Жанр: Классика
Дочь регента
...X. ПРИГОВОР
Было половина седьмого вечера, и, следовательно, было уже совершенно
темно. Как только шевалье вернулся к себе, первой его заботой было подбежать к
камину.
- Эгей, шевалье! - позвал он; Дюмениль ответил. - Так я там был!
- И что?
- Ну, я встретил если не друга, то, по крайней мере, знакомого.
- Нового узника?
- Думаю, сидит он с того же времени, что и я.
- А как его зовут?
- Капитан Ла Жонкьер.
- Постойте-ка!
- Вы его знаете? -Нуда!
- Тогда окажите мне великую услугу, скажите, что он такое?
- О, он яростный враг регента!
- Вы уверены?
- Ну а как же! Он участвовал в нашем заговоре, но вышел из него, потому
что мы хотели регента похитить, а не убить.
- Так он стоял...
- За убийство.
- Да, все сходится, - прошептал Гастон. - Значит, - продолжал он громко, -
этому человеку можно доверять?
- Если это тот, о котором я слышал. Он жил на улице Бурдоне, в "Бочке
Амура".
- Совершенно верно, это он.
- Тогда это надежный человек.
- Тем лучше, - сказал Гастон, - потому что в руках этого человека жизнь
четырех храбрых дворян.
- И вы один из них, не так ли? - спросил Дюмениль.
- Ошибаетесь, - ответил Гастон, - себя я из этого числа исключил, для
меня, кажется, все кончено.
- Как все кончено?
- Да, я осужден.
- На что?
- На смерть.
Собеседники на секунду замолчали.
- Это невозможно! - первым прервал молчание Дюмениль.
- Почему же невозможно?
- Потому что, если я правильно понял, ваше дело связано с нашим, ведь так?
- Да, оно следствие вашего.
- Ну, а...
- Так что?
- Ведь с нашим делом все пока хорошо, и с вашим не может быть плохо.
- А кто вам сказал, что с вашим делом все хорошо?
- Послушайте, мой дорогой сосед, от вас, согласившегося стать нашим
посредником, у нас больше нет тайн.
- Слушаю, - сказал Гастон.
- Вот что мадемуазель де Лонэ написала мне вчера. Она прогуливалась с
Мезон-Ружем, который, как вы знаете, в нее влюблен, а мы оба над ним смеемся, но
от него это скрываем, потому что он нам очень полезен, а поскольку она, под
предлогом болезни, как и вы, просила позвать ей врача, то Мезон Руж предупредил
ее, что врач Бастилии к ее услугам. Так вот, надо сказать, что мы знаем, и
довольно близко, этого тюремного врача по фамилии Эрман. Правда, она не
надеялась выяснить у него что-либо существенное, потому что это очень робкий от
природы человек. Он пришел в сад, где она гуляла, чтобы прямо там дать ей
консультацию, и сказал: "Надейтесь! " В устах другого человека это слово мало
что значит, но в устах Эрмана оно значит много. Следовательно, раз мы можем
надеяться, то и вам бояться нечего, потому что наши дела тесно связаны.
- Однако, - сказал Гастон, которому все это казалось весьма смутным, - Ла
Жонкьер, как мне показалось, был уверен в том, что говорил.
В эту минуту Помпадур постучал снизу ручкой метлы.
- Прошу прощения, - сказал Гастон Дюменилю, - меня зовет маркиз, может
быть, у него есть для меня какие-нибудь новости.
И Гастон побежал к дыре в полу и несколькими ударами ножа расширил ее.
- Шевалье, - сказал Помпадур, - спросите у Дюмениля, не узнал ли он чегонибудь
нового от мадемуазель де Лонэ.
- О ком?
- Об одном из нас. Я уловил несколько слов, когда старший надзиратель и
комендант разговаривали у моих дверей, кто-то из них сказал: "Приговорен к
смерти! "
Гастон вздрогнул.
- Успокойтесь, маркиз, - сказал он, - я имею все основания предполагать,
что речь шла обо мне.
- О черт! Дорогой шевалье, меня это вовсе не успокаивает. Во-первых,
потому что теперь мы знакомы, а в тюрьме быстро становятся друзьями, и я был бы
в отчаянии, если бы с вами что-то случилось, а во-вторых, потому, что если с
вами что-то произойдет, то это может произойти и с нами, ввиду сходства наших
дел.
- А вы полагаете, что мадемуазель де Лонэ может разрешить наши сомнения? -
спросил Гастон.
- Конечно, ведь ее окна выходят на Арсенал.
- Ну и что?
- Как что? Если бы там сегодня произошло что-то новое, она обязательно бы
это увидела.
- Да, верно, - прервал его Гастон, - а вот и она стучит. И действительно,
мадемуазель де Лонэ два раза стукнула в потолок, что означало: "Внимание! "
Гастон ответил мадемуазель де Лонэ одним ударом, что означало: "Слушаю! "
Потом он подбежал к окну. Через секунду спустилась веревка с письмом. Гастон
притянул к себе веревку, отцепил письмо и побежал к дыре в полу.
- Ну что? - спросил маркиз.
- Письмо, - ответил Гастон.
- И что в нем?
- Не знаю, я сейчас передам его Дюменилю, и он мне скажет.
- Поспешите!
- Черт возьми, - сказал Гастон, - сами понимаете, я не меньше спешу, чем
вы.
И он побежал к камину.
- Шнурок! - крикнул он.
- У вас письмо? - спросил Дюмениль.
- Да. Свет у вас есть?
- Только что зажег.
- Тогда скорее спускайте шнурок.
- Держите.
Гастон привязал письмо, и шнурок взвился вверх.
- Письмо не мне, а вам, - сказал Дюмениль.
- Неважно, читайте. Вы мне расскажете, что там; у меня нет света, а пока
вы мне его спускаете, мы потеряем много времени.
- Вы позволите?
- Черт возьми! Минуту было тихо.
- Ну что? - спросил Гастон.
- Вот черт! - произнес Дюмениль.
- Что, плохие новости?
- Проклятье! Судите сами. И Дюмениль прочел:
"Дорогой сосед!
Сегодня вечером в Арсенал явилась чрезвычайная судебная комиссия: я узнала
ливрею д'Аржансона. Скоро мы узнаем больше, потому что ко мне придет врач.
Передайте от меня тысячу приветов Дюменилю".
- Да, именно это мне сказал Ла Жонкьер, - произнес Гастон. - Чрезвычайная
комиссия! Это разбирали мое дело.
- Ба, шевалье, - ответил Дюмениль, безуспешно пытаясь придать своему
голосу уверенность, - думаю, вы зря беспокоитесь заранее.
- Нет, я знаю, в чем тут дело, а пока - слышите?
- Что?
- Сюда идут! Тише!
И Гастон поспешно отошел от камина.
Дверь отворилась, и появились старший надзиратель и помощник коменданта в
сопровождении четырех солдат; они пришли за Гастоном.
Гастон воспользовался тем, что они принесли с собой свет, чтобы немного
привести в порядок свой туалет, потом последовал за ними. Его опять посадили в
тщательно закрытый портшез, что, впрочем, было напрасной предосторожностью,
потому что на его пути все солдаты и сторожа поворачивались лицом к стене:
таково было строжайшее правило в Бастилии.
Лицо д'Аржансона было мрачным, как всегда. У остальных членов комиссии вид
был ничуть не лучше.
"Я погиб, - подумал Гастон, - бедная Элен! "
И он поднял голову, как обычно делают храбрые люди, чтобы встретить
неминуемую смерть лицом к лицу.
- Сударь, - сказал д'Аржансон, - ваше преступление было рассмотрено
трибуналом, председателем которого я являюсь. На предыдущих заседаниях вам была
предоставлена возможность защиты. Если мы не сочли уместным дать вам адвоката,
то это было сделано не с целью лишить вас защиты, а наоборот, потому что
совершенно не следует, чтобы стала известной обществу чрезмерная
снисходительность к вам трибунала, которому надлежало бы проявить строгость.
- Я не понимаю вас, сударь, - сказал Гастон.
- Тогда я объяснюсь яснее, - сказал начальник полиции. - Из дебатов стало
бы совершенно ясно даже вашему защитнику, что вы заговорщик и убийца, это
бесспорный факт. Если эти два пункта обвинения были бы установлены, каким
образом могли бы вы рассчитывать на снисхождение? Но сейчас, когда вы предстали
перед нами, вам будут предоставлены все возможности оправдаться: если вы
попросите отсрочки, мы вам ее дадим; если вы желаете, чтоб были представлены
вещественные доказательства, они будут представлены; если вы желаете что-то
сказать, мы даем вам право слова и не отнимем его.
- Я ценю доброжелательство суда и благодарю вас. Более того, извинения,
принесенные мне за отсутствие защитника, в котором я не нуждаюсь, мне кажутся
достаточными. Я не хочу защищаться.
- Значит, вы не хотите ни свидетелей, ни вещественных доказательств, ни
отсрочки?
- Я хочу услышать приговор - и больше ничего.
- Послушайте, шевалье, ради себя самого, не упорствуйте так, - сказал
д'Аржансон, - и признайтесь.
- Мне не в чем признаваться, обратите внимание на то, что на всех допросах
вы даже не сформулировали точно обвинения.
- А вам нужна точная формулировка?
- Признаюсь, мне бы хотелось знать, в чем меня обвиняют.
- Хорошо, я скажу вам: вы прибыли в Париж по поручению республиканской
комиссии Нанта с целью убить регента. Вы обратились к вашему сообщнику,
именующему себя Ла Жонкьером, сегодня осужденному вместе с вами.
Гастон побледнел, потому что обвинение было справедливо.
- Однако, сударь, - возразил он, - будь это так, вы не можете этого знать.
Человек, намеревающийся совершить подобный поступок, признается в нем только
тогда, когда он уже совершен.
- Да, но за него могут признаться сообщники.
- Вы хотите сказать, что меня выдал Ла Жонкьер?
- Речь идет не о Ла Жонкьере, а о других обвиняемых.
- Других обвиняемых! - воскликнул Гастон. - А разве арестован кто-нибудь
еще, кроме меня и капитана Ла Жонкьера?
- Безусловно. Это господа де Понкалек, де Талуэ, де Монлуи и дю Куэдих,
- Я не понимаю вас, - сказал Гастон, охваченный глубоким ужасом и страхом
не за себя, а за своих друзей.
- Как, вы не понимаете, что господа де Понкалек, де Талуэ, де Монлуи и дю
Куэдик арестованы и что в это самое время в Нанте их судят?
- Они арестованы? - воскликнул Гастон. - Но это невозможно!
- А, вам так кажется, да? - сказал д'Аржансон. - Вы полагали, что вся
провинция восстанет и не даст арестовать своих защитников, как вы, мятежники,
себя называете?! Так вот, провинция не произнесла ни слова, она продолжает
смеяться, петь и танцевать, и люди уже интересуются, на какой площади Нанта
заговорщики будут обезглавлены, чтобы заранее занять места у окон.
- Я вам не верю, сударь, - холодно сказал Гастон.
- Дайте мне вон тот портфель, - обратился д'Аржансон к секретарю,
стоявшему позади него.
- Смотрите, сударь, - продолжал начальник полиции, доставая из портфеля
бумаги одну за другой, - вот протоколы ареста и допросов. Вы не станете
сомневаться в их подлинности?
- Все это не свидетельствует о том, сударь, что они обвинили меня.
- Они сказали все, что мы хотели знать, и их признания явно
свидетельствуют о вашей виновности.
- В таком случае, если они сказали все, что вы хотели знать, мои признания
вам не нужны.
- Это ваш окончательный ответ, сударь?
- Да.
- Секретарь, зачитайте приговор.
Секретарь развернул бумагу и гнусавым голосом, с тем же выражением, с
каким он прочел бы опись конфискованного имущества, прочел:
"Ввиду того, что дознанием, начатым 19 февраля, выявлено, что мессир
Гастон Элуа де Шанле прибыл из Нанта в Париж с намерением совершить убийство его
королевского высочества монсеньера регента Франции, после чего должен был
последовать мятеж против власти короля, чрезвычайная комиссия, учрежденная для
расследования этого преступления, судила шевалье де Шанле и сочла его
заслуживающим кары, которая применяется к виновным в государственной измене и
цареубийстве, поскольку особа господина регента неприкосновенна, как и особа
короля.
А вследствие этого постановляем, что: господин шевалье Гастон де Шанле
будет предварительно лишен всех титулов и званий; он и его потомство будут
навечно обесчещены; его имущество конфисковано; его подъездные аллеи срезаны до
высоты шести футов, а сам он обезглавлен по представлению людей короля на
Гревской площади или в любом другом месте, которое господину верховному судье
будет угодно указать, если только не последует помилование, пожалованное его
величеством".
Гастон выслушал приговор, бледный и неподвижный, как мраморное изваяние.
- И на когда назначена казнь?
- Когда будет угодно его величеству.
Гастон ощутил страшную боль в висках, глаза его на мгновение застлала
кровавая пелена. Он почувствовал, что разум его мутится, и молчал, чтобы не
сказать что-либо недостойное его. Но если эти ощущения и были очень сильны, они
быстро прошли; понемногу лоб его разгладился, щеки порозовели и на губах
появилась презрительная улыбка.
- Прекрасно, сударь, - сказал он, - когда бы ни пришел приказ его
величества, я буду готов. Я только хотел бы узнать, будет ли мне позволено перед
смертью повидать дорогих мне людей и испросить одну милость у короля.
В глазах д'Аржансона мелькнула лукавая искра.
- Сударь, - ответил он, - я предупредил вас, что к вам отнесутся со всей
возможной снисходительностью; вы могли бы все это сказать мне раньше, и, быть
может, его величество был бы настолько добр, что вам бы не пришлось ни о чем
просить.
- Вы неправильно поняли меня, сударь, - с достоинством сказал Гастон. - Я
прошу его величество о милости, от которой не пострадает ни моя честь, ни его.
- Вы могли бы упомянуть короля прежде, чем себя, сударь, - заметил один из
судейских тоном придворного крючкотвора.
- Сударь, - ответил Гастон, - я на пороге смерти и потому обрету вечное
блаженство прежде его величества.
- Итак, о чем вы просите? - спросил д'Аржансон. - Говорите, и я сейчас же
скажу вам, можете ли вы надеяться на удовлетворение вашей просьбы.
- Прежде всего я прошу, чтобы мои титулы и звания, впрочем не слишком
большие, не были у меня отняты; у меня нет потомства, я умру весь целиком, и мое
имя - единственное, что меня переживет, да и то, поскольку оно только
благородное, но отнюдь не знаменитое, ненадолго.
- Это зависит всецело от короля, сударь. Только его величество король
может ответить, и он ответит. Это и все, сударь?
- Нет, сударь. У меня есть еще одна просьба, но я не знаю, к кому я должен
с ней обратиться.
- Сначала ко мне, сударь, а я в качестве начальника полиции решу, могу ли
я взять на себя ответственность удовлетворить ваше желание или я должен
обратиться с этим к его величеству.
- Ну что же, сударь, - сказал Гастон, - я хочу, чтобы мне оказали милость
получить свидание с мадемуазель Элен де Шаверни, питомицей его светлости герцога
Оливареса и с самим господином герцогом.
Услышав эту просьбу, д'Аржансон сделал какой-то странный жест, который
Гастон счел признаком колебаний.
- Сударь, - поторопился добавить Гастон, - я готов ненадолго увидеться с
ними где угодно и сколь угодно.
- Хорошо, сударь, вы увидитесь с ними, - сказал д'Аржансон.
- О, сударь! - воскликнул Гастон, делая шаг вперед, как будто желая пожать
судье руку, - вы доставили мне огромную радость!
- Но с одним условием, сударь.
- С каким? Говорите же, нет такого условия, если только оно совместимо с
моей честью, на которое я не согласился бы в обмен на столь великую милость.
- Вы никому не скажете о приговоре, в чем дадите мне слово дворянина.
- Я тем охотнее принимаю это условие, сударь, - ответил Гастон, - что одна
из этих двух особ умрет, узнав об этом.
- Тоща все к лучшему. Вы больше ничего не имеете сказать?
- Нет, сударь, но я хотел бы, чтоб вы подтвердили, что я ничего не сказал.
- То, что вы все отрицаете, записано в протоколе. Секретарь, передайте
листы шевалье, пусть он их прочтет и подпишет.
Гастон сел за стол и, пока д'Аржансон и остальные судьи, стоя около его,
беседовали между собой, внимательно прочел все протоколы допросов и проверил
свои ответы.
- Сударь, - сказал Гастон, - вот ваши бумаги, они в порядке. Буду ли я
иметь честь увидеть вас еще раз?
- Не думаю, сударь, - ответил д'Аржансон с той обычной резкостью, которая
делала его пугалом всех осужденных и приговоренных.
- Тогда до свидания в лучшем мире, сударь.
Д'Аржансон поклонился и осенил себя крестным знамением, по обычаю судей,
прощающихся с человеком, которого они приговорили к смерти. И старший
надзиратель отвел Гастона обратно в камеру.
* XXXI. СЕМЕЙНАЯ НЕНАВИСТЬ
Вернувшись к себе в камеру, Гастон вынужден был ответить на вопросы
Дюмениля и Помпадура, которые не спали, ожидая от него известий. Соблюдая данное
д'Аржансону обещание, он не сказал им ни слова о смертном приговоре и только
сообщил, что ему учинили строгий допрос. Но так как он хотел перед смертью
написать несколько писем, он попросил огня у шевалье Дюмениля. Бумага и карандаш
у него были: читатель помнит, что комендант дал их ему для рисования. На этот
раз Дюмениль прислал зажженную свечу. Как было видно, ценность даров все
возрастала: Мезон-Руж ни в чем не мог отказать мадемуазель де Лонэ, мадемуазель
де Лонэ всем делилась со своим рыцарем, а тот, как добрый товарищ, отдавал часть
своих богатств соседям по заключению - Гастону и Ришелье.
Несмотря на обещание д'Аржансона, Гастон продолжал сомневаться, что ему
позволят увидеться с Элен, но он знал, что ему не откажут в исповеди. Он был
уверен в том, что исповедник не откажется выполнить последнее желание
приговоренного и передать два письма. Как только он собрался писать, он услышал
сигнал от мадемуазель де Лонэ: ей нужно ему что-то передать. Письмо было для
него. На этот раз он смог его прочесть, потому что у него была свеча. Гласило
оно следующее:
"Дорогой шевалье,
поскольку Вы стали нашим другом и у нас нет от Вас секретов, расскажите
Дюменилю о том, что скрывалось под пресловутым "Надейтесь", которое мне шепнул
Эрман".
Сердце Гастона забилось чаще; может быть, в этом письме блеснет какаянибудь
искра надежды, ведь ему не раз говорили, что его участь неотделима от
судьбы участников заговора Селламаре. Правда, те, кто ему об этом говорил, не
знали, в каком заговоре замешан он.
Он стал читать дальше:
"Полчаса назад пришел врач в сопровождении Мезон-Ружа. Тот состроил мне
такие нежные глазки, что я почувствовала - это добрый знак. И все же, когда я
попросила у него разрешения поговорить с врачом наедине или хотя бы шепотом, он
всячески этому воспротивился; его сопротивление я сломила улыбкой.
"Ну тогда, по крайней мере, - сказал он, - договоримся, что об этом никто
не должен знать, потому что если кто-нибудь узнает о моей снисходительности, я,
несомненно, потеряю место".
Это смешение любви и корысти показалось мне настолько странным, что я ему
со смехом пообещала все, чего он хотел. Вы видите, как я держу слово. Итак, он
отошел, а господин Эрман подошел поближе. И начался диалог, где жесты говорили
одно, а слова - другое.
"У вас хорошие друзья, - сказал Эрман, - это люди высокопоставленные и
интересующиеся всем, что касается вас".
Я, естественно, подумала о госпоже дю Мен.
"Ах, сударь, - воскликнула я, вам поручили что-то мне передать? " - "Тсс,
- произнес Эрман, - покажите мне язык".
Вы можете себе представить, как забилось у меня сердце".
Гастон положил руку на сердце: у него оно тоже билось учащенно.
"Что же вы должны мне передать? " - "О, я лично ничего, но эту вещь вам
принесут". - "Но что это, говорите же! " - "Ваши друзья знают, что в Бастилии
очень плохие постели и особенно одеяла, и мне поручили передать вам..." - "... Что,
что передать? " - "Плед для ног".
Я расхохоталась: преданность моих друзей ограничилась тем, что они
постарались спасти меня от насморка.
"Дорогой господин Эрман, - сказала я ему, - в том положении, в каком я
нахожусь, мне кажется, друзьям лучше было бы позаботиться о моей голове, чем о
ногах". - "Это не друг, а подруга". - "Так кто же она? " - "Мадемуазель де
Шароле", - сказал Эрман так тихо, что я едва расслышала.
А потом он ушел, а я осталась ожидать плед для ног от мадемуазель де
Шароле.
Расскажите эту историю Дюменилю, пусть он посмеется".
Гастон грустно вздохнул. Веселость окружавших его людей была ему тягостна.
Запрет поделиться с кем бы то ни было своей участью представился ему новой
пыткой. Ему казалось, что слезы его соседей послужили бы ему утешением. Быть
оплаканным двумя любящими сердцами, когда ты сам влюблен и вот-вот умрешь, -
большое облегчение.
Поэтому у Гастона не хватило мужества прочесть письмо Дюменилю, он просто
передал его шевалье и через несколько минут услышал, как тот смеется. В эту
минуту он прощался с Элен. Часть ночи он писал, а потом уснул. В двадцать пять
лет люди засыпают, даже если скоро они уснут навсегда. Утром Гастону принесли в
обычное время завтрак, и он отметил, что пища более изысканна, чем всегда. Он
улыбнулся этим последним знакам внимания и вспомнил, что их оказывают
приговоренным к смерти.
Когда он кончал завтракать, вошел комендант.
Гастон вопросительно взглянул ему в лицо. На нем было обычное учтивое
выражение. Он тоже не знал о вчерашнем приговоре или притворялся?
- Сударь, - произнес комендант, - не угодно ли вам спуститься в комнату
совета?
Гастон встал. В ушах у него зазвенело. Для приговоренного к смерти всякий
приказ, смысла которого он не понимает, ведет к месту казни.
- Могу ли я узнать, сударь, зачем меня просят спуститься? - спросил
Гастон, впрочем, голосом достаточно спокойным и не выдававшим внутреннего
волнения.
- Для того, чтобы принять посетителя. Разве вчера после допроса вы не
просили у начальника полиции разрешения на свидание с кем-либо? - ответил
комендант.
Гастон вздрогнул.
- И эта особа пришла?
- Да, сударь.
Гастон хотел бы продолжить расспросы, потому что вспомнил, что просил о
свидании не с одним человеком, а с двумя. Ему сказали, что пришло одно лицо. Так
кто же из двух? Но у него не хватило мужества задать вопрос, и он молча
последовал за комендантом, который провел Гастона в зал совета. Войдя туда,
Гастон жадно огляделся по сторонам, но зал был пуст, не было даже офицеров,
которые обычно присутствовали при подобных свиданиях.
- Оставайтесь здесь, сударь, - сказал комендант Гастону, - особа, которую
вы ждете, сейчас придет.
Господин де Лонэ поклонился Гастону и вышел. Гастон подбежал к окну: оно
было зарешечено, как и все остальные окна Бастилии, и под ним стоял часовой.
Пока он, наклонившись, рассматривал двор, дверь зала отворилась. Услышав это,
Гастон обернулся и оказался лицом к лицу с герцогом Оливаресом. Он ожидал совсем
другого, но и это уже было много. Если было сдержано обещание в отношении
герцога, то не было и причин не сдержать его в отношении Элен.
- О, монсеньер, - воскликнул Гастон, - вы были так добры, что откликнулись
на просьбу бедного узника!
- Это был мой долг, сударь, - ответил герцог, - к тому же, я должен вас
поблагодарить.
- Меня?! - воскликнул в удивлении Гастон. - Что я сделал, чтобы заслужить
благодарность вашего сиятельства?
- Вас допрашивали, вас отвели в камеру пыток, вам дали понять, что вас
пощадят, если вы назовете сообщников, и вы все же не сказали ни слова.
- Я это обещал и сдержал обещание, вот и все, не стоит благодарности,
монсеньер.
- А теперь, сударь, - продолжал герцог, - скажите мне, могу ли я чемнибудь
быть вам полезен?
- Прежде всего, успокойте меня на ваш счет. Вы не имели никаких
неприятностей?
- Никаких решительно.
- Тем лучше.
- Если бретонские заговорщики будут так же немы, как и вы, я не
сомневаюсь, что мое имя даже не будет упомянуто на этом процессе.
- О, я отвечаю за них как за себя, монсеньер. Но вы, вы можете поручиться
за Ла Жонкьера?
- За Ла Жонкьера? - спросил озадаченно герцог.
- Да. Вы знаете, что он тоже арестован?
- Да, я слышал что-то в этом роде.
- Так вот, монсеньер, я спрашиваю, что вы об этом думаете?
- Мне нечего вам. на это сказать, сударь, кроме того, что я полностью ему
доверяю.
- Раз вы ему доверяете, значит, он этого достоин, а это все, что я хотел
знать, монсеньер.
- Тогда, сударь, вернемся к вашей просьбе.
- Ваше сиятельство видели девушку, которую я к вам привез?
- Мадемуазель Элен де Шаверни? Да, сударь, видел.
- Так вот, монсеньер, то, что я тогда не успел вам сказать, я скажу вам
сейчас: уже год, как я люблю эту девушку. Весь этот год я даже во сне мечтал
посвятить ей свою жизнь, сделать ее счастливой. Я говорю - во сне, потому что
наяву я понимал, что не смею даже надеяться на счастье, и тем не менее в тот
момент, когда меня арестовали, она должна была стать моей женой, потому что я
хотел дать ей имя, положение и состояние.
- Не спросив у ее родителей и без согласия семьи? - спросил герцог.
- У нее не было ни семьи, ни родителей, монсеньер, и, по-видимому, в тот
момент, когда она сочла должным покинуть ту особу, заботам которой ее поручили,
ее собирались продать какому-то знатному вельможе.
- Но кто мог навести вас на мысль, что мадемуазель Элен де Шаверни должна
была стать предметом постыдной сделки?
- Она сама рассказала мне о своем так называемом отце, который от нее
прятался, о бриллиантах, которые ей дарили. И потом, вы знаете, где я ее нашел?
В одном из нечестивых домов, где наши распутники предаются разврату. Ее, ангела
чистоты и невинности! Короче говоря, монсеньер, эта девушка убежала со мной,
несмотря на вопли гувернантки, среди бела дня и на глазах челяди, которой ее
окружили. Она провела два часа наедине со мной и, хотя она осталась столь же
чиста, как в тот день, когда ее впервые поцеловала мать, она теперь, тем не
менее, скомпрометирована. И потому-то, монсеньер, я хотел бы, чтобы венчание, о
котором мы говорили, состоялось.
- В вашем нынешнем положении, сударь? - спросил герцог.
- Тем более, монсеньер.
- Но, может быть, вы заблуждаетесь относительно того, к чему вас
приговорили?
- Скорее всего к тому же, к чему в подобных обстоятельствах приговорили
графа де Шале, маркиза де Сен-Мара и шевалье Луи де Рогана.
- Итак, сударь, вы готовы ко всему, даже к смерти?
- Я готов к ней, монсеньер, с того дня, как примкнул к заговору:
единственное оправдание заговорщика в том, что, отбирая жизнь у другого
человека, он ставит на карту свою.
- А что эта девушка выиграет от подобного замужества?
- Монсеньер, я не богат, но обладаю некоторым состоянием - она бедна, у
меня есть имя - а у нее его нет; я хотел бы оставить ей имя и состояние, и с
этой целью обратился к королю с просьбой не конфисковывать мое имущество и не
лишать меня чести; если ему станет известно, ради чего я прошу этого, я не
сомневаюсь, что мою просьбу удовлетворят. Если я умру, не женившись на ней,
сочтут, что она была моей любовницей, она будет обесчещена, она погибнет, и
напротив, если по вашему ходатайству или по ходатайству ваших друзей, о чем я
горячу молю вас, нас о
...Закладка в соц.сетях
