Жанр: Классика
Униженные и оскорбленные
...о любви к отечеству упомянуть или так, вообще про добродетели...
да! Я, брат, только не умею выразиться, но ты меня понимаешь; любя говорю.
А ну-ка, ну-ка прочти! - заключил он с некоторым видом покровительства,
когда я наконец принес книгу и все мы после чаю уселись за круглый стол, -
прочти-ка, что ты там настрочил; много кричат о тебе! Посмотрим, посмотрим!
Я развернул книгу и приготовился читать. В тот вечер только что вышел
мой роман из печати, и я, достав наконец экземпляр, прибежал к Ихменевым
читать свое сочинение.
Как я горевал и досадовал, что не мог им прочесть его ранее, по
рукописи, которая была в руках у издателя! Наташа даже плакала с досады,
ссорилась со мной, попрекала меня, что чужие прочтут мой роман раньше, чем
она... Но вот наконец мы сидим за столом. Старик состроил физиономию
необыкновенно серьезную и критическую. Он хотел строго-строго судить, "сам
увериться". Старушка тоже смотрела необыкновенно торжественно; чуть ли она
не надела к чтению нового чепчика. Она давно уже приметила, что я смотрю с
бесконечной любовью на ее бесценную Наташу; что у меня дух занимается и
темнеет в глазах, когда я с ней заговариваю, и что и Наташа тоже как-то
яснее, чем прежде, на меня поглядывает. Да! пришло наконец это время,
пришло в минуту удач, золотых надежд и самого полного счастья, все вместе,
все разом пришло! Приметила тоже старушка, что и старик ее как-то уж
слишком начал хвалить меня и как-то особенно взглядывает на меня и на
дочь... и вдруг испугалась: все же я был не граф, не князь, не владетельный
принц или по крайней мере коллежский советник из правоведов, молодой, в
орденах и красивый собою! Анна Андреевна не любила желать вполовину.
"Хвалят человека, - думала она обо мне, - а за что - неизвестно.
Сочинитель, поэт... Да ведь что ж такое сочинитель?"
Глава VI
Я прочел им мой роман в один присест. Мы начали сейчас после чаю, а
просидели до двух часов пополуночи. Старик сначала нахмурился. Он ожидал
чего-то непостижимо высокого, такого, чего бы он, пожалуй, и сам не мог
понять, но только непременно высокого; а вместо того вдруг такие будни и
все такое известное - вот точь-в-точь как то самое, что обыкновенно кругом
совершается. И добро бы большой или интересный человек был герой, или из
исторического что-нибудь, вроде Рославлева или Юрия Милославского; а то
выставлен какой-то маленький, забитый и даже глуповатый чиновник, у
которого и пуговицы на вицмундире обсыпались; и все это таким простым
слогом описано, ни дать ни взять как мы сами говорим... Странно! Старушка
вопросительно взглядывала на Николая Сергеича и даже немного надулась,
точно чем-то обиделась: "Ну стоит, право, такой вздор печатать и слушать,
да еще и деньги за это дают", - написано было на лице ее. Наташа была вся
внимание, с жадностью слушала, не сводила с меня глаз, всматриваясь в мои
губы, как я произношу каждое слово, и сама шевелила своими хорошенькими
губками. И что ж? Прежде чем я дочел до половины, у всех моих слушателей
текли из глаз слезы. Анна Андреевна искренно плакала, от всей души сожалея
моего героя и пренаивно желая хоть чем-нибудь помочь ему в его несчастиях,
что понял я из ее восклицаний. Старик уже отбросил все мечты о высоком: "С
первого шага видно, что далеко кулику до Петрова дня; так себе, просто
рассказец; зато сердце захватывает, - говорил он, - зато становится понятно
и памятно, что кругом происходит; зато познается, что самый забитый,
последний человек есть тоже человек и называется брат мой!" Наташа слушала,
плакала и под столом, украдкой, крепко пожимала мою руку. Кончилось чтение.
Она встала; щечки ее горели, слезинки стояли в глазах; вдруг она схватила
мою руку, поцеловала ее и выбежала вон из комнаты. Отец и мать
переглянулись между собою.
- Гм! вот она какая восторженная, - проговорил старик, пораженный
поступком дочери, - это ничего, впрочем, это хорошо, хорошо, благородный
порыв! Она добрая девушка... - бормотал он, смотря вскользь на жену, как
будто желая оправдать Наташу, а вместе с тем почему-то желая оправдать и
меня.
Но Анна Андреевна, несмотря на то что во время чтения сама была в
некотором волнении и тронута, смотрела теперь так, как будто хотела
выговорить: "Оно конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья
ломать?" и т. д.
Наташа воротилась скоро, веселая и счастливая, и, проходя мимо,
потихоньку ущипнула меня. Старик было принялся опять "серьезно" оценивать
мою повесть, но от радости не выдержал характера и увлекся:
- Ну, брат Ваня, хорошо, хорошо! Утешил! Так утешил, что я даже и не
ожидал. Не высокое, не великое, это видно... Вон у меня там "Освобождение
Москвы" лежит, в Москве же и сочинили, - ну так оно с первой строки,
братец, видно, что так сказать, орлом воспарил человек... Но знаешь ли,
Ваня, у тебя оно как-то проще, понятнее. Вот именно за то и люблю, что
понятнее! Роднее как-то оно; как будто со мной самим все это случилось. А
то что высокое-то? И сам бы не понимал. Слог бы я выправил: я ведь хвалю, а
что ни говори, все-таки мало возвышенного... Ну да уж теперь поздно:
напечатано. Разве во втором издании? А что, брат, ведь и второе издание,
чай, будет? Тогда опять деньги... Гм...
- И неужели вы столько денег получили, Иван Петрович? - заметила Анна
Андреевна. - Гляжу на вас, и все как-то не верится. Ах ты, господи, вот
ведь за что теперь деньги стали давать!
- Знаешь, Ваня? - продолжал старик, увлекаясь все более и более, - это
хоть не служба, зато все-таки карьера. Прочтут и высокие лица. Вот ты
говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает и за границу послан. А что,
если б и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй,
брат, сочиняй поскорее! Не засыпай на лаврах. Чего глядеть-то!
И он говорил это с таким убежденным видом, с таким добродушием, что
недоставало решимости остановить и расхолодить его фантазию.
- Или вот, например, табакерку дадут... Что ж? На милость ведь нет
образца. Поощрить захотят. А кто знает, может и ко двору попадешь, -
прибавил он полушепотом и с значительным видом, прищурив свой левый глаз, -
или нет? Или еще рано ко двору-то?
- Ну, уж и ко двору! - сказала Анна Андреевна, как будто обидевшись.
- Еще немного, и вы произведете меня в генералы, - отвечал я, смеясь
от души.
Старик тоже засмеялся. Он был чрезвычайно доволен.
- Ваше превосходительство, не хотите ли кушать? - закричала резвая
Наташа, которая тем временем собрала нам поужинать.
Она захохотала, подбежала к отцу и крепко обняла его своими горячими
ручками:
- Добрый, добрый папаша!
Старик расчувствовался.
- Ну, ну, хорошо, хорошо! Я ведь так, спроста говорю. Генерал не
генерал, а пойдемте-ка ужинать. Ах ты чувствительная! - прибавил он,
потрепав свою Наташу по раскрасневшейся щечке, что любил делать при всяком
удобном случае, - я, вот видишь ли, Ваня, любя говорил. Ну, хоть и не
генерал (далеко до генерала!), а все-таки известное лицо, сочинитель!
- Нынче, папаша, говорят: писатель.
- А не сочинитель? Не знал я. Ну, положим, хоть и писатель; а я вот
что хотел сказать: камергером, конечно, не сделают за то, что роман
сочинил; об этом и думать нечего; а все-таки можно в люди пройти; ну
сделаться каким-нибудь там атташе. За границу могут послать, в Италию, для
поправления здоровья или там для усовершенствования в науках, что ли;
деньгами помогут. Разумеется, надо, чтобы все это и с твоей стороны было
благородно; чтоб за дело, за настоящее дело деньги и почести брать, а не
так, чтоб как-нибудь там, по протекции...
- Да ты не загордись тогда, Иван Петрович, - прибавила, смеясь, Анна
Андреевна.
- Да уж поскорей ему звезду, папаша, а то что в самом деле, атташе да
атташе!
И она опять ущипнула меня за руку.
- А эта все надо мной подсмеивается! - вскричал старик, с восторгом
смотря на Наташу, у которой разгорелись щечки, а глазки весело сияли, как
звездочки. - Я, детки, кажется, и вправду далеко зашел, в Альнаскары
записался; и всегда-то я был такой... а только знаешь, Ваня, смотрю я на
тебя: какой-то ты у нас совсем простой...
- Ах, боже мой! Да какому же ему быть, папочка?
- Ну нет, я не то. А только все-таки, Ваня, у тебя какое-то эдак
лицо... то есть совсем как будто не поэтическое... Эдак, знаешь, бледные
они, говорят, бывают, поэты-то, ну и с волосами такими, и в глазах эдак
что-то... знаешь, там Гете какой-нибудь или проч. ...я это в "Аббаддонне"
читал... а что? Опять соврал что-нибудь? Ишь, шалунья, так и заливается
надо мной! Я, друзья мои, не ученый, только чувствовать могу. Ну, лицо не
лицо, - это ведь не велика беда, лицо-то; для меня и твое хорошо, и очень
нравится... Я ведь не к тому говорил... А только будь честен, Ваня, будь
честен, это главное; живи честно, не возмечтай! Перед тобой дорога широкая.
Служи честно своему делу; вот что я хотел сказать, вот именно это-то я и
хотел сказать!
Чудное было время! Все свободные часы, все вечера проводил я у них.
Старику приносил вести о литературном мире, о литераторах, которыми он
вдруг, неизвестно почему, начал чрезвычайно интересоваться; даже начал
читать критические статьи Б., про которого я много наговорил ему и которого
он почти не понимал, но хвалил до восторга и горько жаловался на врагов
его, писавших в "Северном трутне". Старушка зорко следила за мной и
Наташей; но не уследила она за нами! Методу нами уже было сказано одно
словечко, и я услышал наконец, как Наташа, потупив головку и полураскрыв
свои губки, почти шепотом сказала мне: да. Но узнали и старики; погадали,
подумали; Анна Андреевна долго качала головою. Странно и жутко ей было. Не
верила она мне.
- Ведь вот хорошо удача, Иван Петрович, - говорила она, - а вдруг не
будет удачи или там что-нибудь; что тогда? Хоть бы служили вы где!
- А вот что я скажу тебе, Ваня, - решил старик, надумавшись, - я и сам
это видел, заметил и, признаюсь, даже обрадовался, что ты и Наташа... ну,
да чего тут! Видишь, Ваня: оба вы еще очень молоды, и моя Анна Андреевна
права. Подождем. Ты, положим, талант, даже замечательный талант... ну, не
гений, как об тебе там сперва прокричали, а так, просто талант (я еще вот
сегодня читал на тебя эту критику в "Трутне"; слишком уж там тебя худо
третируют: ну да ведь это что ж за газета!). Да! так видишь: ведь это еще
не деньги в ломбарде, талант-то; а вы оба бедные. Подождем годика эдак
полтора или хоть год: пойдешь хорошо, утвердишься крепко на своей дороге -
твоя Наташа; не удастся тебе - сам рассуди!.. Ты человек честный;
подумай!..
На этом и остановились. А через год вот что было.
Да, это было почти ровно через год! В ясный сентябрьский день, перед
вечером, вошел я к моим старикам больной, с замиранием в душе и упал на
стул чуть не в обмороке, так что даже они перепугались, на меня глядя. Но
не оттого закружилась у меня тогда голова и тосковало сердце так, что я
десять раз подходил к их дверям и десять раз возвращался назад, прежде чем
вошел, - не оттого, что не удалась мне моя карьера и что не было у меня еще
ни славы, ни денег; не оттого, что я еще не какой-нибудь "атташе" и далеко
было до того, чтоб меня послали для поправления здоровья в Италию; а
оттого, что можно прожить десять лет в один год, и прожила в этот год
десять лет и моя Наташа. Бесконечность легла между нами... И вот, помню,
сидел я перед стариком, молчал и доламывал рассеянной рукой и без того уже
обломанные поля моей шляпы; сидел и ждал, неизвестно зачем, когда выйдет
Наташа. Костюм мой был жалок и худо на мне сидел; лицом я осунулся,
похудел, пожелтел, - а все-таки далеко не похож был я на поэта, и в глазах
моих все-таки не было ничего великого, о чем так хлопотал когда-то добрый
Николай Сергеич. Старушка смотрела на меня с непритворным и уж слишком
торопливым сожалением, а сама про себя думала:
"Ведь вот эдакой-то чуть не стал женихом Наташи, господи помилуй и
сохрани!"
- Что, Иван Петрович, не хотите ли чаю? (самовар кипел на столе), да
каково, батюшка, поживаете? Больные вы какие-то вовсе, - спросила она меня
жалобным голосом, как теперь ее слышу.
И как теперь вижу: говорит она мне, а в глазах ее видна и другая
забота, та же самая забота, от которой затуманился и ее старик и с которой
он сидел теперь над простывающей чашкой и думал свою думу. Я знал, что их
очень озабочивает в эту минуту процесс с князем Валковским, повернувшийся
для них не совсем хорошо, и что у них случились еще новые неприятности,
расстроившие Николая Сергеича до болезни. Молодой князь, из-за которого
началась вся история этого процесса, месяцев пять тому назад нашел случай
побывать у Ихменевых. Старик, любивший своего милого Алешу как родного
сына, почти каждый день вспоминавший о нем, принял его с радостию. Анна
Андреевна вспомнила про Васильевское и расплакалась. Алеша стал ходить к
ним чаще и чаще, потихоньку от отца; Николай Сергеич, честный, открытый,
прямодушный, с негодованием отверг все предосторожности. Из благородной
гордости он не хотел и думать: что скажет князь, если узнает, что его сын
опять принят в доме Ихменевых, и мысленно презирал все его нелепые
подозрения. Но старик не знал, достанет ли у него сил вынести новые
оскорбления. Молодой князь начал бывать у них почти каждый день. Весело
было с ним старикам. Целые вечера и далеко за полночь просиживал он у них.
Разумеется, отец узнал, наконец, обо всем. Вышла гнуснейшая сплетня. Он
оскорбил Николая Сергеича ужасным письмом, все на ту же тему, как и прежде,
а сыну положительно запретил посещать Ихменевых. Это случилось за две
недели до моего к ним прихода. Старик загрустил ужасно. Как! Его Наташу,
невинную, благородную, замешивать опять в эту грязную клевету, в эту
низость! Ее имя было оскорбительно произнесено уже и прежде обидевшим его
человеком... И оставить это все без удовлетворения! В первые дни он слег в
постель от отчаяния. Все это я знал. Вся история дошла до меня в
подробности, хотя я, больной и убитый, все это последнее время, недели три,
у них не показывался и лежал у себя на квартире. Но я знал еще... нет! я
тогда еще только предчувствовал, знал, да не верил, что кроме этой истории
есть и у них теперь что-то, что должно беспокоить их больше всего на свете,
и с мучительной тоской к ним приглядывался. Да, я мучился, я боялся
угадать, боялся верить и всеми силами желал удалить роковую минуту. А между
тем и пришел для нее. Меня точно тянуло к ним в этот вечер!
- Да, Ваня, - спросил вдруг старик, как будто опомнившись, - уж не был
ли болен? Что долго не ходил? Я виноват перед тобой: давно хотел тебя
навестить, да все как-то того... - И он опять задумался.
- Я был нездоров, - отвечал я.
- Гм! нездоров! - повторил он пять минут спустя. - То-то нездоров!
Говорил я тогда, предостерегал, - не послушался! Гм! Нет, брат Ваня: муза,
видно, испокон веку сидела на чердаке голодная, да и будет сидеть. Так-то!
Да, не в духе был старик. Не было б у него своей раны на сердце, не
заговорил бы он со мной о голодной музе. Я всматривался в его лицо: оно
пожелтело, в глазах его выражалось какое-то недоумение, какая-то мысль в
форме вопроса, которого он не в силах был разрешить. Был он как-то порывист
и непривычно желчен. Жена взглядывала на него с беспокойством и покачивала
головою. Когда он раз отвернулся, она кивнула мне на него украдкой.
- Как здоровье Натальи Николаевны? Она дома? - спросил я озабоченную
Анну Андреевну.
- Дома, батюшка, дома, - отвечала она, как будто затрудняясь моим
вопросом. - Сейчас сама выйдет на вас поглядеть. Шутка ли! Три недели не
видались! Да чтой-то она у нас какая-то стала такая, - не сообразишь с ней
никак: здоровая ли, больная ли, бог с ней!
И она робко посмотрела на мужа.
- А что? Ничего с ней, - отозвался Николай Сергеич неохотно и
отрывисто, - здорова. Так, в лета входит девица, перестала младенцем быть,
вот и все. Кто их разберет, эти девичьи печали да капризы?
- Ну, уж и капризы! - подхватила Анна Андреевна обидчивым голосом.
Старик смолчал и забарабанил пальцами по столу. "Боже, неужели уж было
что-нибудь между ними?" - подумал я в страхе.
- Ну, а что, как там у вас? - начал он снова. - Что Б., все еще
критику пишет?
- Да, пишет, - отвечал я.
- Эх, Ваня, Ваня! - заключил он, махнув рукой. - Что уж тут критика!
Дверь отворилась, и вошла Наташа.
Она несла в руках свою шляпку и, войдя, положила ее на фортепиано;
потом подошла ко мне и молча протянула мне руку. Губы ее слегка
пошевелились; она как будто хотела мне что-то сказать, какое-то
приветствие, но ничего не сказала.
Три недели как мы не видались. Я глядел на нее с недоумением и
страхом. Как переменилась она в три недели! Сердце мое защемило тоской,
когда я разглядел эти впалые бледные щеки, губы, запекшиеся, как в
лихорадке, и глаза, сверкавшие из-под длинных, темных ресниц горячечным
огнем и какой-то страстной решимостью.
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не
видал я ее такою, как в этот роковой день. Та ли, та ли это Наташа, та ли
это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз и,
шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так
беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною за ужином? Та ли
это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись
румянцем, сказала мне: да.
Раздался густой звук колокола, призывавшего к вечерне. Она вздрогнула,
старушка перекрестилась.
- Ты к вечерне собиралась, Наташа, а вот уж и благовестят, - сказала
она. - Сходи, Наташенька, сходи, помолись, благо близко! Да и прошлась бы
заодно. Что взаперти-то сидеть? Смотри, какая ты бледная; ровно сглазили.
- Я... может быть... не пойду сегодня, - проговорила Наташа медленно и
тихо, почти шепотом. - Я... нездорова, - прибавила она и побледнела как
полотно.
- Лучше бы пойти, Наташа; ведь ты же хотела давеча и шляпку вот
принесла. Помолись, Наташенька, помолись, чтобы тебе бог здоровья послал, -
уговаривала Анна Андреевна, робко смотря на дочь, как будто боялась ее.
- Ну да; сходи; а к тому ж и пройдешься, - прибавил старик, тоже с
беспокойством всматриваясь в лицо дочери, - мать правду говорит. Вот Ваня
тебя и проводит.
Мне показалось, что горькая усмешка промелькнула на губах Наташи. Она
подошла к фортепиано, взяла шляпку и надела ее; руки ее дрожали. Все
движения ее были как будто бессознательны, точно она не понимала, что
делала. Отец и мать пристально в нее всматривались.
- Прощайте! - чуть слышно проговорила она.
- И, ангел мой, что прощаться, далекий ли путь! На тебя хоть ветер
подует; смотри, какая ты бледненькая. Ах! да ведь я и забыла (все-то я
забываю!) - л`адонку я тебе кончила; молитву зашила в нее, ангел мой;
монашенка из Киева научила прошлого года; пригодная молитва; еще давеча
зашила. Надень, Наташа. Авось господь бог тебе здоровья пошлет. Одна ты у
нас.
И старушка вынула из рабочего ящика нательный золотой крестик Наташи;
на той же ленточке была привешена только что сшитая л`адонка.
- Носи на здоровье! - прибавила она, надевая крест и крестя дочь, -
когда-то я тебя каждую ночь так крестила на сон грядущий, молитву читала, а
ты за мной причитывала. А теперь ты не та стала, и не дает тебе господь
спокойного духа. Ах, Наташа, Наташа! Не помогают тебе и молитвы мои
материнские! - И старушка заплакала.
Наташа молча поцеловала ее руку и ступила шаг к дверям; но вдруг
быстро воротилась назад и подошла к отцу. Грудь ее глубоко волновалась.
- Папенька! Перекрестите и вы... свою дочь, - проговорила она
задыхающимся голосом и опустилась перед ним на колени.
Мы все стояли в смущении от неожиданного, слишком торжественного ее
поступка. Несколько мгновений отец смотрел на нее, совсем потерявшись.
- Наташенька, деточка моя, дочка моя, милочка, что с тобою! - вскричал
он наконец, и слезы градом хлынули из глаз его. - Отчего ты тоскуешь?
Отчего плачешь и день и ночь? Ведь я все вижу; я ночей не сплю, встаю и
слушаю у твоей комнаты!.. Скажи мне все, Наташа, откройся мне во всем,
старику, и мы...
Он не договорил, поднял ее и крепко обнял. Она судорожно прижалась к
его груди и скрыла на его плече свою голову.
- Ничего, ничего, это так... я нездорова... - твердила она, задыхаясь
от внутренних, подавленных слез.
- Да благословит же тебя бог, как я благословляю тебя, дитя мое милое,
бесценное дитя! - сказал отец. - Да пошлет и тебе навсегда мир души и
оградит тебя от всякого горя. Помолись богу, друг мой, чтоб грешная молитва
моя дошла до него.
- И мое, и мое благословение над тобою! - прибавила старушка,
заливаясь слезами.
- Прощайте! - прошептала Наташа.
У дверей она остановилась, еще раз взглянула на них, хотела было еще
что-то сказать, но не могла и быстро вышла из комнаты. Я бросился вслед за
нею, предчувствуя недоброе.
Она шла молча, скоро, потупив голову и не смотря на меня. Но, пройдя
улицу и ступив на набережную, вдруг остановилась и схватила меня за руку.
- Душно! - прошептала она, - сердце теснит... душно!
- Воротись, Наташа! - вскричал я в испуге.
- Неужели ж ты не видишь, Ваня, что я вышла совсем, ушла от них и
никогда не возвращусь назад? - сказала она, с невыразимой тоской смотря на
меня.
Сердце упало во мне. Все это я предчувствовал, еще идя к ним; все это
уже представлялось мне, как в тумане, еще, может быть, задолго до этого
дня; но теперь слова ее поразили меня как громом.
Мы печально шли по набережной. Я не мог говорить; я соображал,
размышлял и потерялся совершенно. Голова у меня закружилась. Мне казалось
это так безобразно, так невозможно!
- Ты винишь меня, Ваня? - сказала она наконец.
- Нет, но... но я не верю; этого быть не может!.. - отвечал я, не
помня, что говорю.
- Нет, Ваня, это уж есть! Я ушла от них и не знаю, что с ними будет...
не знаю, что будет и со мною!
- Ты к нему, Наташа? Да?
- Да! - отвечала она.
- Но это невозможно! - вскричал я в исступлении, - знаешь ли, что это
невозможно, Наташа, бедная ты моя! Ведь это безумие. Ведь ты их убьешь и
себя погубишь! Знаешь ли ты это, Наташа?
- Знаю; но что же мне делать, не моя воля, - сказала она, и в словах
ее слышалось столько отчаяния, как будто она шла на смертную казнь.
- Воротись, воротись, пока не поздно, - умолял я ее, и тем горячее,
тем настойчивее умолял, чем больше сам сознавал всю бесполезность моих
увещаний и всю нелепость их в настоящую минуту. - Понимаешь ли ты, Наташа,
что ты сделаешь с отцом? Обдумала ль ты это? Ведь его отец враг твоему;
ведь князь оскорбил твоего отца, заподозрил его в грабеже денег; ведь он
его вором назвал. Ведь они тягаются... Да что! Это еще последнее дело, а
знаешь ли ты, Наташа... (о боже, да ведь ты все это знаешь!) знаешь ли, что
князь заподозрил твоего отца и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя с
Алешей, когда Алеша гостил у вас в деревне? Подумай, представь себе только,
каково страдал тогда твой отец от этой клеветы. Ведь он весь поседел в эти
два года, - взгляни на него! А главное: ты ведь это все знаешь, Наташа,
господи боже мой! Ведь я уже не говорю, чего стоит им обоим тебя потерять
навеки! Ведь ты их сокровище, все, что у них осталось на старости. Я уж и
говорить об этом не хочу: сама должна знать; припомни, что отец считает
тебя напрасно оклеветанною, обиженною этими гордецами, неотомщенною! Теперь
же, именно теперь, все это вновь разгорелось, усилилась вся эта старая,
наболевшая вражда из-за того, что вы принимали к себе Алешу. Князь опять
оскорбил твоего отца, в старике еще злоба кипит от этой новой обиды, и
вдруг все, все это, все эти обвинения окажутся теперь справедливыми! Все,
кому дело известно, оправдают теперь князя и обвинят тебя и твоего отца.
Ну, что теперь будет с ним? Ведь это убьет его сразу! Стыд, позор, и от
кого же? Через тебя, его дочь, его единственное, бесценное дитя! А мать? Да
ведь она не переживет старика... Наташа, Наташа! Что ты делаешь? Воротись!
Опомнись!
Она молчала; наконец, взглянула на меня как будто с упреком, и столько
пронзительной боли, столько страдания было в ее взгляде, что я понял, какою
кровью и без моих слов обливается теперь ее раненое сердце. Я понял, чего
стоило ей ее решение и как я мучил, резал ее моими бесполезными, поздними
словами; я все это понимал и все-таки не мог удержать себя и продолжал
говорить:
- Да ведь ты же сама говорила сейчас Анне Андреевне, может быть, не
пойдешь из дому... ко всенощной. Стало быть, ты хотела и остаться; стало
быть, не решилась еще совершенно?
Она только горько улыбнулась в ответ. И к чему я это спросил? Ведь я
мог понять, что все уже было решено невозвратно. Но я тоже был вне себя.
- Неужели ж ты так его полюбила? - вскричал я, с замиранием сердца
смотря на нее и почти сам не понимая, что спрашиваю.
- Что мне отвечать тебе, Ваня? Ты видишь! Он велел мне прийти, и я
здесь, жду его, - проговорила она с той же горькой улыбкой.
- Но послушай, послушай только, - начал я опять умолять ее, хватаясь
за соломинку, - все это еще можно поправить, еще можно обделать другим
образом, совершенно другим каким-нибудь образом! Можно не уходить из дому.
Я тебя научу, как сделать, Наташечка. Я берусь вам все устроить, все, и
свидания, и все... Только из дому-то не уходи!.. Я буду переносить ваши
письма; отчего же не переносить? Это лучше, чем теперешнее. Я сумею это
сделать; я вам угожу обоим; вот увидите, что угожу... И ты не погубишь
себя, Наташечка, как теперь... А то ведь ты совсем себя теперь губишь,
совсем! Согласись, Наташа: все пойдет и прекрасно и счастливо, и любить вы
будете друг друга сколько захотите... А когда отцы перестанут ссориться
(потому что они непременно перестанут ссориться) - тогда...
- Полно, Ваня, оставь, - прервала она, крепко сжав мою руку и
улыбнувшись сквозь слезы. - Добрый, добрый Ваня! Добрый, честный ты
человек! И ни слова-то о себе! Я же тебя оставила первая, а ты все простил,
только об моем счастье и дум
...Закладка в соц.сетях
