Жанр: Классика
Дочь регента
...и, фрески, таинственный полумрак в
комнатах, башни, отданные прислуге, чтоб лакеи не мешали развлечениям хозяина, -
этого более чем достаточно, чтоб я все понял. Во имя Неба, не дайте себя
обманывать дальше, Элен. Я был прав, когда предвидел эту опасность в Рамбуйе, и
вы правы, что здесь испытываете страх.
- Боже мой! - сказала Элен. - А вдруг этот человек приедет и прикажет
лакеям задержать нас силой?
- Успокойтесь, Элен, - ответил Гастон, - ведь я тут!
- О Господи, Господи, отказаться от сладкой мысли об отце, защитнике,
друге!
- Увы! И в такую минуту, когда вы остаетесь в мире одна, - сказал Гастон,
невольно выдавая часть своей тайны.
- Что вы говорите, Гастон? Что означают эти зловещие слова?
- Ничего, ничего, - ответил молодой человек, - просто бессвязные слова, не
стоит искать в них смысла.
- Гастон, вы, несомненно, скрываете от меня что-то ужасное, раз в ту
минуту, когда я теряю отца, говорите, что расстаетесь со мной.
- О, Элен, я расстанусь с вами только вместе со своей жизнью!
- Значит, - прервала его молодая девушка, - ваша жизнь подвергается
опасности, и вы боитесь, что умрете и покинете меня. Гастон, вы выдали себя, вы
больше не прежний Гастон! Увидев меня сегодня, вы обрадовались как-то
принужденно, а расставаясь со мной вчера, не испытали уж такого глубокого горя,
ваш ум занят более важными делами, чем ваше сердце. Что-то в вас - гордость ли,
честолюбие ли - берет верх над любовью? Вот смотрите, вы и сейчас побледнели! Не
молчите, вы разбиваете мне сердце!
- О нет, ничего серьезного, Элен, клянусь вам! Разве всего, что с нами
случилось, недостаточно, чтоб привести меня в смятение, разве мало того, что в
этом вероломном доме вы одна, вы беззащитны, и я не знаю, как вас от всего этого
оградить? В Бретани мне помогли бы защититься друзья и две сотни моих крестьян,
а здесь у меня никого нет.
- Только это, Гастон?
- Более чем достаточно, как мне кажется.
- Нет, Гастон, потому что мы сейчас же покинем этот дом. Гастон побледнел,
Элен опустила глаза и, вложив свою руку в холодные и влажные руки своего
возлюбленного, произнесла:
- Перед всеми этими людьми и на глазах этой продажной женщины, которая
может замышлять по отношению ко мне только предательство, мы уйдем отсюда
вместе, Гастон.
В глазах Гастона блеснула радость, но тут же ее погасило облако мрачных
мыслей.
Элен внимательно следила за сменой чувств на его лице.
- Разве я не ваша жена, Гастон? - спросила она. - И разве моя честь - не
ваша честь? Уйдем отсюда!
- Но что делать, - спросил Гастон, - и где поселить вас?
- Гастон, - ответила Элен, - я не знаю ничего и ничего не могу, я не знаю
Парижа, не знаю света, но я знаю себя и вас. Вы же мне открыли глаза, и теперь я
не верю никому и ничему, кроме вашей преданности и любви.
Сердце Гастона разрывалось; еще шесть месяцев тому назад он отдал бы жизнь
за благородную преданность этой мужественной девушки.
- Подумайте, Элен, - упорствовал он, - а если мы ошибаемся и этот человек
действительно ваш отец...
- Гастон, вы забываете, что сами внушили мне страх перед этим отцом.
- О да, Элен, да! - воскликнул молодой человек. - Уйдем, чего бы это ни
стоило!
- Куда мы пойдем? - спросила Элен. - Впрочем, не нужно ответа, Гастон,
лишь бы вы сами это знали, и этого достаточно. И все же еще одна просьба. Вот
лики Христа и Богоматери, каким-то чудом попавшие сюда к этим нечестивым
картинам. Поклянитесь на этих святых образах блюсти честь своей жены, Гастон.
- Элен, - ответил Гастон, - я оскорбил бы вас такой клятвой, вы первая
сегодня предложили мне то, что я колебался предложить вам уже давно. Богатый и
счастливый, уверенный в будущем, вручив Господу нашу судьбу, я бы все сложил к
вашим ногам: и богатство, и удачу, и счастье; но в эту решительную минуту я
должен признаться вам: вы не ошиблись, мое сегодня, возможно, отделено от моего
завтра ужасным событием. И вот, Элен, все, что я могу вам предложить: если удача
будет мне сопутствовать, может быть, я получу высокое положение и власть, но
если удача изменит мне, нам грозят бегство, изгнание и, может быть, нищета.
Достаточно ли вы любите меня, Элен, и достаточно ли вы любите вашу честь, чтобы
пойти на это?
- Я готова, Гастон, прикажите мне следовать за вами, и я последую.
- Ну что же, Элен, я не обману вашего доверия, будьте спокойны, вы поедете
не ко мне, но к одному моему знакомому, он, в случае необходимости, сможет вас
защитить и в мое отсутствие заменит вам отца, которого вы было нашли и потеряли
во второй раз.
- Но кто этот человек, Гастон? Это не подозрения, - добавила девушка с
очаровательной улыбкой, - это любопытство.
- Это человек, который ни в чем не может мне отказать, Элен, его судьба
связана с моей судьбой и его жизнь зависит от моей жизни, и он сочтет, что я
прошу небольшой платы, требуя обеспечить ваш покой и безопасность.
- Опять какие-то тайны, Гастон, по правде говоря, вы заставляете меня
бояться будущего.
- Это последняя тайна, Элен, отныне вся моя жизнь будет открыта вам.
- Спасибо, Гастон.
- Теперь приказывайте, Элен.
- Идем.
Элен взяла шевалье под руку и прошла через гостиную; посредине ее стояла
госпожа Дерош с перекошенным от негодования лицом и комкала в руках письмо, о
назначении которого читатель может догадаться.
- О Боже, - воскликнула она, - мадемуазель, куда вы? Что вы делаете?
- Куда я? ... Я уезжаю. Что я делаю? Я бегу из дома, где под угрозой моя
честь.
- Как?! - вскричала старая дама, выпрямляясь, как на пружинах. - Вы
уходите с любовником?
- Ошибаетесь, сударыня, - ответила с достоинством Элен, - это мой муж.
Госпожа Дерош в ужасе всплеснула руками.
- А теперь, - продолжала Элен, - если известная вам особа попросит
свидания со мной, вы скажете ему так: хоть я и провинциалка и монастырская
воспитанница, я поняла, что попала в западню, и я из нее вырвалась, и если меня
будут искать, то, по крайней мере, рядом со мной будет защитник.
- Но вы не выйдете отсюда, мадемуазель! - воскликнула госпожа Дерош. -
Даже если мне придется применить силу.
- Попробуйте, сударыня, - произнесла Элен тоном королевы, который,
казалось, был ей свойствен от природы.
- Эй, Пикар, Кутюрье, Бланшо! Прибежали лакеи.
- Первого, кто преградит мне путь, я убью, - произнес холодно Гастон,
обнажая шпагу.
- Какой адский характер! - воскликнула Дерош. - О, узнаю вас в ней,
мадемуазель де Шартр и мадемуазель де Валуа!
Молодые люди слышали эти слова, но не поняли их.
- Мы уходим, - сказала Элен, - не забудьте повторить слово в слово то, что
я вам сказала.
И, опершись на руку Гастона, покрасневшая от радости и гордости,
неустрашимая, как древняя амазонка, девушка приказала отпереть дверь на улицу.
Швейцар не осмелился сопротивляться, Гастон, держа Элен за руку, закрыл дверь,
окликнул фиакр, в котором приехал, и увидев, что слуги собираются их
преследовать, обернулся к ним и громко произнес:
- Еще два шага, и я предам эту историю огласке, чтобы общество защитило
мадемуазель и меня.
Дерош решила, что Гастон знает тайну и может назвать настоящие имена; она
испугалась и поспешно вернулась в дом в сопровождении всей челяди.
И понятливый кучер пустил лошадей в галоп.
* XXII. ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ДОМЕ НА ПАРОМНОЙ УЛИЦЕ, ПОКА ТАМ ЖДАЛИ ГАСТОНА
- Как, монсеньер, вы здесь? - воскликнул Дюбуа, войдя в гостиную дома на
Паромной и увидев регента на том же месте, что вчера.
- Да, я здесь, - ответил регент, - ну и что в этом удивительного? Разве я
не назначил шевалье свидание на полдень?
- Но мне казалось, что приказ, который вы подписали, положил конец
совещаниям.
- Ошибаешься, Дюбуа. Я хотел бы последний раз поговорить с этим беднягой и
попытаться отвратить от его намерений.
- И если он от них откажется?
- И прекрасно, если он от них откажется, все будет кончено, значит,
заговора не было, ибо намерения ненаказуемы.
- Ну, с другим человеком я бы вам этого делать не дал, а с этим скажу:
попробуйте.
- Ты думаешь, что он от своих планов не откажется?
- О, я успокоюсь, только если он совершенно оставит их, но если вы
убедитесь, что он упорствует в своем намерении убить вас, вы предоставите его
мне, правда?
- Но только не здесь.
- Почему не здесь?
- Мне кажется, что его лучше арестовать в гостинице.
- Там, в "Бочке Амура", Тапеном и людьми д'Аржансона? Невозможно,
монсеньер, скандал из-за ареста Бургиньона еще свеж в памяти, квартал бурлил
целый день. С тех пор как Тапен начал точно отмеривать вино, они уже не так
верят в то, что его предшественника хватил удар. Уж лучше здесь, когда он будет
выходить, монсеньер. Дом стоит уединенно, у него хорошая репутация; мне кажется,
я говорил вашему высочеству, что здесь жила одна из моих любовниц. С этим
бретонцем легко справятся четыре человека, и они уже спрятаны в этой комнате. Я
просто размещу их с другой стороны, раз ваше высочество хочет обязательно
увидеть его. Вместо того чтобы задержать при входе, его арестуют при выходе, вот
и все. У дверей будет готов другой экипаж - не тот, что привезет его сюда, а
который доставит шевалье в Бастилию таким образом, что даже кучер не будет
знать, что с ним сталось. В курсе дела будет только господин де Лонэ, а он не
болтлив, ручаюсь вам.
- Делай как знаешь.
- Монсеньер знает, что я почти всегда так и поступаю.
- Наглец ты!
- Но, кажется, моя наглость не сделала монсеньеру ничего худого?
- О, я знаю, что ты всегда прав.
- А что с другими?
- Какими другими?
- С нашими бретонцами в провинции: с Понкалеком, Куэдиком, Талуэ и Монлуи?
- Вот несчастные! Ты знаешь их имена?
- Ну а чем, по-вашему, я занимался столько времени в гостинице "Бочка
Амура"?
- Они узнают об аресте своего сообщника.
- От кого?
- Ну, увидят, что их корреспондент в Париже не отвечает, и поймут, что с
ним что-то случилось.
- Ба! А разве нет капитана Ла Жонкьера, чтоб их успокоить?
- Есть-то он есть, но они, наверное, знают его почерк?
- Ну-ну, неплохо, монсеньер начинает кое-что понимать в этом, но ваше
высочество проявляет напрасную заботу, как говорит Расин, в этот час господа
бретонцы уже должны быть арестованы.
- А кто отправил приказ?
- Я, черт возьми! Я недаром ем хлеб министра, впрочем, вы этот приказ
подписали.
- Как, я? Ты с ума сошел!
- Конечно, вы. Те господа заговорщики виновны ровно столько же, как
здешний, и дав мне разрешение арестовать одного, вы, тем самым, разрешили мне
арестовать и других.
- А когда ты отправил гонца с приказом? Дюбуа вынул часы.
- Ровно три часа назад, таким образом, я допустил поэтическую вольность,
сказав вашему высочеству, что они уже арестованы: их арестуют только завтра
утром.
- Бретань будет роптать, Дюбуа.
- Ба! Я принял меры.
- Бретонские суды не захотят судить соотечественников.
- Я это предвидел.
- Если их приговорят к смерти, не найдется палача, чтобы привести приговор
в исполнение, и мы получим второе издание дела Шале. Ведь это дело тоже
слушалось в Нанте, не забывай, Дюбуа. Говорю тебе, с бретонцами трудно жить.
- Скажите лучше, что их трудно заставить умереть, но это еще один пункт,
который надо обговорить с нашими комиссарами, список которых я вам представляю.
Трех или четырех палачей я пошлю из Парижа, это все люди, привычные к
благородной работе, сохранившие добрые традиции кардинала Ришелье.
- О черт! - воскликнул регент. - Кровь в мое правление! Не люблю я этого.
Ну, можно еще было пролить кровь графа Горна - он был вор, или Дюшофура - тот
был подлец. Я чувствителен, Дюбуа.
- Нет, монсеньер, вы не чувствительны, вы нерешительны и слабы. Я говорил,
когда вы были еще моим учеником, и повторяю сегодня, когда вы стали моим
господином: при крещении феи, ваши крестные, одарили вас всем: красотой, силой,
храбростью и умом, но одну фею не пригласили - она была стара, и, наверное,
тогда уже было ясно, что старые женщины будут вам неприятны, - она, однако,
явилась последней, преподнесла вам в дар легкость характера и все испортила.
- Кто рассказал тебе эту прелестную сказку? Перро или Сен-Симон?
- Принцесса Пфальцская, ваша матушка. Регент рассмеялся.
- И кого же мы назначим комиссарами? - спросил он.
- О, будьте спокойны, монсеньер, людей умных и решительных, совсем не
провинциалов, людей слабочувствительных к семейным сценам, состарившихся в
судейской пыли, заскорузлых сердцем и поднаторевших в крючкотворстве, которых не
испугают страшные глаза бретонцев и не соблазнят прекрасные заплаканные глаза
бретонок.
Регент молчал, он только кивал головой и покачивал ногой.
- А вообще-то, - продолжал Дюбуа, который понимал, что регент с ним не
согласен, - может быть, эти люди и не так виновны, как нам кажется. Что они
замышляли? Перечислим еще раз факты. Ба! Сущие пустяки! Вернуть испанцев во
Францию - ну, подумаешь! Назвать Филиппа V, отступника родины, "мой король",
отменить все законы государства... Уж эти мне добрые бретонцы!
- Все это хорошо, - высокомерно прервал его регент, - я не хуже вас знаю
государственные законы.
- Тогда, монсеньер, если это действительно так, вам осталось только
одобрить список выбранных мной комиссаров.
- Сколько их?
- Двенадцать.
- И их зовут? ...
- Мабруль, Бертен, Барийон, Париссо, Брюне-д'Арси, Пагон, Фейдо-де-Бру,
Мадорж, Эбэр-де-Бук, Сент-Обен, де Боссан и Обри де Вальтон.
- О, ты был прав, выбор весьма удачен. И кто же будет председателем этого
милого собрания?
- Догадайтесь, монсеньер.
- Берегись! Во главе этой шайки должен стоять человек с незапятнанным
именем.
- Есть, и весьма пристойный.
- Кто?
- Посол.
- Может быть, Селламаре?
- Ей-Богу, если бы вы соблаговолили выпустить его из Блуа, он ни в чем бы
не смог вам отказать, даже когда понадобилось бы отрубить головы его сообщникам.
- Ему и в Блуа неплохо, пусть там и сидит. Так кто же твой президент?
- Шатонёф.
- Посол в Голландии, человек времени великого царствования! Вот черт!
Дюбуа, я обычно не засыпаю тебя комплиментами, но на этот раз ты создал шедевр.
- Понимаете, монсеньер, он знает, что эти люди хотят установить
республику, а он так воспитан, что привык только к султанам, он и Голландию
возненавидел, потому что Людовик XIV ненавидел республики, и он, честное слово,
весьма охотно согласился. Генеральным прокурором будет Арграм: он человек
решительный, секретарем - Кайе. Мы это дело быстро обработаем, и кстати, потому
что время не терпит.
- Но потом, Дюбуа, мы, по крайней мере, сможем жить спокойно?
- Надеюсь, нам только и остается, что спать с вечера до утра и с утра до
вечера, я хочу сказать - после того, как мы кончим войну с Испанией и введем в
обращение банкноты. Но в этой работе вам поможет ваш друг Ло: денежное обращение
- его дело.
- Сколько беспокойства, Господи! И какого черта я где-то забыл голову,
когда добивался регентства! Вот сегодня я бы мог вдоволь посмеяться, глядя, как
господин дю Мен выпутывается из всех этих дел с помощью своих иезуитов и
испанцев и как госпожа де Ментенон ведет политику со своими Вильруа и Вилларом,
а Юмбер говорит, что раз в день смеяться полезно.
- А кстати, о госпоже Ментенон, - прервал его Дюбуа, - вы знаете,
монсеньер, говорят, что бедняжка тяжело больна и не проживет и двух недель.
- Ба!
- После того, как госпожа дю Мен попала в тюрьму, а ее супруг - в
изгнание, она говорит, что теперь Людовик XIV окончательно умер, и, вся в
слезах, спешит последовать за ним.
- А тебе и горя мало, бессердечный ты человек!
- Честно признаюсь, я ее искренне ненавижу. Ведь это из-за нее покойный
король вытаращил на меня глаза, когда я по случаю вашей свадьбы попросил у него
красную шапку, и нелегко было это дело уладить, вам-то это хорошо известно,
монсеньер; если бы вы не загладили передо мной вину покойного короля, эта дама
окончательно погубила бы мою карьеру, так что, если бы я мог приплести ее
любимого господина дю Мена к этому бретонскому делу... Но это было почти
невозможно, честное слово! Бедняга почти помешался со страху и всем, кого
встречает, говорит: "Да, кстати, вы знаете, что был организован заговор против
правительства его величества и персоны регента? Это постыдно для Франции. Ах,
если бы другие были похожи на меня! "
- Тогда бы заговора не было, - подтвердил регент, - это уж точно.
- Он отрекся от жены, - добавил, смеясь, Дюбуа.
- А она - от мужа, - подхватил регент и тоже рассмеялся.
- Не советую вам держать их в заключении вместе, они передерутся.
- Ну, потому-то я и отправил его в Дулан, а ее в Дижон.
- И они грызутся в письмах.
- Выпустим их, Дюбуа.
- Чтобы они поубивали друг друга? О монсеньер, вы просто палач, сразу
видно, что вы поклялись уничтожить потомство Людовика XIV.
Эта рискованная шутка доказывала, насколько Дюбуа был уверен в своем
влиянии на герцога, потому что, пошути так кто-то другой, это вызвало бы куда
более мрачную тень на лице регента, чем при этих словах его министра.
Дюбуа представил список членов трибунала на подпись Филиппу Орлеанскому, и
тот на этот раз поставил ее без колебаний, после чего аббат в глубине души очень
обрадованный, но внешне совершенно спокойный, ушел подготавливать арест шевалье.
Гастон же, покинув дом в предместье, отправился в фиакре в гостиницу
"Бочка Амура", где его, как читатель помнит, должен был ждать экипаж, чтобы
отвезти на Паромную улицу. И правда, там его ждали и карета, и вчерашний
провожатый. Гастон не хотел, чтобы Элен пересаживалась в карету, и потому
спросил, нельзя ли ему продолжать путь в том фиакре, в котором он приехал.
Таинственный незнакомец ответил, что не видит к тому никаких препятствий и, сев
вместе с кучером на козлы, назвал ему адрес дома, перед которым следует
остановиться.
Во время пути Гастон был грустен, сердце его разрывалось от страха и
печали, которую он не хотел объяснить Элен, хотя его возлюбленная ждала его
поддержки и утешения. Поэтому когда они уже въезжали на Паромную улицу, Элен в
отчаянии от того, что у человека, на которого она должна была бы опереться,
оказалось так мало сил, произнесла:
- О, если вы будете себя так вести каждый раз, когда я доверюсь вам...
- Скоро, - прервал ее Гастон, - вы увидите, Элен, что я действую в ваших
интересах.
Они приехали, карета остановилась.
- Элен, - сказал Гастон, - тот, кто заменит вам отца, сейчас в этом доме.
Позвольте, я поднимусь первым и предупрежу его о вашем посещении.
- О Боже! - воскликнула Элен, невольно вздрагивая, сама не зная почему, -
так вы меня оставляете одну?
- Вам нечего бояться, Элен. Впрочем, я через минуту спущусь за вами.
Девушка протянула ему руку, и Гастон прижал ее к губам. Он невольно сам
почувствовал смутное беспокойство; ему тоже казалось, что покидать Элен не
следует. Но тут ворота отворились, и человек, сидевший рядом с кучером, велел
ему заезжать во двор; ворота за каретой затворились снова, и Гастон понял, что
за такими высокими стенами Элен не угрожает никакая опасность; впрочем, и
отступать было некуда. Человек, который приехал за ним в "Бочку Амура", открыл
дверцу кареты. Гастон последний раз пожал своей подруге руку, вышел и поднялся
на крыльцо вслед за провожатым, который, как и накануне, ввел его в коридор,
показал на дверь гостиной, сказав, что Гастон может постучать, и удалился.
Гастон, знавший, что его ждет Элен и медлить нельзя, постучал тотчас же.
- Войдите, - произнес голос мнимого испанского принца.
Гастон узнал этот голос, так запомнившийся ему; он повиновался, отворил
дверь и оказался с глазу на глаз с главой заговора, но на этот раз у него не
было тех опасений, которые он испытывал при первом свидании; он был решителен и
приблизился к герцогу Оливаресу с высоко поднятой головой и со спокойным лицом.
- Вы точны, сударь, - сказал герцог, - мы назначили свидание на полдень, и
часы как раз бьют двенадцать.
И в самом деле, часы на камине, возле которого стоял регент, пробили
полдень.
- Я очень спешу, монсеньер, - ответил Гастон, - данное мне поручение
тяготит меня, я боюсь, что меня одолеют угрызения совести. Вас это удивляет и
беспокоит, не так ли, монсеньер? Но успокойтесь, угрызения совести у такого
человека, как я, опасны только для него.
- И правда, сударь, - воскликнул регент с радостью, которую ему не удалось
совсем скрыть, - мне кажется, что вы готовы отступить!
- Вы ошибаетесь, монсеньер, с тех пор как жребий судил мне убить принца, я
шел только вперед и остановлюсь, когда выполню свой долг.
- Сударь, я говорю так потому, что в ваших словах мне послышалось
сомнение, а при определенных обстоятельствах и в устах определенных людей слова
имеют большое значение.
- Монсеньер, бретонцы имеют привычку говорить то, что думают, и делать то,
что говорят.
- Значит, вы по-прежнему полны решимости?
- Более чем когда-либо, ваше сиятельство.
- Дело в том, видите ли, - прервал его регент, - дело в том, что еще есть
время, зло еще не свершилось, и...
- Вы называете это злом, монсеньер, - произнес, печально улыбаясь, Гастон,
- как же мне тоща называть себя?
- Но я так понимаю, - живо подхватил регент, - что для вас - это зло, раз
вас мучают угрызения совести.
- С вашей стороны невеликодушно, монсеньер, упрекать меня за
откровенность, потому что с человеком менее достойным, чем ваше сиятельство, я
бы, безусловно, от нее воздержался.
- А я, сударь, именно потому, что тоже оценил вас по достоинству, говорю
вам: есть еще время остановиться; и спрашиваю, хорошо ли вы подумали и не
раскаиваетесь ли вы в том, что ввязались, - тут герцог на минуту запнулся и
продолжал, - ввязались в столь рискованное предприятие. Меня не бойтесь, даже
если подведете нас, я все равно буду вам покровительствовать. Я видел вас всего
один раз, сударь, но оценил вас, как вы того заслуживаете: храбрые люди - такая
редкость, что нам останется только сожалеть о вас.
- Ваша доброта, монсеньер, повергает меня в смятение, - ответил Гастон, у
которого, несмотря на все его мужество, в глубине сердца зародилась тень
сомнения. - Нет, монсеньер, я не колеблюсь, только меня одолевают мысли,
преследующие человека перед дуэлью: решимость убить врага и скорбь от того, что
необходимость принуждает его уничтожить другого человека.
Гастон на секунду замолк; собеседник смотрел на него проницательным
взглядом, казалось, он пытался в самой глубине его души отыскать следы слабости,
на которую надеялся. Но молодой человек продолжал:
- Но здесь поставлены на карту столь серьезные вещи, что они не идут ни в
какое сравнение с нашими природными слабостями, и я буду повиноваться своим
убеждениям и чувству дружбы, если не сказать симпатиям, и буду вести себя таким
образом, монсеньер, что вы зачтете мне в заслугу даже минутную слабость, на
мгновение задержавшую мою руку.
- Прекрасно, - сказал регент, - но как вы собираетесь подступиться к этому
делу?
- Я подожду, пока мне удастся встретиться с ним лицом к лицу, и тогда я
воспользуюсь не аркебузой, как Польтро, и не пистолетом, как Витри. Я скажу ему:
"Монсеньер, вы сделали Францию несчастной, и я приношу вас в жертву ее спасению"
- и заколю его кинжалом.
- Как Равальяк, - сказал герцог так невозмутимо и спокойно, что молодой
человек вздрогнул. - Ну что ж, отлично.
Гастон ничего не ответил и опустил голову.
- Этот план мне кажется самым надежным, и я его одобряю. Я должен все же
задать вам последний вопрос. А если вас схватят и подвергнут допросу?
- Ваше сиятельство знает, что бывает в подобных случаях, Я умру, но ничего
не скажу, и раз вы только что привели пример Равальяка, то, если память мне не
изменяет, он как раз так и сделал, а он ведь был не дворянин.
Гордость Гастона понравилась регенту, потому что сам он был молод сердцем
и преисполнен рыцарского духа; впрочем, ему, привыкшему ежедневно сталкиваться
со слабыми, низкими и угодливыми людьми, такой простой и сильный характер был в
новинку, а всем известно, что регент любил все новое.
Он подумал еще немного и, как бы еще не решив и желая выиграть время,
спросил:
- Значит, я могу рассчитывать, что вы будете непоколебимы?
Гастон, казалось, был удивлен тем, что его собеседник вернулся снова к
этой теме, и поскольку это чувство ясно отразилось в его глазах, регент заметил
его.
- Да, я вижу, вы решились.
- Безусловно, - ответил шевалье, - и жду последних распоряжений вашего
сиятельства.
- Моих распоряжений?
- Конечно, ваших. Вы, монсеньер, ничего не пообещали мне, а я уже
предоставил себя в полное ваше распоряжение и принадлежу вам телом и душой.
Герцог встал.
- Ну что же, - сказал он, - раз это свидание должно обязательно окончиться
чем-то определенным, то вы сейчас выйдете отсюда через эту дверь, пройдете через
сад, который окружает дом, в глубине сада есть ворота, у них вас ждет карета, а
в ней мой секретарь. Он вручит вам пропуск на свидание с регентом, ну а сверх
того, я поручусь за вас своим словом.
- Это все, что я просил, монсеньер, - произнес Гастон.
- Вы хотите еще что-то мне сказать?
- Да. Прежде чем проститься с вашим сиятельством - а я, быть может, не
увижу вас больше в этом мире, - я хотел бы попросить об одной милости.
- О какой, сударь? - спросил герцог. - Говорите, я слушаю.
- Монсеньер, - продолжал Гастон, - не удивляйтесь, что я медлю, дело идет
не об обычной услуге или каком-то одолжении мне лично: Гастону де Шанле больше
ничего не нужно, кроме кинжала, а он при мне. Но, принеся в жертву свое тело, я
не хотел бы принести в жертву душу. Моя душа, монсеньер, принадлежит Господу и
молодой девушке, которую я боготворю. Скорбная любовь: она взросла на краю
могилы! Но как бы то ни было, покинуть без помощи это чистое и нежное дитя - это
значит безрассудно искушать Господа, поскольку я вижу, что он порой жестоко
испытывает и оставляет страдать даже ангелов. Итак, на этой земле я любил
прелестную женщину, которую моя привязанность поддерживала и защищала от
нечестивых посягательств. Если я умру или исчезну, что с ней станется? Наши
головы падут, монсеньер, ведь мы простые дворяне, но вы, монсеньер, человек
могущественный, и вас поддерживает могущественный коро
...Закладка в соц.сетях
