкающий к столовой, с которой он сообщался,
как помнит читатель, не только через две двери, но и через проем посередине
стены, декорированный редкими цветами, прекрасными и благоухающими. Стены
будуара были обиты голубым шелком, усеянным серебряными розами; четыре работы
Клода Одрана, помещенные над дверями, изображали четыре эпизода мифа о Венере:
рождение, где она нагая возникает из пены волн, ее любовь к Адонису,
соперничество с Психеей, которую богиня приказывает высечь розгами, и, наконец,
ее пробуждение в объятиях Марса в сетях, расставленных ее супругом Вулканом.
Настенные панно рассказывали другие эпизоды той же истории, и контуры фигур были
столь пленительны, а выражение лиц столь сладострастно, что назначение этого
уголка не оставляло никаких сомнений.
Картин, о которых Носе в простоте души своей сказал регенту, что они
написаны в чистейшем стиле Ментенон, хватило, чтобы привести в ужас молодую
девушку.
- Гастон, - сказала она, - неужели вы были правы, когда советовали
опасаться этого человека, который представился мне как мой отец? И в самом деле,
здесь еще страшнее, чем в Рамбуйе.
Гастон внимательно рассматривал картины одну за другой, краснея и бледнея
при мысли о том, что нашелся человек, пытавшийся такими способами смутить
чувства Элен; потом он перешел в столовую и оглядел ее во всех деталях, как и
будуар: тут были те же эротические картины, столь же соблазнительные. Оттуда они
спустились в сад, в котором стояло множество статуй и скульптурных групп,
которые продолжали ту же тему и изображали эпизоды, опущенные живописцем.
Возвращаясь, они прошли мимо госпожи Дерош, все это время не выпускавшей их из
виду, она воздела руки к небу, и у нее невольно вырвалось:
- О Боже мой, что подумает монсеньер?
Буря чувств, которые Гастон до этих пор сдерживал, при этих словах
вырвалась наружу.
- Монсеньер! - воскликнул он. - Вы слышали, Элен: монсеньер! Вы имели все
основания бояться, инстинкт целомудрия предупредил вас об опасности. Мы с вами
находимся в доме одного из тех знатных развратников, которые покупают
наслаждения ценой чести. Я никогда не видел этих гибельных жилищ, Элен, но я так
себе их и представлял. Картины, стату
...Закладка в соц.сетях
