Жанр: Классика
Униженные и оскорбленные
...удная, Леночка.
- Так вы не богатый?
- Нет, не богатый.
- Так я буду работать и вам помогать...
Она быстро взглянула на меня, вспыхнула, опустила глаза и, ступив ко
мне два шага, вдруг обхватила меня обеими руками, а лицом крепко-крепко
прижалась к моей груди. Я с изумлением смотрел на нее.
- Я вас люблю... я не гордая, - проговорила она. - Вы сказали вчера,
что я гордая. Нет, нет... я не такая... я вас люблю. Вы только один меня
любите...
Но уже слезы задушали ее. Минуту спустя они вырвались из ее груди с
такою силою, как вчера во время припадка. Она упала передо мной на колени,
целовала мои руки, ноги...
- Вы любите меня!.. - повторяла она, - вы только один, один!..
Она судорожно сжимала мои колени своими руками. Все чувство ее,
сдерживаемое столько времени, вдруг разом вырвалось наружу в неудержимом
порыве, и мне стало понятно это странное упорство сердца, целомудренно
таящего себя до времени и тем упорнее, тем суровее, чем сильнее потребность
излить себя, высказаться, и все это до того неизбежного порыва, когда все
существо вдруг до самозабвения отдается этой потребности любви,
благодарности, ласкам, слезам...
Она рыдала до того, что с ней сделалась истерика. Насилу я развел ее
руки, обхватившие меня. Я поднял ее и отнес на диван. Долго еще она рыдала,
укрыв лицо в подушки, как будто стыдясь смотреть на меня, но крепко стиснув
мою руку в своей маленькой ручке и не отнимая ее от своего сердца.
Мало-помалу она утихла, но все еще не подымала ко мне своего лица.
Раза два, мельком, ее глаза скользнули по моему лицу, и в них было столько
мягкости и какого-то пугливого и снова прятавшегося чувства. Наконец она
покраснела и улыбнулась.
- Легче ли тебе? - спросил я, - чувствительная ты моя Леночка, больное
ты мое дитя?
- Не Леночка, нет... - прошептала она, все еще пряча от меня свое
личико.
- Не Леночка? Как же?
- Нелли.
- Нелли? Почему же непременно Нелли? Пожалуй, это очень хорошенькое
имя. Так я тебя и буду звать, коли ты сама хочешь.
- Так меня мамаша звала... И никто так меня не звал, никогда, кроме
нее... И я не хотела сама, чтоб меня кто звал так, кроме мамаши... А вы
зовите; я хочу... Я вас буду всегда любить, всегда любить...
"Любящее и гордое сердечко, - подумал я, - а как долго надо мне было
заслужить, чтоб ты для меня стала... Нелли". Но теперь я уже знал, что ее
сердце предано мне навеки.
- Нелли, послушай, - спросил я, как только она успокоилась. - Ты вот
говоришь, что тебя любила только одна мамаша и никто больше. А разве твой
дедушка и вправду не любил тебя?
- Не любил...
- А ведь ты плакала здесь о нем, помнишь, на лестнице,
Она на минуту задумалась.
- Нет, не любил... Он был злой. - И какое-то больное чувство
выдавилось на ее лице.
- Да ведь с него нельзя было и спрашивать, Нелли. Он, кажется, совсем
уже выжил из ума. Он и умер как безумный. Ведь я тебе рассказывал, как он
умер.
- Да; но он только в последний месяц стал совсем забываться. Сидит,
бывало, здесь целый день, и, если б я не приходила к нему, он бы и другой,
и третий день так сидел, не пивши, не евши. А прежде он был гораздо лучше.
- Когда же прежде?
- Когда еще мамаша не умирала.
- Стало быть, это ты ему приносила пить и есть, Нелли?
- Да, и я приносила.
- Где ж ты брала, у Бубновой?
- Нет, я никогда ничего не брала у Бубновой, - настойчиво проговорила
она каким-то вздрогнувшим голосом.
- Где же ты брала, ведь у тебя ничего не было?
Нелли помолчала и страшно побледнела; потом долгим-долгим взглядом
посмотрела на меня.
- Я на улицу милостыню ходила просить... Напрошу пять копеек и куплю
ему хлеба и табаку нюхального...
- И он позволял! Нелли! Нелли!
- Я сначала сама пошла и ему не сказала. А он, как узнал, потом уж сам
стал меня прогонять просить. Я стою на мосту, прошу у прохожих, а он ходит
около моста, дожидается; и как увидит, что мне дали, так и бросится на меня
и отнимет деньги, точно я утаить от него хочу, не для него собираю.
Говоря это, она улыбнулась какою-то едкою, горькою улыбкою.
- Это все было, когда мамаша умерла, - прибавила она. - Тут он уж
совсем стал как безумный.
- Стало быть, он очень любил твою мамашу? Как же он не жил с нею?
- Нет, не любил... Он был злой и ее не прощал... как вчерашний злой
старик, - проговорила она тихо, совсем почти шепотом и бледнея все больше и
больше.
Я вздрогнул. Завязка целого романа так и блеснула в моем воображении.
Эта бедная женщина, умирающая в подвале у гробовщика, сиротка дочь ее,
навещавшая изредка дедушку, проклявшего ее мать; обезумевший чудак старик,
умирающий в кондитерской после смерти своей собаки!..
- А ведь Азорка-то был прежде маменькин, - сказала вдруг Нелли,
улыбаясь какому-то воспоминанию. - Дедушка очень любил прежде маменьку, и
когда мамаша ушла от него, у него и остался мамашин Азорка. Оттого-то он и
любил так Азорку... Мамашу не простил, а когда собака умерла, так сам умер,
- сурово прибавила Нелли, и улыбка исчезла с лица ее.
- Нелли, кто ж он был такой прежде? - спросил я, подождав немного.
- Он был прежде богатый... Я не знаю, кто он был, - отвечала она. - У
него был какой-то завод... Так мамаша мне говорила. Она сначала думала, что
я маленькая, и всего мне не говорила. Все, бывало, целует меня, а сама
говорит: все узнаешь; придет время, узнаешь, бедная, несчастная! И все меня
бедной и несчастной звала. И когда ночью, бывало, думает, что я сплю (а я
нарочно, не сплю, притворюсь, что сплю), она все плачет надо мной, целует
меня и говорит: бедная, несчастная!
- Отчего же умерла твоя мамаша?
- От чахотки; теперь шесть недель будет.
- А ты помнишь, когда дедушка был богат?
- Да ведь я еще тогда не родилась. Мамаша еще прежде, чем я родилась,
ушла от дедушки.
- С кем же ушла?
- Не знаю, - отвечала Нелли, тихо и как бы задумываясь. - Она за
границу ушла, а я там и родилась.
- За границей? Где же?
- В Швейцарии. Я везде была, и в Италии была, и в Париже была.
Я удивился.
- И ты помнишь, Нелли?
- Многое помню.
- Как же ты так хорошо по-русски знаешь, Нелли?
- Мамаша меня еще и там учила по-русски. Она была русская, потому что
ее мать была русская, а дедушка был англичанин, но тоже как русский. А как
мы сюда с мамашей воротились полтора года назад, я и научилась совсем.
Мамаша была уже тогда больная. Тут мы стали все беднее и беднее. Мамаша все
плакала. Она сначала долго отыскивала здесь в Петербурге дедушку и все
говорила, что перед ним виновата, и все плакала... Так плакала, так
плакала! А как узнала, что дедушка бедный, то еще больше плакала. Она к
нему и письма часто писала, он все не отвечал.
- Зачем же мамаша воротилась сюда? Только к отцу?
- Не знаю. А там нам так хорошо было жить, - и глаза Нелли засверкали.
- Мамаша жила одна, со мной. У ней был один друг, добрый, как вы... Он ее
еще здесь знал. Но он там умер, мамаша и воротилась...
- Так с ним-то мамаша твоя и ушла от дедушки?
- Нет, не с ним. Мамаша ушла с другим от дедушки, а тот ее и
оставил...
- С кем же, Нелли?
Нелли взглянула на меня и ничего не отвечала. Она, очевидно, знала, с
кем ушла ее мамаша и кто, вероятно, был и ее отец. Ей было тяжело даже и
мне назвать его имя...
Я не хотел ее мучить расспросами. Это был характер странный, неровный
и пылкий, но подавлявший в себе свои порывы; симпатичный, но замыкавшийся в
гордость и недоступность. Все время, как я ее знал, она, несмотря на то,
что любила меня всем сердцем своим, самою светлою и ясною любовью, почти
наравне с своею умершею матерью, о которой даже не могла вспоминать без
боли, - несмотря на то, она редко была со мной наружу и, кроме этого дня,
редко чувствовала потребность говорить со мной о своем прошедшем; даже,
напротив, как-то сурово таилась от меня. Но в этот день, в продолжение
нескольких часов, среди мук и судорожных рыданий, прерывавших рассказ ее,
она передала мне все, что наиболее волновало и мучило ее в ее
воспоминаниях, и никогда не забуду я этого страшного рассказа. Но главная
история ее еще впереди...
Это была страшная история; это история покинутой женщины, пережившей
свое счастье; больной, измученной и оставленной всеми; отвергнутой
последним существом, на которое она могла надеяться, - отцом своим,
оскорбленным когда-то ею и в свою очередь выжившим из ума от нестерпимых
страданий и унижений. Это история женщины, доведенной до отчаяния; ходившей
с своею девочкой, которую она считала еще ребенком, по холодным, грязным
петербургским улицам и просившей милостыню; женщины, умиравшей потом целые
месяцы в сыром подвале и которой отец отказывал в прощении до последней
минуты ее жизни и только в последнюю минуту опомнившийся и прибежавший
простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той, которую любил
больше всего на свете. Это был странный рассказ о таинственных, даже едва
понятных отношениях выжившего из ума старика с его маленькой внучкой, уже
понимавшей его, уже понимавшей, несмотря на свое детство, многое из того,
до чего не развивается иной в целые годы своей обеспеченной и гладкой
жизни. Мрачная это была история, одна из тех мрачных и мучительных историй,
которые так часто и неприметно, почти таинственно, сбываются под тяжелым
петербургским небом, в темных, потаенных закоулках огромного города, среди
взбалмошного кипения жизни, тупого эгоизма, сталкивающихся интересов,
угрюмого разврата, сокровенных преступлений, среди всего этого кромешного
ада бессмысленной и ненормальной жизни...
Но эта история еще впереди...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава I
Давно уже наступили сумерки, настал вечер, и только тогда я очнулся от
мрачного кошмара и вспомнил о настоящем.
- Нелли, - сказал я, - вот ты теперь больна, расстроена, а я должен
тебя оставить одну, взволнованную и в слезах. Друг мой! Прости меня и
узнай, что тут есть тоже одно любимое и непрощенное существо, несчастное,
оскорбленное и покинутое. Она ждет меня. Да и меня самого влечет теперь
после твоего рассказа так, что я, кажется, не перенесу, если не увижу ее
сейчас, сию минуту...
Не знаю, поняла ли Нелли все, что я ей говорил. Я был взволнован и от
рассказа и от недавней болезни; но я бросился к Наташе. Было уже поздно,
час девятый, когда я вошел к ней.
Еще на улице, у ворот дома, в котором жила Наташа, я заметил коляску,
и мне показалось, что это коляска князя. Вход к Наташе был со двора. Только
что я стал входить на лестницу, я заслышал перед собой, одним всходом выше,
человека, взбиравшегося ощупью, осторожно, очевидно незнакомого с
местностью. Мне вообразилось, что это должен быть князь; но вскоре я стал
разуверяться. Незнакомец, взбираясь наверх, ворчал и проклинал дорогу и все
сильнее и энергичнее, чем выше он подымался. Конечно, лестница была узкая,
грязная, крутая, никогда не освещенная; но таких ругательств, какие
начались в третьем этаже, я бы никак не мог приписать князю: взбиравшийся
господин ругался, как извозчик. Но с третьего этажа начался свет; у
Наташиных дверей горел маленький фонарь. У самой двери я нагнал моего
незнакомца, и каково же было мое изумление, когда я узнал в нем князя.
Кажется, ему чрезвычайно было неприятно так нечаянно столкнуться со мною.
Первое мгновение он не узнал меня; но вдруг все лицо его преобразилось.
Первый, злобный и ненавистный взгляд его на меня сделался вдруг приветливым
и веселым, и он с какою-то необыкновенною радостью протянул мне обе руки.
- Ах, это вы! А я только что хотел было стать на колена и молить бога
о спасении моей жизни. Слышали, как я ругался?
И он захохотал простодушнейшим образом. Но вдруг лицо его приняло
серьезное и заботливое выражение.
- И Алеша мог поместить Наталью Николаевну в такой квартире! - сказал
он, покачивая головою. - Вот эти-то так называемые мелочи и обозначают
человека. Я боюсь за него. Он добр, у него благородное сердце, но вот вам
пример: любит без памяти, а помещает ту, которую любит, в такой конуре. Я
даже слышал, что иногда хлеба не было, - прибавил он шепотом, отыскивая
ручку колокольчика. - У меня голова трещит, когда подумаю о его будущности,
а главное, о будущности Анны Николаевны, когда она будет его женой...
Он ошибся именем и не заметил того, с явною досадою не находя
колокольчика. Но колокольчика и не было. Я подергал ручку замка, и Мавра
тотчас же нам отворила, суетливо встречая нас. В кухне, отделявшейся от
крошечной передней деревянной перегородкой, сквозь отворенную дверь заметны
были некоторые приготовления: все было как-то не по-всегдашнему, вытерто и
вычищено; в печи горел огонь; на столе стояла какая-то новая посуда. Видно
было, что нас ждали. Мавра бросилась снимать наши пальто.
- Алеша здесь? - спросил я ее.
- Не бывал, - шепнула она мне как-то таинственно.
Мы вошли к Наташе. В ее комнате не было никаких особенных
приготовлений; все было по-старому. Впрочем, у нее всегда было все так
чисто и мило, что нечего было и прибирать. Наташа встретила нас, стоя перед
дверью. Я поражен был болезненной худобой и чрезвычайной бледностью ее
лица, хотя румянец и блеснул на одно мгновение на ее помертвевших щеках.
Глаза были лихорадочные. Она молча и торопливо протянула князю руку,
приметно суетясь и теряясь. На меня же она и не взглянула. Я стоял и ждал
молча.
- Вот и я! - дружески и весело заговорил князь, - только несколько
часов как воротился. Все это время вы не выходили из моего ума (он нежно
поцеловал ее руку), - и сколько, сколько я передумал о вас! Сколько выдумал
вам сказать, передать... Ну, да мы наговоримся! Во-первых, мой ветрогон,
которого, я вижу, еще здесь нет...
- Позвольте, князь, - перебила его Наташа, покраснев и смешавшись, -
мне надо сказать два слова Ивану Петровичу. Ваня, пойдем... два слова...
Она схватила меня за руку и повела за ширмы.
- Ваня, - сказала она шепотом, заведя меня в самый темный угол, -
простишь ты меня или нет?
- Наташа, полно, что ты!
- Нет, нет, Ваня, ты слишком часто и слишком много прощал мне, но ведь
есть же конец всякому терпению. Ты меня никогда не разлюбишь, я знаю, но ты
меня назовешь неблагодарною, а я вчера и третьего дня была пред тобой
неблагодарная, эгоистка, жестокая...
Она вдруг залилась слезами и прижалась лицом к моему плечу.
- Полно, Наташа, - спешил я разуверить ее. - Ведь я был очень болен
всю ночь: даже и теперь едва стою на ногах, оттого и не заходил ни вечером
вчера, ни сегодня, а ты и думаешь, что я рассердился... Друг ты мой
дорогой, да разве я не знаю, что теперь в твоей душе делается?
- Ну и хорошо... значит, простил, как всегда, - сказала она, улыбаясь
сквозь слезы и сжимая до боли мою руку. - Остальное после. Много надо
сказать тебе, Ваня. А теперь к нему...
- Поскорей, Наташа; мы так его вдруг оставили...
- Вот ты увидишь, увидишь, что будет, - наскоро шепнула она мне. - Я
теперь знаю все, все угадала. Виноват всему он. Этот вечер много решит.
Пойдем!
Я не понял, но спросить было некогда. Наташа вышла к князю с светлым
лицом. Он все еще стоял со шляпой в руках. Она весело перед ним извинилась,
взяла у него шляпу, сама придвинула ему стул, и мы втроем уселись кругом ее
столика.
- Я начал о моем ветренике, - продолжал князь, - я видел его только
одну минуту и то на улице, когда он садился ехать к графине Зинаиде
Федоровне. Он ужасно спешил и, представьте, даже не хотел встать, чтоб
войти со мной в комнаты после четырех дней разлуки. И, кажется, я в том
виноват, Наталья Николаевна, что он теперь не у вас и что мы пришли прежде
него; я воспользовался случаем, и так как сам не мог быть сегодня у
графини, то дал ему одно поручение. Но он явится сию минуту.
- Он вам наверно обещал приехать сегодня? - спросила Наташа с самым
простодушным видом, смотря на князя.
- Ах, боже мой, еще бы он не приехал; как это вы спрашиваете! -
воскликнул он с удивлением, всматриваясь в нее. - Впрочем, понимаю: вы на
него сердитесь. Действительно, как будто дурно с его стороны прийти всех
позже. Но, повторяю, виноват в этом я. Не сердитесь и на него. Он
легкомысленный, ветреник; я его не защищаю, но некоторые особенные
обстоятельства требуют, чтоб он не только не оставлял теперь дома графини и
некоторых других связей, но, напротив, как можно чаще являлся туда. Ну, а
так как он, вероятно, не выходит теперь от вас и забыл все на свете, то,
пожалуйста, не сердитесь, если я буду иногда брать его часа на два, не
больше, по моим поручениям. Я уверен, что он еще ни разу не был у княгини
К. с того вечера, и так досадую, что не успел давеча расспросить его!..
Я взглянул на Наташу. Она слушала князя с легкой полунасмешливой
улыбкой. Но он говорил так прямо, так натурально. Казалось, не было
возможности в чем-нибудь подозревать его.
- И вы вправду не знали, что он у меня во все эти дни ни разу не был?
- спросила Наташа тихим и спокойным голосом, как будто говоря о самом
обыкновенном для нее происшествии.
- Как! Ни разу не был? Позвольте, что вы говорите! - сказал князь,
по-видимому в чрезвычайном изумлении.
- Вы были у меня во вторник, поздно вечером; на другое утро он заезжал
ко мне на полчаса, и с тех пор я его не видала ни разу.
- Но это невероятно! (Он изумлялся все более и более.) Я именно думал,
что он не выходит от вас. Извините, это так странно... просто невероятно.
- Но, однако ж, верно, и как жаль: я нарочно ждала вас, думала от
вас-то и узнать, где он находится?
- Ах, боже мой! Да ведь он сейчас же будет здесь! Но то, что вы мне
сказали, меня до того поразило, что я... признаюсь, я всего ожидал от него,
но этого... этого!
- Как вы изумляетесь! А я так думала, что вы не только не станете
изумляться, но даже заранее знали, что так и будет.
- Знал! Я? Но уверяю же вас, Наталья Николаевна, что видел его только
одну минуту сегодня и больше никого об нем не расспрашивал; и мне странно,
что вы мне как будто не верите, - продолжал он, оглядывая нас обоих.
- Сохрани бог, - подхватила Наташа, - совершенно уверена, что вы
сказали правду.
И она засмеялась снова, прямо в глаза князю, так, что его как будто
передернуло.
- Объяснитесь, - сказал он в замешательстве.
- Да тут нечего и объяснять. Я говорю очень просто. Вы ведь знаете,
какой он ветреный, забывчивый. Ну вот, как ему дана теперь полная свобода,
он и увлекся.
- Но так увлекаться невозможно, тут что-нибудь да есть, и только что
он приедет, я заставлю его объяснить это дело. Но более всего меня
удивляет, что вы как будто и меня в чем-то обвиняете, тогда как меня даже
здесь и не было. А впрочем, Наталья Николаевна, я вижу, вы на него очень
сердитесь, - и это понятно! Вы имеете на то все права, и... и...
разумеется, я первый виноват, ну хоть потому только, что я первый
подвернулся; не правда ли? - продолжал он, обращаясь ко мне с
раздражительною усмешкою.
Наташа вспыхнула.
- Позвольте, Наталья Николаевна, - продолжал он с достоинством, -
соглашаюсь, что я виноват, но только в том, что уехал на другой день после
нашего знакомства, так что вы, при некоторой мнительности, которую я
замечаю в вашем характере, уже успели изменить обо мне ваше мнение, тем
более что тому способствовали обстоятельства. Не уезжал бы я - вы бы меня
узнали лучше, да и Алеша не ветреничал бы под моим надзором. Сегодня же вы
услышите, что я наговорю ему.
- То есть сделаете, что он мною начнет тяготиться. Невозможно, чтоб,
при вашем уме, вы вправду думали, что такое средство мне поможет.
- Так уж не хотите ли вы намекнуть, что я нарочно хочу так устроить,
чтоб он вами тяготился? Вы обижаете меня, Наталья Николаевна.
- Я стараюсь как можно меньше употреблять намеков, с кем бы я ни
говорила, - отвечала Наташа, - напротив, всегда стараюсь говорить как можно
прямее, и вы, может быть, сегодня же убедитесь в этом. Обижать я вас не
хочу, да и незачем, хоть уж потому только, что вы моими словами не
обидитесь, что бы я вам ни сказала. В этом я совершенно уверена, потому что
совершенно понимаю наши взаимные отношения: ведь вы на них не можете
смотреть серьезно, не правда ли? Но если я в самом деле вас обидела, то
готова просить прощения, чтоб исполнить перед вами все обязанности...
гостеприимства.
Несмотря на легкий и даже шутливый тон, с которым Наташа произнесла
эту фразу, со смехом на губах, никогда еще я не видал ее до такой степени
раздраженною. Теперь только я понял, до чего наболело у нее на сердце в эти
три дня. Загадочные слова ее, что она уже все знает и обо всем догадалась,
испугали меня; они прямо относились к князю. Она изменила о нем свое мнение
и смотрела на него как на своего врага, - это было очевидно. Она, видимо,
приписывала его влиянию все свои неудачи с Алешей и, может быть, имела на
это какие-нибудь данные. Я боялся между ними внезапной сцены. Шутливый тон
ее был слишком обнаружен, слишком не закрыт. Последние же слова ее князю о
том, что он не может смотреть на их отношения серьезно, фраза об извинении
по обязанности гостеприимства, ее обещание, в виде угрозы, доказать ему в
этот же вечер, что она умеет говорить прямо, - все это было до такой
степени язвительно и немаскировано, что не было возможности, чтоб князь не
понял всего этого. Я видел, что он изменился в лице, но он умел владеть
собою. Он тотчас же показал вид, что не заметил этих слов, не понял их
настоящего смысла, и, разумеется, отделался шуткой.
- Боже меня сохрани требовать извинений! - подхватил он смеясь. - Я
вовсе не того хотел, да и не в моих правилах требовать извинения от
женщины. Еще в первое наше свидание я отчасти предупредил вас о моем
характере, а потому вы, вероятно, не рассердитесь на меня за одно
замечание, тем более что оно будет вообще о всех женщинах; вы тоже,
вероятно, согласитесь с этим замечанием, - продолжал он, с любезностью
обращаясь ко мне. - Именно, я заметил, в женском характере есть такая
черта, что если, например, женщина в чем виновата, то скорей она согласится
потом, впоследствии, загладить свою вину тысячью ласк, чем в настоящую
минуту, во время самой очевидной улики в проступке, сознаться в нем и
попросить прощения. Итак, если только предположить, что я вами обижен, то
теперь, в настоящую минуту, я нарочно не хочу извинения; мне выгоднее будет
впоследствии, когда вы сознаете вашу ошибку и захотите ее загладить перед
мной... тысячью ласк. А вы так добры, так чисты, свежи, так наружу, что
минута, когда вы будете раскаиваться, предчувствую это, будет
очаровательна. А лучше, вместо извинения, скажите мне теперь, не могу ли я
сегодня же чем-нибудь доказать вам, что я гораздо искреннее и прямее
поступаю с вами, чем вы обо мне думаете?
Наташа покраснела. Мне тоже показалось, что в ответе князя слышится
какой-то уж слишком легкий, даже небрежный тон, какая-то нескромная
шутливость.
- Вы хотите мне доказать, что вы со мной прямы и простодушны? -
спросила Наташа, с вызывающим видом смотря на него.
- Да.
- Если так, исполните мою просьбу.
- Заранее даю слово.
- Вот она: ни одним словом, ни одним намеком обо мне не беспокоить
Алешу ни сегодня, ни завтра. Ни одного упрека за то, что он забыл меня; ни
одного наставления. Я именно хочу встретить его так, как будто ничего между
нами не было, чтоб он и заметить ничего не мог. Мне это надо. Дадите вы мне
такое слово?
- С величайшим удовольствием, - отвечал князь, - и позвольте мне
прибавить от всей души, что я редко в ком встречал более благоразумного и
ясного взгляда на такие дела... Но вот, кажется, и Алеша.
Действительно, в передней послышался шум. Наташа вздрогнула и как
будто к чему-то приготовилась. Князь сидел с серьезною миною и ожидал,
что-то будет; он пристально следил за Наташей. Но дверь отворилась, и к нам
влетел Алеша.
Он именно влетел с каким-то сияющим лицом, радостный, веселый. Видно
было, что он весело и счастливо провел эти четыре дня. На нем как будто
написано было, что он хотел нам что-то сообщить.
- Вот и я! - провозгласил он на всю комнату. - Тот, которому бы надо
быть раньше всех. Но сейчас узнаете все, все, все! Давеча, папаша, мы с
тобой двух слов не успели сказать, а мне много надо было сказать тебе. Это
он мне только в добрые свои минуты позволяет говорить себе: ты, - прервал
он, обращаясь ко мне, - ей-богу, в иное время запрещает! И какая у него
является тактика: начинает сам говорить мне вы. Но с этого дня я хочу, чтоб
у него всегда были добрые минуты, и сделаю так! Вообще я весь переменился в
эти четыре дня, совершенно, совершенно переменился и все вам расскажу. Но
это впереди. А главное теперь: вот она! вот она! опять! Наташа, голубчик,
здравствуй, ангел ты мой! - говорил он, усаживаясь подле нее и жадно целуя
ее руку, - тосковал-то я по тебе в эти дни! Но что хочешь - не мог!
Управиться не мог. Милая ты моя! Как будто ты похудела немножко,
бледненькая стала какая...
Он в восторге покрывал ее руки поцелуями, жадно смотрел на нее своими
прекрасными глазами, как будто не мог наглядеться. Я взглянул на Наташу и
по лицу ее угадал, что у нас были одни мысли: он был вполне невинен. Да и
когда, как этот невинный мог бы сделаться виноватым? Яркий румянец прилил
вдруг к бледным щекам Наташи, точно вся кровь, собравшаяся в ее сердце,
отхлынула вдруг в голову. Глаза ее засверкали, и она гордо взглянула на
князя.
- Но где же... ты был... столько дней? - проговорила она сдержанным и
прерывающимся голосом. Она тяжело и неровно дышала. Боже мой, как она
любила его!
- То-то и есть, что я в самом деле как будто виноват перед тобой; да
что: как будто! разумеется, виноват, и сам это знаю, и приехал с тем, что
знаю. Катя вчера и сегодня говорила мне, что не может женщина простить
такую небрежность (ведь она все знает, что было у нас здесь во вторник; я
на другой же день рассказал). Я с ней спорил, доказывал ей, говорил, что
эта женщина называется Наташа и что во всем свете, может быть, только одна
есть равная ей: это Катя; и я приехал сюда, разумеется зная, что я выиграл
в споре. Разве
...Закладка в соц.сетях
