Жанр: Классика
Униженные и оскорбленные
...ы и раскольничий быт, знаю, знаю.
- Но вы ошибаетесь, князь; если я не хожу в так называемый вами
"высший круг", то это потому, что там, во-первых, скучно, а во-вторых,
нечего делать! Но и, наконец, я все-таки бываю...
- Знаю, у князя Р., раз в год; я там вас и встретил. А остальное время
года вы коснеете в демократической гордости и чахнете на ваших чердаках,
хотя и не все так поступают из ваших. Есть такие искатели приключений, что
даже меня тошнит...
- Я просил бы вас, князь, переменить этот разговор и не возвращаться к
нам на чердаки.
- Ах, боже мой, вот вы и обиделись. Впрочем, сами же вы позволили мне
говорить с вами дружелюбно. Но, виноват, я ничем еще не заслужил вашей
дружбы. Вино порядочное. Попробуйте.
Он налил мне полстакана из своей бутылки.
- Вот видите, мой милый Иван Петрович, я ведь очень хорошо понимаю,
что навязываться на дружбу неприлично. Ведь не все же мы грубы и наглы с
вами, как вы о нас воображаете; ну, я тоже очень хорошо понимаю, что вы
сидите здесь со мной не из расположения ко мне, а оттого, что я обещался с
вами поговорить. Не правда ли?
Он засмеялся.
- А так как вы наблюдаете интересы известной особы, то вам и хочется
послушать, что я буду говорить. Так ли? - прибавил он с злою улыбкою.
- Вы не ошиблись, - прервал я с нетерпением (я видел, что он был из
тех, которые, видя человека хоть капельку в своей власти, сейчас же дают
ему это почувствовать. Я же был в его власти; я не мог уйти, не выслушав
всего, что он намерен был сказать, и он знал это очень хорошо. Его тон
вдруг изменился и все больше и больше переходил в нагло фамильярный и
насмешливый). - Вы не ошиблись, князь: я именно за этим и приехал, иначе,
право, не стал бы сидеть... так поздно.
Мне хотелось сказать: иначе ни за что бы не остался с вами, но я не
сказал и перевернул по-другому, не из боязни, а из проклятой моей слабости
и деликатности. Ну как в самом деле сказать человеку грубость прямо в
глаза, хотя он и стоил того и хотя я именно и хотел сказать ему грубость?
Мне кажется, князь это приметил по моим глазам и с насмешкою смотрел на
меня во все продолжение моей фразы, как бы наслаждаясь моим малодушием и
точно подзадоривая меня своим взглядом: "А что, не посмел, сбрендил, то-то,
брат!" Это наверно так было, потому что он, когда я кончил, расхохотался и
с какой-то протежирующей лаской потрепал меня по колену.
"Смешишь же ты, братец", - прочитал я в его взгляде. "Постой же!" -
подумал я про себя.
- Мне сегодня очень весело! - вскричал он, - и, право, не знаю почему.
Да, да, мой друг, да! Я именно об этой особе и хотел говорить. Надо же
окончательно высказаться, договориться до чего-нибудь, и надеюсь, что в
этот раз вы меня совершенно поймете. Давеча я с вами заговорил об этих
деньгах и об этом колпаке-отце, шестидесятилетнем младенце... Ну! Не стоит
теперь и поминать. Я ведь это так говорил! Ха-ха-ха, ведь вы литератор,
должны же были догадаться...
Я с изумлением смотрел на него. Кажется, он был еще не пьян.
- Ну, а что касается до этой девушки, то, право, я ее уважаю, даже
люблю, уверяю вас; капризна она немножко, но ведь "нет розы без шипов", как
говорили пятьдесят лет назад, и хорошо говорили: шипы колются, но ведь
это-то и заманчиво, и хоть мой Алексей дурак, но я ему отчасти уже простил
- за хороший вкус. Короче, мне эти девицы нравятся, и у меня - он
многознаменательно сжал губы - даже виды особенные... Ну, да это после...
- Князь! Послушайте, князь! - вскричал я, - я не понимаю в вас этой
быстрой перемены, но... перемените разговор, прошу вас!
- Вы опять горячитесь! Ну, хорошо... переменю, переменю! Только вот
что хочу спросить у вас, мой добрый друг: очень вы ее уважаете?
- Разумеется, - отвечал я с грубым нетерпением.
- Ну, ну и любите? - продолжал он, отвратительно скаля зубы и прищурив
глаза.
- Вы забываетесь! - вскричал я.
- Ну, не буду, не буду! Успокойтесь! В удивительнейшем расположении
духа я сегодня. Мне так весело, как давно не бывало. Не выпить ли нам
шампанского! Как думаете, мой поэт?
- Я не буду пить, не хочу!
- И не говорите! Вы непременно должны мне составить сегодня компанию.
Я чувствую себя прекрасно, и так как я добр до сентиментальности, то и не
могу быть счастливым один. Кто знает, мы, может быть, еще дойдем до того,
что выпьем на ты, ха, ха, ха! Нет, молодой мой друг, вы меня еще не знаете!
Я уверен, что вы меня полюбите. Я хочу, чтоб вы разделили сегодня со мною и
горе и радость, и веселье и слезы, хотя, надеюсь, что я-то, по крайней
мере, не заплачу. Ну как же, Иван Петрович? Ведь вы сообразите только, что
если не будет того, что мне хочется, то все мое вдохновение пройдет,
пропадет, улетучится, и вы ничего не услышите; ну, а ведь вы здесь
единственно для того, чтоб что-нибудь услышать. Не правда ли? - прибавил
он, опять нагло мне подмигивая, - ну так и выбирайте.
Угроза была важная. Я согласился. "Уж не хочет ли он меня напоить
пьяным?" - подумал я. Кстати, здесь место упомянуть об одном слухе про
князя, слухе, который уже давно дошел до меня. Говорили про него, что он -
всегда такой приличный и изящный в обществе - любит иногда по ночам
пьянствовать, напиваться как стелька и потаенно развратничать, гадко и
таинственно развратничать... Я слыхал о нем ужасные слухи... Говорят, Алеша
знал о том, что отец иногда пьет, и старался скрывать это перед всеми и
особенно перед Наташей. Однажды было он мне проговорился, но тотчас же
замял разговор и не отвечал на мои расспросы. Впрочем, я не от него и
слышал и, признаюсь, прежде не верил; теперь же ждал, что будет.
Подали вино; князь налил два бокала, себе и мне.
- Милая, милая девочка, хоть и побранила меня! - продолжал он, с
наслаждением смакуя вино, - но эти милые существа именно тут-то и милы, в
такие именно моменты... А ведь она, наверно, думала, что меня пристыдила,
помните в тот вечер, разбила в прах! Ха, ха, ха! И как к ней идет румянец!
Знаток вы в женщинах? Иногда внезапный румянец ужасно идет к бледным щекам,
заметили вы это? Ах, боже мой! Да вы, кажется, опять сердитесь?
- Да, сержусь! - вскричал я, уже не сдерживая себя, - я не хочу, чтоб
вы говорили теперь о Наталье Николаевне... то есть говорили в таком тоне.
Я... я не позволю вам этого!
- Ого! Ну, извольте, сделаю вам удовольствие, переменю тему. Я ведь
уступчив и мягок, как тесто. Будем говорить об вас. Я вас люблю, Иван
Петрович, если б вы знали, какое дружеское, какое искреннее я беру в вас
участие...
- Князь, не лучше ли говорить о деле, - прервал я его.
- То есть о нашем деле, хотите вы сказать. Я вас понимаю с полуслова,
mon ami, но вы и не подозреваете, как близко мы коснемся к делу, если
заговорим теперь об вас и если, разумеется, вы меня не прервете. Итак,
продолжаю: я хотел вам сказать, мой бесценный Иван Петрович, что жить так,
как вы живете, значит просто губить себя. Уж вы позвольте мне коснуться
этой деликатной материи; я из дружбы. Вы бедны, вы берете у вашего
антрепренера вперед, платите свои должишки, на остальное питаетесь полгода
одним чаем и дрожите на своем чердаке в ожидании, когда напишется ваш роман
в журнал вашего антрепренера; ведь так?
- Хоть и так, но все же это...
- Почетнее, чем воровать, низкопоклонничать, брать взятки,
интриговать, ну и прочее и прочее. Знаю, знаю, что вы хотите сказать; все
это давно напечатано.
- А следственно, вам нечего и говорить о моих делах. Неужели я вас
должен, князь, учить деликатности.
- Ну, уж конечно, не вы. Только что же делать, если мы именно касаемся
этой деликатной струны. Ведь не обходить же ее. Ну, да впрочем, оставим
чердаки в покое. Я и сам до них не охотник, разве в известных случаях (и он
отвратительно захохотал). А вот что меня удивляет: что за охота вам играть
роль второго лица? Конечно, один ваш писатель даже, помнится, сказал
где-то: что, может быть, самый великий подвиг человека в том, если он
сумеет ограничиться в жизни ролью второго лица... Кажется, что-то эдакое!
Об этом я еще где-то разговор слышал, но ведь Алеша отбил у вас невесту, я
ведь это знаю, а вы, как какой-нибудь Шиллер, за них же распинаетесь, им же
прислуживаете и чуть ли у них не на побегушках... Вы уж извините меня, мой
милый, но ведь это какая-то гаденькая игра в великодушные чувства... Как
это вам не надоест, в самом деле! Даже стыдно. Я бы, кажется, на вашем
месте умер с досады; а главное: стыдно, стыдно!
- Князь! Вы, кажется, нарочно привезли меня сюда, чтоб оскорбить! -
вскричал я вне себя от злости.
- О нет, мой друг, нет, я в эту минуту просто-запросто деловой человек
и хочу вашего счастья. Одним словом, я хочу уладить все дело. Но оставим на
время все дело, а вы меня дослушайте до конца, постарайтесь не горячиться,
хоть две какие-нибудь минутки. Ну, как вы думаете, что если б вам жениться?
Видите, я ведь теперь совершенно говорю о постороннем; что ж вы на меня с
таким удивлением смотрите?
- Жду, когда вы все кончите, - отвечал я, действительно смотря на него
с удивлением.
- Да высказывать-то нечего. Мне именно хотелось знать, что бы вы
сказали, если б вам кто-нибудь из друзей ваших, желающий вам
основательного, истинного счастья, не эфемерного какого-нибудь, предложил
девушку, молоденькую, хорошенькую, но... уже кое-что испытавшую; я говорю
аллегорически, но вы меня понимаете, ну, вроде Натальи Николаевны,
разумеется, с приличным вознаграждением... (Заметьте, я говорю о
постороннем, а не о нашем деле); ну, что бы вы сказали?
- Я скажу вам, что вы... сошли с ума.
- Ха, ха, ха! Ба! Да вы чуть ли не бить меня собираетесь?
Я действительно готов был на него броситься. Дальше я не мог
выдержать. Он производил на меня впечатление какого-то гада, какого-то
огромного паука, которого мне ужасно хотелось раздавить. Он наслаждался
своими насмешками надо мною; он играл со мной, как кошка с мышью,
предполагая, что я весь в его власти. Мне казалось (и я понимал это), что
он находил какое-то удовольствие, какое-то, может быть, даже сладострастие
в своей низости и в этом нахальстве, в этом цинизме, с которым он срывал,
наконец, передо мной свою маску. Он хотел насладиться моим удивлением, моим
ужасом. Он меня искренно презирал и смеялся надо мною.
Я предчувствовал еще с самого начала, что все это преднамеренно и к
чему-нибудь клонится; но я был в таком положении, что во что бы то ни стало
должен был его дослушать. Это было в интересах Наташи, и я должен был
решиться на все и все перенести, потому что в эту минуту, может быть,
решалось все дело. Но как можно было слушать эти цинические, подлые выходки
на ее счет, как можно было это переносить хладнокровно? А он, вдобавок к
тому, сам очень хорошо понимал, что я не могу его не выслушать, и это еще
усугубляло обиду. "Впрочем, он ведь сам нуждается во мне", - подумал я и
стал отвечать ему резко и бранчиво. Он понял это.
- Вот что, молодой мой друг, - начал он, серьезно смотря на меня, -
нам с вами эдак продолжать нельзя, а потому лучше уговоримся. Я, видите ли,
намерен был вам кое-что высказать, ну, а вы уж должны быть так любезны,
чтобы согласиться выслушать, что бы я ни сказал. Я желаю говорить, как хочу
и как мне нравится, да по-настоящему так и надо. Ну, так как же, молодой
мой друг, будете вы терпеливы?
Я скрепился и смолчал, несмотря на то, что он смотрел на меня с такою
едкою насмешкою, как будто сам вызывал меня на самый резкий протест. Но он
понял, что я уже согласился не уходить, и продолжал:
- Не сердитесь на меня, друг мой. Вы ведь на что рассердились? На одну
наружность, не правда ли? Ведь вы от меня, в самой сущности дела, ничего
другого и не ожидали, как бы я ни говорил с вами: с раздушенною ли
вежливостью, или как теперь; следовательно, смысл все-таки был бы тот же,
как и теперь. Вы меня презираете, не правда ли? Видите ли, сколько во мне
этой милой простоты, откровенности, этой bonhomie15. Я вам во всем
признаюсь, даже в моих детских капризах. Да, mon cher16, да, побольше
bonhomie и с вашей стороны, и мы сладимся, сговоримся совершенно и,
наконец, поймем друг друга окончательно. А на меня не дивитесь: мне до
того, наконец, надоели все эти невинности, все эти Алешины пасторали, вся
эта шиллеровщина, все эти возвышенности в этой проклятой связи с этой
Наташей (впрочем, очень миленькой девочкой), что я, так сказать, поневоле
рад случаю над всем этим погримасничать. Ну, случай и вышел. К тому же я и
хотел перед вами излить мою душу. Ха, ха, ха!
----
15 добродушия(франц.).
16 мой дорогой(франц.).
- Вы меня удивляете, князь, и я вас не узнаю. Вы впадаете в тон
полишинеля; эти неожиданные откровенности...
- Ха, ха, ха, а ведь это верно отчасти! Премиленькое сравнение! ха,
ха, ха! Я кучу, мой друг, я кучу, я рад и доволен, ну, а вы, мой поэт,
должны уж оказать мне всевозможное снисхождение. Но давайте-ка лучше пить,
- решил он, совершенно довольный собою и подливая в бокал. - Вот что, друг
мой, уж один тот глупый вечер, помните, у Наташи, доконал меня
окончательно. Правда, сама она была очень мила, но я вышел оттуда с ужасной
злобой и не хочу этого забыть. Ни забыть, ни скрывать. Конечно, будет и
наше время и даже быстро приближается, но теперь мы это оставим. А между
прочим, я хотел объяснить вам, что у меня именно есть черта в характере,
которую вы еще не знали, - это ненависть ко всем этим пошлым, ничего не
стоящим наивностям и пасторалям, и одно из самых пикантных для меня
наслаждений всегда было прикинуться сначала самому на этот лад, войти в
этот тон, обласкать, ободрить какого-нибудь вечно юного Шиллера и потом
вдруг сразу огорошить его; вдруг поднять перед ним маску и из восторженного
лица сделать ему гримасу, показать ему язык именно в ту минуту, когда он
менее всего ожидает этого сюрприза. Что? Вы этого не понимаете, вам это
кажется гадким, нелепым, неблагородным, может быть, так ли?
- Разумеется, так.
- Вы откровенны. Ну, да что же делать, если самого меня мучат! Глупо и
я откровенен, но уж таков мой характер. Впрочем, мне хочется рассказать
кой-какие черты из моей жизни. Вы меня поймете лучше, и это будет очень
любопытно. Да, я действительно, может быть, сегодня похож на полишинеля; а
ведь полишинель откровенен, не правда ли?
- Послушайте, князь, теперь поздно, и, право...
- Что? Боже, какая нетерпимость! Да и куда спешить? Ну, посидим,
поговорим по-дружески, искренно, знаете, эдак за бокалом вина, как добрые
приятели. Вы думаете, я пьян: ничего, это лучше. Ха, ха, ха! Право, эти
дружеские сходки всегда так долго потом памятны, с таким наслаждением об
них вспоминается. Вы недобрый человек, Иван Петрович. Сентиментальности в
вас нет, чувствительности. Ну, что вам часик для такого друга, как я? К
тому же ведь это тоже касается к делу... Ну, как этого не понять? А еще
литератор; да вы бы должны были случай благословлять. Ведь вы можете с меня
тип писать, ха, ха, ха! Боже, как я мило откровенен сегодня!
Он видимо хмелел. Лицо его изменилось и приняло какое-то злобное
выражение. Ему, очевидно, хотелось язвить, колоть, кусать, насмехаться.
"Это отчасти и лучше, что он пьян, - подумал я, - пьяный всегда
разболтает". Но он был себе на уме.
- Друг мой, - начал он, видимо наслаждаясь собою, - я сделал вам
сейчас одно признание, может быть даже и неуместное, о том, что у меня
иногда является непреодолимое желание показать кому-нибудь в известном
случае язык. За эту наивную и простодушную откровенность мою вы сравнили
меня с полишинелем, что меня искренно рассмешило. Но если вы упрекаете меня
или дивитесь на меня, что я с вами теперь груб и, пожалуй, еще
неблагопристоен, как мужик, - одним словом, вдруг переменил с вами тон, то
вы в этом случае совершенно несправедливы. Во-первых, мне так угодно,
во-вторых, я не у себя, а с вами... то есть я хочу сказать, что мы теперь
кутим, как добрые приятели, а в-третьих, я ужасно люблю капризы. Знаете ли,
что когда-то я из каприза даже был метафизиком и филантропом и вращался
чуть ли не в таких же идеях, как вы? Это, впрочем, было ужасно давно, в
златые дни моей юности. Помню, я еще тогда приехал к себе в деревню с
гуманными целями и, разумеется, скучал на чем свет стоит; и вы не поверите,
что тогда случилось со мною? От скуки я начал знакомиться с хорошенькими
девочками... Да уж вы не гримасничаете ли? О молодой мой друг! Да ведь мы
теперь в дружеской сходке. Когда ж и покутить, когда ж и распахнуться! Я
ведь русская натура, неподдельная русская натура, патриот, люблю
распахнуться, да и к тому же надо ловить минуту и насладиться жизнью. Умрем
и - что там! Ну, так вот-с я и волочился. Помню, еще у одной пастушки был
муж, красивый молодой мужичок. Я его больно наказал и в солдаты хотел
отдать (прошлые проказы, мой поэт!), да и не отдал в солдаты. Умер он у
меня в больнице... У меня ведь в селе больница была, на двенадцать
кроватей, - великолепно устроенная; чистота, полы паркетные. Я, впрочем, ее
давно уж уничтожил, а тогда гордился ею: филантропом был; ну, а мужичка
чуть не засек за жену... Ну, что вы опять гримасу состроили? Вам
отвратительно слушать? Возмущает ваши благородные чувства? Ну, ну,
успокойтесь! Все это прошло. Это я сделал, когда романтизировал, хотел быть
благодетелем человечества, филантропическое общество основать... в такую
тогда колею попал. Тогда и сек. Теперь не высеку; теперь надо гримасничать;
теперь мы все гримасничаем - такое время пришло... Но более всего меня
смешит теперь дурак Ихменев. Я уверен, что он знал весь этот пассаж с
мужичком... и что ж? Он из доброты своей души, созданной, кажется, из
патоки, и оттого, что влюбился тогда в меня и сам же захвалил меня самому
себе, - решился ничему не верить и не поверил; то есть факту не поверил и
двенадцать лет стоял за меня горой до тех пор, пока до самого не коснулось.
Ха, ха, ха! Ну, да все это вздор! Выпьем, мой юный друг. Послушайте: любите
вы женщин?
Я ничего не отвечал. Я только слушал его. Он уж начал вторую бутылку.
- А я люблю о них говорить за ужином. Познакомил бы я вас после ужина
с одной mademoiselle Phileberte - а? Как вы думаете? Да что с вами? Вы и
смотреть на меня не хотите... гм!
Он было задумался. Но вдруг поднял голову, как-то значительно взглянул
на меня и продолжал.
- Вот что, мой поэт, хочу я вам открыть одну тайну природы, которая,
кажется, вам совсем неизвестна. Я уверен, что вы меня называете в эту
минуту грешником, может быть, даже подлецом, чудовищем разврата и порока.
Но вот что я вам скажу! Если б только могло быть (чего, впрочем, по
человеческой натуре никогда быть не может), если б могло быть, чтоб каждый
из нас описал всю свою подноготную, но так, чтоб не побоялся изложить не
только то, что он боится сказать и ни за что не скажет людям, не только то,
что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в чем боится
подчас признаться самому себе, - то ведь на свете поднялся бы тогда такой
смрад, что нам бы всем надо было задохнуться. Вот почему, говоря в скобках,
так хороши наши светские условия и приличия. В них глубокая мысль - не
скажу, нравственная, но просто предохранительная, комфортная, что,
разумеется, еще лучше, потому что нравственность в сущности тот же комфорт,
то есть изобретена единственно для комфорта. Но о приличиях после, я теперь
сбиваюсь, напомните мне о них потом. Заключу же так: вы меня обвиняете в
пороке, разврате, безнравственности, а я, может быть, только тем и виноват
теперь, что откровеннее других и больше ничего; что не утаиваю того, что
другие скрывают даже от самих себя, как сказал я прежде... Это я скверно
делаю, но я теперь так хочу. Впрочем, не беспокойтесь, - прибавил он с
насмешливою улыбкой, - я сказал "виноват", но ведь я вовсе не прошу
прощения. Заметьте себе еще: я не конфужу вас, не спрашиваю о том: нет ли у
вас у самого каких-нибудь таких же тайн, чтоб вашими тайнами оправдать и
себя... Я поступаю прилично и благородно. Вообще я всегда поступаю
благородно...
- Вы просто заговариваетесь, - сказал я, с презрением смотря на него.
- Заговариваетесь, ха, ха, ха! А сказать, об чем вы теперь думаете? Вы
думаете: зачем это я завез вас сюда и вдруг, ни с того ни с сего, так перед
вами разоткровенничался? Так или нет?
- Так.
- Ну, это вы после узнаете.
- А проще всего, выпили чуть не две бутылки и... охмелели.
- То есть просто пьян. И это может быть. "Охмелели!" - то есть это
понежнее, чем пьян. О преисполненный деликатностей человек! Но... мы,
кажется, опять начали браниться, а заговорили было о таком интересном
предмете. Да, мой поэт, если еще есть на свете что-нибудь хорошенькое и
сладенькое, так это женщины.
- Знаете ли, князь, я все-таки не понимаю, почему вам вздумалось
выбрать именно меня конфидентом ваших тайн и любовных... стремлений.
- Гм... да ведь я вам сказал, что узнаете после. Не беспокойтесь; а
впрочем, хоть бы и так, безо всяких причин; вы поэт, вы меня поймете, да я
уж и говорил вам об этом. Есть особое сладострастие в этом внезапном срыве
маски, в этом цинизме, с которым человек вдруг выказывается перед другим в
таком виде, что даже не удостоивает и постыдиться перед ним. Я вам расскажу
анекдот: был в Париже один сумасшедший чиновник; его потом посадили в
сумасшедший дом, когда вполне убедились, что он сумасшедший. Ну так когда
он сходил с ума, то вот что выдумал для своего удовольствия: он раздевался
у себя дома, совершенно, как Адам, оставлял на себе одну обувь, накидывал
на себя широкий плащ до пят, закатывался в него и с важной, величественной
миной выходил на улицу. Ну, сбоку посмотреть - человек, как и все,
прогуливается себе в широком плаще для своего удовольствия. Но лишь только
случалось ему встретить какого-нибудь прохожего, где-нибудь наедине, так
чтоб кругом никого не было, он молча шел на него, с самым серьезным и
глубокомысленным видом, вдруг останавливался перед ним, развертывал свой
плащ и показывал себя во всем... чистосердечии. Это продолжалось одну
минуту, потом он завертывался опять и молча, не пошевелив ни одним мускулом
лица, проходил мимо остолбеневшего от изумления зрителя важно, плавно, как
тень в Гамлете. Так он поступал со всеми, с мужчинами, женщинами и детьми,
и в этом состояло все его удовольствие. Вот часть-то этого самого
удовольствия и можно находить, внезапно огорошив какого-нибудь Шиллера и
высунув ему язык, когда он всего менее ожидает этого. "Огорошив" - какое
словечко? Я его вычитал где-то в вашей же современной литературе.
- Ну, так то был сумасшедший, а вы...,
- Себе на уме?
- Да.
Князь захохотал.
- Вы справедливо судите, мой милый, - прибавил он с самым наглым
выражением лица.
- Князь, - сказал я, разгорячившись от его нахальства, - вы нас
ненавидите, в том числе и меня, и мстите мне теперь за все и за всех. Все
это в вас из самого мелкого самолюбия. Вы злы и мелочно злы. Мы вас
разозлили, и, может быть, больше всего вы сердитесь за тот вечер.
Разумеется, вы ничем так сильно не могли отплатить мне, как этим
окончательным презрением ко мне; вы избавляете себя даже от обыденной и
всем обязательной вежливости, которою мы все друг другу обязаны. Вы ясно
хотите показать мне, что даже не удостоиваете постыдиться меня, срывая
передо мной так откровенно и так неожиданно вашу гадкую маску и выставляясь
в таком нравственном цинизме...
- Для чего ж вы это мне все говорите? - спросил он, грубо и злобно
смотря на меня. - Чтоб показать свою проницательность?
- Чтоб показать, что я вас понимаю, и заявить это перед вами.
- Quelle idee, mon cher17, - продолжал он, вдруг переменив свой тон на
прежний веселый и болтливо-добродушный. - Вы только отбили меня от
предмета. Buvons, mon ami18, позвольте мне налить. А я только что было
хотел рассказать одно прелестнейшее и чрезвычайно любопытное приключение.
Расскажу его вам в общих чертах. Был я знаком когда-то с одной барыней;
была она не первой молодости, а так лет двадцати семи-восьми; красавица
первостепенная, что за бюст, что за осанка, что за походка! Она глядела
пронзительно, как орлица, но всегда сурово и строго; держала себя величаво
и недоступно. Она слыла холодной, как крещенская зима, и запугивала всех
своею недосягаемою, своею грозною добродетелью. Именно грозною. Не было во
всем ее круге такого нетерпимого судьи, как она. Она карала не только
порок, но даже малейшую слабость в других женщинах, и карала безвозвратно,
без апелляции. В своем кругу она имела огромное значение. Самые гордые и
самые страшные по своей добродетели старухи почитали ее, даже заискивали в
ней. Она смотрела на всех бесстрастно-жестоко, как абесса средневекового
монастыря. Молодые женщины трепетали ее взгляда и суждения. Одно ее
замечание, один намек ее уже могли погубить репутацию, - уж так она себя
поставила в обществе; боялись ее даже мужчины. Наконец она бросилась в
какой-то созерцательный мистицизм, впрочем тоже спокойный и величавый... И
что ж? Не было развратницы развратнее этой женщины, и я имел счастье
заслужить вполне ее доверенность. Одним словом - я был ее тайным и
таинственным любовником. Сношения были устроены до того ловко, до того
мастерски, что даже никто из ее домашних не мог иметь ни малейшего
подозрения; только одна ее прехорошенькая камеристка, француженка, была
посвящена во все ее тайны, но на эту камеристку можно было вполне
положиться; она тоже брала участие в деле, - каким образом? Я это теперь
опущу. Барыня моя была сладострастна до того, что сам маркиз де Сад мог бы
у ней поучиться. Но самое сильное, самое пронзительное и потрясающее в этом
наслаждении - была его таинственность и наглость обмана. Эта насмешка над
всем, о чем графиня проповедовала в обществе как о высоком, недоступном и
ненарушимом, и, наконец, этот внутренний дьявольский хохот и сознательное
попирание всего, чего нельзя попирать, - и все это без пределов, доведенное
до самой последней степени, до такой степени, о которой самое горячечное
воображение не смело бы и помыслить, - вот в этом-то, главное,
...Закладка в соц.сетях
