Жанр: Классика
Царица сладострастия
...ом для
нее с савойской стороны. Мост целиком принадлежал Франции; при входе на него
принцессу ожидали граф де Бриен и придворные дамы; они отвели ее в другое
жилище, приготовленное с французской стороны; здесь она провела два дня.
Сопровождавшие девочку итальянцы расстались с ней именно здесь; она отпустила
их, не проронив и слезинки. Помимо камеристки и врача, никто из
соотечественников дальше с ней не поехал, но и эти двое не должны были
оставаться с принцессой в Париже: по условиям договора, им предстояло расстаться
с ней, как только будущая герцогиня немного привыкнет к тому, как ухаживают за
ней французы, языком которых она владела, может быть, лучше, чем своим родным.
По приезде во Францию она сразу же заняла высокое положение и была
удостоена почестей, соответствующих рангу герцогини Бургундской, как будто
бракосочетание уже состоялось. Ее отец был бесконечно благодарен за это королю:
делать так было не принято, другим принцессам во время переезда приходилось
испытывать тысячи житейских трудностей. Супруга герцога, думая об этом, сходила
с ума от беспокойства за свою дочь, ведь она сама очень редко страдала от
подобных неудобств и дорожила положенным ей по статусу больше, чем жизнью.
Аделаида Савойская исполнила все, как обещала, и даже добилась большего:
стоило ей встретиться с королем, как ее власть над ним была обеспечена... Но
сейчас, к сожалению, мне предстоит рассказывать о другом; однако в дальнейшем я
надеюсь вернуться к этой истории.
* XXI
После отъезда принцессы сразу возобновились многосторонние переговоры, и
Рисвикский и Карловицкий договоры, поочередно предложенные к рассмотрению
каждому из союзников, очень скоро были надлежащим образом подписаны всеми. В
связи с этим герцог Савойский подвергся бесчисленным нападкам: его во
всеуслышание обвинили в переходе на сторону противника и в готовности идти
навстречу тому, кто обеспечит ему больше выгод.
Не отрицаю, дипломатическая хитрость и необыкновенное чутье изменили ему;
он не сумел скрыть, какие интересы преследовались им; но разве эти интересы не
совпадали с интересами его подданных, разве не чувством долга были продиктованы
его действия?
Обстоятельства, повлекшие за собой брак герцогини Бургундской, мое участие
в этом деле и благосклонность герцога, которой я была удостоена в высшей
степени, настолько озлобили моих врагов, что они стали яростно нападать на меня,
не стесняясь в выражениях. Аббат ди Верруа находился в Турине, где своим злобным
карканьем поносил меня на всех перекрестках. Виктор Амедей узнал о действиях
аббата и хотел расправиться с ним, но я решительно воспротивилась этому.
Что бы там ни говорили, я не была ни жестокой, ни мстительной и не
причиняла никому зла, разве только оно совершалось помимо моей воли.
Однажды малыш Мишон, ставший аббатом, кстати довольно популярным, запросил
у меня аудиенции, чтобы, подчеркивал он, сообщить о чем-то чрезвычайно важном.
Я всегда была рада новой встрече с ним, равно как и со славным г-ном Пети,
и старалась, чтобы они как можно чаше являлись ко двору. Мишон пришел ко мне
утром.
- Сударыня, - сказал он мне, - будьте осторожны! Вас собираются отравить.
Одного из ваших поваров они уже пытались подкупить, но он пришел ко мне, чтобы
рассказать об этом, поскольку не смог приблизиться к вам и доложить об
опасности.
- А кто это они, мой маленький аббат? У них должно быть имя, ведь он с
ними разговаривал.
- Именно этого и не знает мой поваренок. Его зовут Джакометто. Он печет
для вас пироги с голубятиной, которые вы так любите. Искуситель, предлагавший
ему крупную сумму, ему неизвестен.
- Джакометто - глупец. В таких случаях делают вид, что соглашаются и даже
принимают небольшой задаток, который кладут себе в карман за труды; затем
назначают искусителям встречу в каком-нибудь удобном и хорошо охраняемом месте,
где их легче схватить. А теперь, как мы будем ловить преступников? Дело кончится
тем, что я умру от голода, опасаясь умереть от рези в животе. Но если подумать,
эти чудовища хотят отравить и принца, ведь он почти всегда обедает со мной?!
Такое предположение встревожило меня еще сильнее: я не хотела умирать,
хотя и не чувствовала себя на вершине счастья. Пришлось рассказать обо всем
герцогу; он попытался бросить тень подозрения на моего мужа, к которому немного
ревновал меня, ибо своим тонким чутьем распознал чувство, которое я хранила в
глубине души; мой резкий отпор отбил у него желание настаивать на своем.
В тот самый вечер, когда мы с герцогом вели разговор об этих делах, в мой
кабинет вошел курьер; на ногах у него были дорожные сапоги, что было
недопустимо. Герцог Савойский вскрикнул от удивления так же как и я; мы
подумали, что нарушен мирный договор и враг захватил одну из наших крепостей.
- Ваше высочество, я действительно привез вам очень важную новость,
которая, без сомнения, угрожает заключенному миру, - ответил гонец. - Король
Испании умер, и он оставил завещание в пользу господина герцога Анжуйского.
Услышав сообщение о кончине короля Испании, Виктор Амедей состроил хорошо
знакомую мне мину, означавшую: "Теперь я наложу на них свои львиные когти".
Гонец передал депеши, добавил несколько подробностей и оставил нас. Принц
не произнес ни слова и стал изучать одно за другим полученные письма.
Наконец, обернувшись ко мне, он воскликнул:
- Ну, дорогая моя графиня, нам предстоит праздновать еще одну свадьбу!
Придется еще раз давать наставления, но, на сей раз это будет не так тяжело.
- Почему же?
- Все очень просто, я хочу выдать мою вторую дочь за герцога Анжуйского,
когда он станет Филиппом Пятым. Надо, чтобы древо моего рода пустило корни под
всеми тронами. Я уже давно придумал этот план, предвидя то, что происходит
сейчас. Только при этом условии я выскажусь за герцога Анжуйского, к тому же
необходимо, чтобы Франция оказалась сильнее всех, ибо я не хочу совершить
оплошность. Катина - у моих границ, и я не удивлюсь, если сегодня же вечером
узнаю, что он перешел их; но я не уступлю до тех пор, пока не получу гарантий,
клянусь вам.
Никогда я не встречала человека, способного так быстро и точно оценить
ситуацию, так здраво судить обо всем.
- Только принц Евгений останется тяжким грузом на моих плечах, - добавил
он, - но что с этим поделаешь? Мне всегда приходится взваливать кого-то себе на
спину, и я выбираю груз полегче.
Герцог и на час не ошибся. Вечером, когда он ложился спать, ему передали
письмо от г-на де Катина, сообщавшего, что он вошел в Савойю во главе
пятидесятитысячного войска, с тем чтобы герцог оказал ему необыкновенную
любезность и присоединил к его полкам свои, как обещал. К тому же маршал заверял
его высочество, что король, его повелитель, ничего не пожалеет для укрепления
союза с герцогом, а пока снова посылает грамоту о присвоении ему звания
верховного главнокомандующего войск его христианнейшего и его католического
величеств, - грамоты, которой у Виктора Амедея не могло не быть, поскольку их
посылали ему по любому поводу; правда, хорошо, что при этом он не командовал
никакими армиями.
Не могу отрицать, что герцог Савойский был целиком на стороне императора и
против Франции. Могущественный сосед беспокоил его значительно больше, нежели
Империя, которая никак его не задевала. Людовик XIV мог в один прием справиться
с несчастной Савойей, которая была так ему по вкусу!
- Но, ей-Богу, - говорил герцог, и его слова потом часто повторяли, - я не
позволю проглотить меня так легко: я встану у него на пути и спущу с него шкуру.
В начале этой новой войны вызывала беспокойство позиция герцога
Мантуанского. Не помню, рассказывала ли я подробно об этом государе, но
поговорить о нем стоило. Он приезжал в Турин несколько ранее в сопровождении
некоего аббата Вантони, камергера, выполнявшего свои обязанности ruffiano
[Сводник (ит.)], как говорят в Италии, с большой помпой. Мне казалось, что такой
человек надевает перчатки перед тем, как дотронуться до грязной тряпки.
Этот аббат румянился и всегда ходил на цыпочках. Он выполнял все поручения
своего повелителя и отбирал для него женщин во всех слоях общества. У герцога
Мантуанского были две постоянные любовницы: при дворе и для представительства -
графиня Калори, а кроме нее - некая девица по имени Маттиа, которая повсюду
сопровождала герцога и которую он называл своей карманной фавориткой. Мы имели
счастье увидеть ее в Турине: она была очень хорошенькая, но необычайно
бесстыдная, и носила желтые чулки, что весьма забавляло нас. Аббат утверждал,
что она дала такой обет; но когда нам захотелось узнать, какому святому он дан,
Вантони не смог ответить на этот вопрос; герцог Савойский настаивал, что обет
был дан богу рогоносцев.
Герцог Мантуанский отличался невероятной прожорливостью: он ел целыми
днями, а по ночам устраивал обязательные застолья, как он их высокопарно
называл.
- Не понимаю, сударыня, почему меня торопятся женить, - говорил он мне, -
ведь мое нынешнее положение ничем не отличается от брака, а для другого я просто
не создан.
Дело в том, что он завел у себя настоящий гарем, охраняемый настоящими
евнухами. Я попросила показать мне одного из них, когда тот будет проходить по
улице; посмотрев на него из окна, я поняла, что подобная личность мне неприятна.
Позднее герцог Мантуанский женился на мадемуазель д'Эльбёф. Во время войны
за Испанское наследство Австрия хотела навязать ему невесту из рода Аренбергов,
чтобы иметь в ее лице союзницу; но Вантони, которого Франция перетянула на свою
сторону, противопоставил Австрии такое великолепное подкрепление из девиц и
сытных обедов, что герцог не пожелал одаривать своей благосклонностью только
одну из них, как бы хороша она ни была. Таким образом, победу одержал Людовик
XIV.
Совместные действия Франции и Испании уже приносили свои плоды в Италии;
мудрый Катина вполне мог заправлять здесь всем, как он умел это делать. Он
приехал на одни сутки в Турин, чтобы договориться с принцем, и не скрыл от него,
что его высочество, как и сам он, не пользуются большим расположением
французского двора.
- Я готов к тому, что в любую минуту меня отзовут, - добавил маршал, -
меня об этом предупредили: я уже неугоден Версалю. А нас, ваша светлость, там
побаиваются, без конца обвиняют и подозревают. Говоря это, я не выдаю никакой
тайны; к тому же, чтобы действовать сообща, нам необходимо точно знать, что за
почва у нас под ногами. Не знаю, что из всего этого выйдет.
Катина был замечательным человеком, заслуживающим уважения во всем;
никакого блеска или галантности в обхождении за ним не наблюдалось, и по
отношению ко мне я не могла этим похвастаться. Он пришел ко мне и вел себя не
слишком любезно, все время разговаривал со мной как с мадемуазель де Люин, а не
графиней ди Верруа, и главное, уж совсем не как с возлюбленной герцога
Савойского. У себя на родине маршал тоже никогда не обхаживал ничьих любовниц.
Это погубило его, да он и сам прекрасно все понимал.
Он вернулся к своей армии, а через неделю его заменили.
Впрочем, использованное мною слово "заменили" неточно: Катина пока еще не
отозвали; но к нему прислали вроде бы в качестве помощника, а на самом деле - в
качестве командующего маршала де Вильруа, на чьем счету к тому времени было
немало стычек с принцем Евгением.
Не могу удержаться и не нарисовать здесь портрет маршала де Вильруа,
храбрости и искусству которого Франция и Савойя столь многим обязаны!
Я прекрасно знала его еще до своего замужества, и тогда он был еще очень
красив: завзятый волокита и щеголь, самый изысканный кавалер при французском
дворе. Его называли красавчиком; в то время все прелестницы двора были его
любовницами; два-три раза Вильруа высылали в его лионское губернаторство за
любовные похождения. С детства он воспитывался вместе с Людовиком XIV, поскольку
отец будущего маршала был гувернером короля; именно поэтому король всегда
благоволил к Вильруа, не говоря уже о том, что г-жа де Ментенон была к нему
очень расположена.
Когда маршала прислали к нам, он был всего лишь старым любовником г-жи де
Вантадур, но по-прежнему считал себя красавчиком. Он так привык побеждать, что
не сомневался в предстоящей победе и удаче, как когда-то был убежден в своей
власти над прекрасными дамами. Он воображал себе, как будет попирать достоинство
принца Евгения и всех его союзников, был тщеславен и самодоволен во всем, упрям
как осел, хотя был им лишь наполовину, - короче, он был в те времена самым
ничтожным полководцем Франции.
Одевался он по последней моде, задавая тон, как молодой щеголь, и так был
уверен в своих достоинствах, что никогда не опускался до зависти к кому бы то ни
было.
Меня, разумеется, он удостоил своим первым визитом. В отличие от Катина,
Вильруа не был строг в вопросах любви: не будь этого, он никогда бы не смотрелся
в зеркало. Он расточал мне комплименты, уверял, что я красивее всех придворных
дам во Франции и если бы пожелала туда вернуться, то сразила бы всех наповал.
- Но я понимаю, - добавил он, - вы никогда туда не вернетесь. Здесь вы
королева. И будете ею повсюду, но здесь ваше королевство утопает в цветах, а в
нашем холодном климате вы не найдете столь пленительных запахов.
Это лишь один из образчиков речи герцога де Вильруа и пример его такта;
что же касается его способностей, то "взгляните, что осталось", как говорит ПтиЖан
в "Сутягах".
С самого начала он разговаривал с герцогом Савойским фамильярно и на
равных, так и не изменив своего тона в дальнейшем; это было особенно неприятно,
поскольку он относился с подобающим почтением к герцогине-матери и супруге
герцога, которая, как известно, принадлежали к французской королевской династии.
Однажды, находясь в расположении армии, герцог Савойский, окруженный
генералами и знатными дворянами, открыл во время разговора свою табакерку,
собираясь понюхать щепотку табаку, и в эту минуту стоявший рядом г-н де Вильруа
бесцеремонно вырвал ее из рук принца, погрузил в табак всю свою пятерню, как он
привык это делать, а затем вернул табакерку его высочеству. Виктор Амедей
побагровел от гнева, однако ничего не сказал, но спокойно высыпал табак на
землю, подозвал одного из слуг и приказал принести ему другой. Он даже не
прервал разговор, бросив лишь одно слово:
- Табаку.
Вильруа до дна испил чашу стыда.
С первых дней своего пребывания в Савойе он стал препятствовать всему, что
хотел сделать Виктор Амедей. Когда принц говорил: "Я верховный
главнокомандующий", - тот отвечал: "У меня приказ короля". И действительно, он
показывал его герцогу.
Можно себе представить, как это было отвратительно! Катина и герцог
Савойский, два талантливых человека, вынуждены были подчиняться причудам и
глупостям подобного ничтожества. Не приходится удивляться, что герцог Савойский
с трудом выносил это иго и сбросил его, как только ему представилась такая
возможность.
Между тем произошла битва при Кьяри. Надо признать, что герцог Савойский,
желая победы споим поискам, в то же время очень хотел крупного поражения для
Вильруа, что не очень согласовывалось между собой. Когда принц Евгений, никогда
не забывавший о необходимых знаках внимания, прибыл в армию, он послал герцогу
как главе Савойской династии приветствие, а вместе с ним - подарок: прекрасных
турецких коней, которые сохранились у него еще с Зенты. Герцог отправил двух из
них мне для городской кареты, что вызвало сильную зависть у герцогинь.
Битва при Кьяри была проиграна по вине Вильруа, развязавшего ее вопреки
мнению Виктора Амедея и Катина. Герцог сражался как герой, своей отвагой вызнан
восхищение даже у противника; принц Евгений сказал о нем так:
- Мой кузен герцог Савойский был бы очень рад, если бы французов разбили,
но этот чертов Виктор Амедей - настоящий храбрец, поэтому он не мог остаться в
стороне и покамест от всего сердца сражался с нами.
* XXII
И вот я подошла к тому периоду, когда Виктор Амедей представил мне
ярчайшие доказательства своей привязанности, когда он и в самом деле любил меня
сильнее, чем прежде, а я имела несчастье убедиться, что, наоборот, испытывала к
нему больше благодарности, чем любви.
Как известно, принц обедал у меня почти каждый день, но ужина никогда не
пропускал, приглашая в свою компанию самых остроумных людей - придворных и
генералов, которых он любил. Женщин я терпела с трудом, и их допускали сюда
только после серьезного испытания. В своем кругу женщины, особенно придворные
дамы, ничего собой не представляют. Приглашения на наш ужин жаждали многие и
добивались его всеми возможными способами, однако я была настороже и принимала
только своих друзей.
Однажды вечером - неслыханное дело! - герцог Савойский сказал мне, что
ужинать он не будет: ему придется задержаться у герцогини-матери, пригласившей
старую даму, которая воспитывала его; дама жила в Шамбери, и ее нарочно привезли
во дворец для того, чтобы она могла повидаться с герцогом.
Я была в таком дурном расположении духа, что отослала всех и села ужинать
одна, выбран французское блюдо, которое не позволяла себе есть в присутствии
герцога. Я села за ужин скорее назло, нежели по привычке, затем легла и скоро
уснула. Было еще не очень поздно. Около полуночи я проснулась от ужасных болей;
казалось, у меня разрываются внутренности. Я позвала служанок, в первую очередь
француженок, поскольку доверяла только им; предостережение маленького Мишона
всплыло в моей памяти, и я стала кричать, что меня отравили.
- Господи! Сударыня, это вполне возможно, - сказала мне Марион, - ведь
злобный аббат делла Скалья такого наговорил, что десница Божья должна была
обрушиться на вас в ближайшее же время!
- Милая моя, не будем тратить время на разговоры. Скорее зови доктора! И
господина герцога тоже! Врач скажет, не ошибаемся ли мы, а его высочество даст
мне знаменитое противоядие, изготовленное в Венеции; я хочу принять его из рук
принца.
- Но если вы, сударыня, примете лекарство теперь же...
- До того как узнаю, нуждаюсь ли в нем на самом деле? Нет, нет, Марион:
здесь нельзя терять голову, иначе я уже не найду ее. Пошли за ними двух моих
слуг, и пусть они поспешат: время не терпит!
К счастью, я находилась в Турине; через четверть часа врач и принц были у
меня. Первый заявил, что меня, конечно же, отравили, второй тут же дал мне
разумную дозу нашего снадобья, не позволив пичкать меня ничем другим, и можно
сказать, что ему я обязана жизнью.
Сделав анализ выделений моего организма, врач сказал, что ему этот яд
неизвестен и он не может лечить меня обычными лекарствами. Всю ночь я была между
жизнью и смертью; Виктор Амедей не покидал меня ни на минуту. Прежде всего он
велел взять под стражу и допросить всех людей, работавших на кухне, угрожая им
пыткой. Я потребовала, чтобы отпустили поваренка, готовившего пироги и
предупредившего нас. Но напрасно расспрашивали этих людей, умоляли, строго
приказывали и сильно гневались на них - узнать ничего не удалось, тайна не была
раскрыта. Однако один из поваров рассказал, что какой-то незнакомец, не
состоящий у меня на службе, приходил утром якобы для тою, чтобы увидеть слугу,
которого накануне я прогнала. Этот человек бродил около печей, и его пришлось
выставить за дверь, не переходя все же грани приличий.
Все в один голос признали виновным его.
В полдень доктор объявил, что я вне опасности. Герцог гак обрадовался, что
я буду всегда помнить об этом. Он заказал благодарственный молебен; одновременно
аббату делла Скалья как бы между прочим посоветовали покинуть Турин.
Узнав, что произошло, свекровь переслала мне письмо моего мужа, которое я
перечитывала очень часто и помню наизусть; оно у меня перед глазами и сейчас,
когда я пишу эти строки.
"Я безутешен, потому что потерял женщину, о которой все мне напоминает и
которую ничто не может стереть из моей памяти; я по-прежнему сожалею о
случившемся и не питаю к ней никакого зла за то, что мне пришлось из-за нее
пережить. Всей душой желаю ей счастья! Я ловлю себя на мысли о том, что принц не
любит ее так, как любил я, и не может дать ей все то счастье, какого она
заслуживает. Вы понимаете, сударыня, что я далеко не излечился и совсем не горю
желанием вернуться в Савойю".
Эти строки принесли мне радость и причинили боль одновременно. Почему же,
любя меня, он оказался таким слабым и почему у меня не хватило терпения? Я
возненавидела свою свекровь и гнусного аббата делла Скалья всеми фибрами души и
признаю, что буду ненавидеть этих людей до моего смертного часа, - и в этом
заключается одно из моих наслаждений!
Из-за этого дерзкого покушения я почти месяц пролежала в постели. Именно в
это время Кремона сумела устоять под натиском принца Евгения. К великой радости
обеих армий, Вильруа попал там в плен. Его солдаты ликовали больше, чем враги;
они открыто распевали песенку, которую процитировал мне герцог Савойский, пока я
лежала в своей спальне; этот куплет нас очень позабавил:
Французы, воздадим хвалу Беллоне;
Удача в руки нам с Небес упала:
Мы удержались под огнем в Кремоне,
Избавившись к тому ж от генерала! [Пер. Ю. Денисова]
- Наконец-то мы избавились от Вильруа, - добавил герцог. - Император
отпустит маршала, потому что совсем не боится его; но тем временем Франция
пришлет другого командующего, и, вполне возможно, прежний уже не вернется.
И действительно, стало известно, что в наши края пришлют герцога
Вандомского. Виктор Амедей был удовлетворен лишь наполовину. Мне кажется, он уже
намеревался переметнуться на другую сторону, но хотел, чтобы его вынудили к
этому, а герцог Вандомский был тем, кто никак не оправдал бы такой переход и
своими победами нанес бы ущерб герцогу.
Меня же этот человек просто очаровал: всю свою жизнь я слышала, как
восхваляют этого блистательного генерала. Мне было известно, что он умен, что он
талантливый полководец и что в его жилах преобладает кровь Генриха IV. Мой отец
его недолюбливал, не доверял ему, а мать высоко ценила его и при всем своем
благочестии прощала ему распутство. Следует заметить, что в этом отношении
герцог Вандомский не знал себе равных. Он превзошел все, что по скандальной
хронике известно о самых неисправимых лентяях и развратниках, а если добавить -
и о неряхах, то будут названы три основных порока герцога. Во всем остальном он
был очень приятен, далеко не красив, но величествен и удивительно любезен. К
сожалению, недостатки, о которых я упомянула, обрекали его на любовь самого
низкого пошиба; ни одна женщина не хотела иметь с ним дело или, по крайней мере,
не сознавалась в связи с ним; а происходило ли это тайком, сказать не могу,
поскольку ни в ком не уверена.
Герцог Вандомский приехал в то время, когда я только начинала
выздоравливать. В Турине он пришел с визитом вежливости к ее светлейшему
высочеству герцогине-матери и к супруге герцога, но, посвятив свой первый день
официальным приветствиям, он не преминул шепнуть принцу, что горит желанием
увидеть меня; и действительно, на следующий же день он явился ко мне без
доклада.
- О! - воскликнул герцог Вандомский с порога, бросаясь в кресло и не
здороваясь со мной каким-либо иным образом. - Надеюсь, что, по крайней мере,
здесь чувствуешь себя как во Франции, говоришь, ешь, любишь по-французски;
поэтому, сударыня, я явился сюда и очень горд, что нахожусь в этих покоях, рядом
с вами, и готов написать, объявить всей Европе, какое чудо красоты мы подарили
герцогу Савойскому, который должен навсегда сохранить нам верность хотя бы по
этой причине.
Я ответила ему как подобало, обдумав каждое слово, ибо герцог Вандомский и
в самом деле мог заставить кого угодно сказать лишнее; герцог Савойский заранее
предупредил меня об этом. Я приказала подать великолепный обед, которому он
воздал должное, и попыталась завершить трапезу сыром, который в Пьемонте подают
под разными соусами. В определенных сочетаниях сыр ему очень понравился.
- О! - воскликнула я. - Если бы вы попробовали блюдо, приготовленное для
меня неким аббатом Альберони, которого мы послали в Парму, вы восторгались бы
еще больше, сударь.
- Сударыня, я сохраню это имя в своей памяти и повсюду буду справляться об
аббате Альберони и его блюде.
Он и в самом деле запомнил его; в тот день я, сама того не подозревая,
опять помогла осуществиться одной из самых великих и странных судеб этого века,
как вы увидите в дальнейшем.
Альберони сопровождал архиепископа Пармского, когда тот представлял своего
повелителя на переговорах с герцогом Вандомским, одержавшим тогда победу. Помимо
других странных привычек, герцог Вандомский отличался тем, что принимал послов и
самых важных людей сидя на стульчаке и совершая процедуру, к которой обычно
допускаются лишь камердинеры и аптекари.
Архиепископ был чрезвычайно оскорблен поведением герцога и ушел вне себя
от злости, что далеко не способствовало успеху переговоров. Тем не менее их надо
было довести до конца; архиепископ наотрез отказывался прийти еще раз и все же
не настаивал, чтобы его заменили.
- Я имею право требовать, чтобы герцог Вандомский оказал мне
благопристойный прием, - говорил он.
Нельзя сказать, что он был не прав. А герцог Вандомский отвечал:
- Я не собираюсь стеснять себя ради этого старого скряги, у которого даже
пастырское кольцо не из драгоценного камня; я принимал на своем стульчаке и не
таких знатных особ, и они же мирились с этим! Придется примириться и ему, иначе
пускай отправляется к дьяволу со своим договором и всей своей бестолковщиной!
Ссора, как видите, затянулась, поскольку ни один из них не хотел уступить,
и никто не знал, как выйти из положения, если бы не Альберони, взявшийся
преодолеть возникшее разногласие, если ему это позволят. Он предложил
возобновить переговоры с того места, где архиепископ прервал их. Альберони
понемногу шел к своей цели; по возвращении из Пармы архиепископ в беседе со
своим повелителем представил аббата как некоего презабавного шута, и герцогу он
пришелся по душе.
- Отправляйся-ка к этому странному принцу, - сказал его высочество аббат
...Закладка в соц.сетях
