Жанр: Классика
Униженные и оскорбленные
...знает ведь, что задаром, и
все-таки берет. Последний кусок хлеба отнимает; продадут Ихменевку. А
Наташечка справедлива и умна, что им не поверила. Да знаете ль вы еще,
батюшка, - продолжала она, понизив голос, - мой-то, мой-то! Совсем напротив
этой свадьбы идет. Проговариваться стал: не хочу, говорит! Я сначала
думала, что он блажит; нет, взаправду. Что тогда с ней-то будет, с
голубушкой? Ведь он ее тогда совсем проклянет. Ну, а тот-то, Алеша-то,
он-то что?
И долго еще она меня расспрашивала и по обыкновению своему охала и
сетовала с каждым моим ответом. Вообще я заметил, что она в последнее время
как-то совсем потерялась. Всякое известие потрясало ее. Скорбь об Наташе
убивала ее сердце и здоровье.
Вошел старик, в халате, в туфлях; он жаловался на лихорадку. но с
нежностью посмотрел на жену и все время, как я у них был, ухаживал за ней,
как нянька, смотрел ей в глаза, даже робел перед нею. Во взглядах его было
столько нежности. Он был испуган ее болезнью; чувствовал, что лишится всего
в жизни, если и ее потеряет.
Я просидел у них с час. Прощаясь, он вышел за мною до передней и
заговорил о Нелли. У него была серьезная мысль принять ее к себе в дом
вместо дочери. Он стал советоваться со мной, как склонить на то Анну
Андреевну. С особенным любопытством расспрашивал меня о Нелли и не узнал ли
я о ней еще чего нового? Я наскоро рассказал ему. Рассказ мой произвел на
него впечатление.
- Мы еще поговорим об этом, - сказал он решительно, - а покамест... а
впрочем, я сам к тебе приду, вот только немножко поправлюсь здоровьем.
Тогда и решим.
Ровно в двенадцать часов я был у Маслобоева. К величайшему моему
изумлению, первое лицо, которое я встретил, войдя к нему, был князь. Он в
передней надевал свое пальто, а Маслобоев суетливо помогал ему и подавал
ему его трость. Он уж говорил мне о своем знакомстве с князем, но все-таки
эта встреча чрезвычайно изумила меня.
Князь как будто смешался, увидев меня.
- Ах, это вы! - вскрикнул он как-то уж слишком с жаром, - представьте,
какая встреча! Впрочем, я сейчас узнал от господина Маслобоева, что вы с
ним знакомы. Рад, рад, чрезвычайно рад, что вас встретил; я именно желал
вас видеть и надеюсь как можно скорее заехать к вам, вы позволите? У меня
просьба до вас: помогите мне, разъясните теперешнее положение наше. Вы,
верно, поняли, что я говорю про вчерашнее... Вы там знакомы дружески, вы
следили за всем ходом этого дела: вы имеете влияние... Ужасно жалею, что не
могу с вами теперь же... Дела! Но на днях и даже, может быть, скорее я буду
иметь удовольствие быть у вас. А теперь...
Он как-то уж слишком крепко пожал мне руку, перемигнулся с Маслобоевым
и вышел.
- Скажи ты мне, ради бога... - начал было я, входя в комнату.
- Ровно-таки ничего тебе не скажу, - перебил Маслобоев, поспешно
хватая фуражку и направляясь в переднюю, - дела! Я, брат, сам бегу,
опоздал!..
- Да ведь ты сам написал, что в двенадцать часов.
- Что ж такое, что написал? Вчера тебе написал, а сегодня мне
написали, да так, что лоб затрещал, - такие дела! Ждут меня. Прости, Ваня.
Все, что могу предоставить тебе в удовлетворение, это исколотить меня за
то, что напрасно тебя потревожил. Если хочешь удовлетвориться, то колоти,
но только ради Христа поскорее! Не задержи, дела, ждут...
- Да зачем мне тебя колотить? Дела, так спеши, у всякого бывает свое
непредвиденное. А только...
- Нет, про только-то уж я скажу, - перебил он, выскакивая в переднюю и
надевая шинель (за ним и я стал одеваться). - У меня и до тебя дело; очень
важное дело, за ним-то я и звал тебя; прямо до тебя касается и до твоих
интересов. А так как в одну минуту, теперь, рассказать нельзя, то дай ты,
ради бога, слово, что придешь ко мне сегодня ровно в семь часов, ни раньше,
ни позже. Буду дома.
- Сегодня, - сказал я в нерешимости, - ну, брат, я сегодня вечером
хотел было зайти...
- Зайди, голубчик, сейчас туда, куда ты хотел вечером зайти, а вечером
ко мне. Потому, Ваня, и вообразить не можешь, какие я вещи тебе сообщу.
- Да изволь, изволь; что бы такое? Признаюсь, ты завлек мое
любопытство.
Между тем мы вышли из ворот дома и стояли на тротуаре.
- Так будешь? - спросил он настойчиво.
- Сказал, что буду.
- Нет, дай честное слово.
- Фу, какой! Ну, честное слово.
- Отлично и благородно. Тебе куда?
- Сюда, - отвечал я, показывая направо.
- Ну, а мне сюда, - сказал он, показывая налево. - Прощай, Ваня!
Помни, семь часов.
"Странно", - подумал я, смотря ему вслед.
Вечером я хотел быть у Наташи. Но так как теперь дал слово Маслобоеву,
то и рассудил отправиться к ней сейчас. Я был уверен, что застану у ней
Алешу. Действительно, он был там и ужасно обрадовался, когда я вошел.
Он был очень мил, чрезвычайно нежен с Наташей и даже развеселился с
моим приходом. Наташа хоть и старалась казаться веселою, но видно было, что
через силу. Лицо ее было больное и бледное; плохо спала ночью. К Алеше она
была как-то усиленно ласкова.
Алеша хоть и много говорил, много рассказывал, по-видимому желая
развеселить ее и сорвать улыбку с ее невольно складывавшихся не в улыбку
губ, но заметно обходил в разговоре Катю и отца. Вероятно, вчерашняя его
попытка примирения не удалась.
- Знаешь что? Ему ужасно хочется уйти от меня, - шепнула мне наскоро
Наташа, когда он вышел на минуту что-то сказать Мавре, - да и боится. А я
сама боюсь ему сказать, чтоб он уходил, потому что он тогда, пожалуй,
нарочно не уйдет, а пуще всего боюсь, что он соскучится и за это совсем
охладеет ко мне! Как сделать?
- Боже, в какое положение вы сами себя ставите! И какие вы мнительные,
как вы следите друг за другом! Да просто объясниться, ну и кончено. Вот
через это-то положение он, может быть, и действительно соскучится.
- Как же быть? - вскричала она, испуганная.
- Постой, я вам все улажу... - и я вышел в кухню под предлогом
попросить Мавру обтереть одну очень загрязнившуюся мою калошу.
- Осторожнее, Ваня! - закричала она мне вслед.
Только что я вошел к Мавре, Алеша так и бросился ко мне, точно меня
ждал:
- Иван Петрович, голубчик, что мне делать? Посоветуйте мне: я еще
вчера дал слово быть сегодня, именно теперь, у Кати. Не могу же я
манкировать! Я люблю Наташу как не знаю что, готов просто в огонь, но,
согласитесь сами, там совсем бросить, ведь это нельзя...
- Ну что ж, поезжайте...
- Да как же Наташа-то? Ведь я огорчу ее, Иван Петрович, выручите
как-нибудь...
- По-моему, лучше поезжайте. Вы знаете, как она вас любит; ей все
будет казаться, что вам с ней скучно и что вы с ней сидите насильно.
Непринужденнее лучше. Впрочем, пойдемте, я вам помогу.
- Голубчик, Иван Петрович! Какой вы добрый!
Мы вошли; через минуту я сказал ему:
- А я видел сейчас вашего отца.
- Где? - вскричал он, испуганный.
- На улице, случайно. Он остановился со мной на минуту, опять просил
быть знакомым. Спрашивал об вас: не знаю ли я, где теперь вы? Ему очень
надо было вас видеть, что-то сказать вам.
- Ах, Алеша, съезди, покажись ему, - подхватила Наташа, понявшая, к
чему я клоню.
- Но... где ж я его теперь встречу? Он дома?
- Нет, помнится, он сказал, что он у графини будет.
- Ну, так как же... - наивно произнес Алеша, печально смотря на
Наташу.
- Ах, Алеша, так что же! - сказала она. - Неужели ж ты вправду хочешь
оставить это знакомство, чтоб меня успокоить. Ведь это по-детски.
Во-первых, это невозможно, а во-вторых, ты просто будешь неблагороден перед
Катей. Вы друзья; разве можно так грубо разрывать связи. Наконец, ты меня
просто обижаешь, коли думаешь, что я так тебя ревную. Поезжай, немедленно
поезжай, я прошу тебя! Да и отец твой успокоится.
- Наташа, ты ангел, а я твоего пальчика не стою! - вскричал Алеша с
восторгом и с раскаянием. - Ты так добра, а я... я... ну узнай же! Я сейчас
же просил, там, в кухне, Ивана Петровича, чтоб он помог мне уехать от тебя.
Он это и выдумал. Но не суди меня, ангел Наташа! Я не совсем виноват,
потому что люблю тебя в тысячу раз больше всего на свете и потому выдумал
новую мысль: открыться во всем Кате и немедленно рассказать ей все наше
теперешнее положение и все, что вчера было. Она что-нибудь выдумает для
нашего спасения, она нам всею душою предана...
- Ну и ступай, - отвечала Наташа, улыбаясь, - и вот что, друг мой, я
сама хотела бы очень познакомиться с Катей. Как бы это устроить?
Восторгу Алеши не было пределов. Он тотчас же пустился в
предположения, как познакомиться. По его выходило очень легко: Катя
выдумает. Он развивал свою идею с жаром, горячо. Сегодня же обещался и
ответ принести, через два же часа, и вечер просидеть у Наташи.
- Вправду приедешь? - спросила Наташа, отпуская его.
- Неужели ты сомневаешься? Прощай, Наташа, прощай, возлюбленная ты
моя, - вечная моя возлюбленная! Прощай, Ваня! Ах, боже мой, я вас нечаянно
назвал Ваней; послушайте, Иван Петрович, я вас люблю - зачем мы не на ты.
Будем на ты.
- Будем на ты.
- Слава богу! Ведь мне это сто раз в голову приходило. Да я все как-то
не смел вам сказать. Вот и теперь вы говорю. А ведь это очень трудно ты
говорить. Это, кажется, где-то у Толстого хорошо выведено: двое дали друг
другу слово говорить ты, да и никак не могут и все избегают такие фразы, в
которых местоимения. Ах, Наташа! Перечтем когда-нибудь "Детство и
отрочество"; ведь как хорошо!
- Да уж ступай, ступай, - прогоняла Наташа, смеясь, - заболтался от
радости...
- Прощай! Через два часа у тебя!
Он поцеловал у ней руку и поспешно вышел.
- Видишь, видишь, Ваня! - проговорила она и залилась слезами.
Я просидел с ней часа два, утешал ее и успел убедить во всем.
Разумеется, она была во всем права, во всех своих опасениях. У меня сердце
ныло в тоске, когда я думал о теперешнем ее положении; боялся я за нее. Но
что ж было делать?
Странен был для меня и Алеша: он любил ее не меньше, чем прежде, даже,
может быть, и сильнее, мучительнее, от раскаяния и благодарности. Но в то
же время новая любовь крепко вселялась в его сердце. Чем это кончится -
невозможно было предвидеть. Мне самому ужасно любопытно было посмотреть на
Катю. Я снова обещал Наташе познакомиться с нею.
Под конец она даже как будто развеселилась. Между прочим, я рассказал
ей все о Нелли, о Маслобоеве, о Бубновой, о сегодняшней встрече моей у
Маслобоева с князем и о назначенном свидании в семь часов. Все это ужасно
ее заинтересовало. О стариках я говорил с ней немного, а о посещении
Ихменева умолчал, до времени; предполагаемая дуэль Николая Сергеича с
князем могла испугать ее. Ей тоже показались очень странными сношения князя
с Маслобоевым и чрезвычайное его желание познакомиться со мною, хотя все
это и довольно объяснялось теперешним положением...
Часа в три я воротился домой. Нелли встретила меня с своим светлым
личиком...
Глава VI
Ровно в семь часов вечера я уже был у Маслобоева. Он встретил меня с
громкими криками и с распростертыми объятиями. Само собою разумеется, он
был вполпьяна. Но более всего меня удивили чрезвычайные приготовления к
моей встрече. Видно было, что меня ожидали. Хорошенький томпаковый самовар
кипел на круглом столике, накрытом прекрасною и дорогою скатертью. Чайный
прибор блистал хрусталем, серебром и фарфором. На другом столе, покрытом
другого рода, но не менее богатой скатертью, стояли на тарелках конфеты,
очень хорошие, варенья киевские, жидкие и сухие, мармелад, пастила, желе,
французские варенья, апельсины, яблоки и трех или четырех сортов орехи, -
одним словом, целая фруктовая лавка. На третьем столе, покрытом белоснежною
скатертью, стояли разнообразнейшие закуски: икра, сыр, пастет, колбасы,
копченый окорок, рыба и строй превосходных хрустальных графинов с водками
многочисленных сортов и прелестнейших цветов - зеленых, рубиновых,
коричневых, золотых. Наконец, на маленьком столике, в стороне, тоже
накрытом белою скатертью, стояли две вазы с шампанским. На столе перед
диваном красовались три бутылки: сотерн, лафит и коньяк, - бутылки
елисеевские и предорогие. За чайным столиком сидела Александра Семеновна
хоть и в простом платье и уборе, но, видимо, изысканном и обдуманном,
правда, очень удачно. Она понимала, что к ней идет, и, видимо, этим
гордилась; встречая меня, она привстала с некоторою торжественностью.
Удовольствие и веселость сверкали на ее свеженьком личике. Маслобоев сидел
в прекрасных китайских туфлях, в дорогом халате и в свежем щегольском
белье. На рубашке его были везде, где только можно было прицепить, модные
запонки и пуговки. Волосы были расчесаны, напомажены и с косым пробором,
по-модному.
Я так был озадачен, что остановился среди комнаты и смотрел, раскрыв
рот, то на Маслобоева, то на Александру Семеновну, самодовольство которой
доходило до блаженства.
- Что это, Маслобоев? Разве у тебя сегодня званый вечер? - вскричал я,
наконец, с беспокойством.
- Нет, ты один, - отвечал он торжественно.
- Да что же это (я указал на закуски), ведь тут можно накормить целый
полк?
- И напоить - главное забыл: напоить! - прибавил Маслобоев.
- И это все для одного меня?
- И для Александры Семеновны. Все это ей угодно было так сочинить.
- Ну, вот уж! Я так и знала! - воскликнула, закрасневшись, Александра
Семеновна, но нисколько не потеряв своего довольного вида. - Гостя прилично
принять нельзя: тотчас я виновата!
- С самого утра, можешь себе представить, с самого утра, только что
узнала, что ты придешь на вечер, захлопотала; в муках была...
- И тут солгал! Вовсе не с самого утра, а со вчерашнего вечера. Ты
вчера вечером, как пришел, так и сказал мне, что они в гости на целый вечер
придут...
- Это вы ослышались-с.
- Вовсе не ослышалась, а так было. Я никогда не лгу. А почему ж гостя
не встретить? Живем-живем, никто-то к нам не ходит, а все-то у нас есть.
Пусть же хорошие люди видят, что и мы умеем, как люди, жить.
- И, главное, узнают, какая вы великолепная хозяйка и
распорядительница, - прибавил Маслобоев. - Представь, дружище, я-то, я-то
за что тут попался. Рубашку голландскую на меня напялили, запонки натыкали,
туфли, халат китайский, волосы расчесала мне сама и распомадила:
бергамот-с; духами какими-то попрыскать хотела: крем-брюле, да уж тут я не
вытерпел, восстал, супружескую власть показал...
- Вовсе не бергамот, а самая лучшая французская помада, из фарфоровой
расписной баночки! - подхватила, вся вспыхнув, Александра Семеновна. -
Посудите сами, Иван Петрович, ни в театр, ни танцевать никуда не пускает,
только платья дарит, а что мне в платье-то? Наряжусь да и хожу одна по
комнате. Намедни упросила, совсем уж было собрались в театр; только что
отвернулась брошку прицепить, а он к шкапику: одну, другую, да и накатился.
Так и остались. Никто-то, никто-то, никто-то не ходит к нам в гости; а
только по утрам, по делам какие-то люди ходят; меня и прогонят. А между тем
и самовары, и сервиз есть, и чашки хорошие - все это есть, все дареное. И
съестное-то нам носят, почти одно вино покупаем да какую-нибудь помаду, да
вот там закуски, - пастет, окорока да конфеты для вас купили... Хоть бы
посмотрел кто, как мы живем! Целый год думала: вот придет гость, настоящий
гость, мы все это и покажем, и угостим: и люди похвалят, и самим любо
будет; а что его, дурака, напомадила, так он и не стоит того; ему бы все в
грязном ходить. Вон какой халат на нем: подарили, да стоит ли он такого
халата? Ему бы только нализаться прежде всего. Вот увидите, что он вас
будет прежде чаю водкой просить.
- А что! Ведь и вправду дело: выпьем-ка, Ваня, золотую и серебряную, а
потом, с освеженной душой и к другим напиткам приступим.
- Ну, так я и знала!
- Не беспокойтесь, Сашенька, и чайку выпьем, с коньячком, за ваше
здоровье-с.
- Ну, так и есть! - вскричала она, всплеснув руками. - Чай ханский, по
шести целковых, третьего дня купец подарил, а он его с коньяком хочет пить.
Не слушайте, Иван Петрович, вот я вам сейчас налью... увидите, сами
увидите, какой чай!
И она захлопотала у самовара.
Было понятно, что рассчитывали меня продержать весь вечер. Александра
Семеновна целый год ожидала гостя и теперь готовилась отвести на мне душу.
Все это было не в моих расчетах.
- Послушай, Маслобоев, - сказал я, усаживаясь, - ведь я к тебе вовсе
не в гости; я по делам; ты сам меня звал что-то сообщить...
- Ну, так ведь дело делом, а приятельская беседа своим чередом.
- Нет, душа моя, не рассчитывай. В половину девятого - и прощай. Дело
есть; я дал слово...
- Не думаю. Помилуй, что ж ты со мной делаешь? Что ж ты с
Александрой-то Семеновной делаешь? Ты взгляни на нее: обомлела. За что ж
меня напомадила-то: ведь на мне бергамот; подумай!
- Ты все шутишь, Маслобоев. Я Александре Семеновне поклянусь, что на
будущей неделе, ну хоть в пятницу, приду к вам обедать; а теперь, брат, я
дал слово, или, лучше сказать, мне просто надобно быть в одном месте. Лучше
объясни мне: что ты хотел сообщить?
- Так неужели ж вы только до половины девятого! - вскричала Александра
Семеновна робким и жалобным голосом, чуть не плача и подавая мне чашку
превосходного чаю.
- Не беспокойтесь, Сашенька; все это вздор, - подхватил Маслобоев. -
Он останется; это вздор. А вот что ты лучше скажи мне, Ваня, куда это ты
все уходишь? Какие у тебя дела? Можно узнать? Ведь ты каждый день куда-то
бегаешь, не работаешь...
- А зачем тебе? Впрочем, может быть, скажу после. А вот объясни-ка ты
лучше, зачем ты приходил ко мне вчера, когда я сам сказал тебе, помнишь,
что меня не будет дома?
- Потом вспомнил, а вчера забыл. Об деле действительно хотел с тобою
поговорить, но пуще всего надо было утешить Александру Семеновну. "Вот,
говорит, есть человек, оказался приятель, зачем не позовешь?" И уж меня,
брат, четверо суток за тебя продергивают. За бергамот мне, конечно, на том
свете сорок грехов простят, но, думаю, отчего же не посидеть вечерок
по-приятельски? Я и употребил стратагему: написал, что, дескать, такое
дело, что если не придешь, то все наши корабли потонут.
Я попросил его вперед так не делать, а лучше прямо предуведомить.
Впрочем, это объяснение меня не совсем удовлетворило.
- Ну, а давеча-то зачем бежал от меня? - спросил я.
- А давеча действительно было дело, настолечко не солгу.
- Не с князем ли?
- А вам нравится наш чай? - спросила медовым голоском Александра
Семеновна.
Вот уж пять минут она ждала, что я похвалю их чай, а я и не догадался.
- Превосходный, Александра Семеновна, великолепный! Я еще и не пивал
такого.
Александра Семеновна так и зарделась от удовольствия и бросилась
наливать мне еще.
- Князь! - вскричал Маслобоев, - этот князь, брат, такая шельма, такой
плут... ну! Я, брат, вот что тебе скажу: я хоть и сам плут, но из одного
целомудрия не захотел бы быть в его коже! Но довольно; молчок! Только это
одно об нем и могу сказать.
- А я, как нарочно, пришел к тебе, чтобы и об нем расспросить между
прочим. Но это после. А зачем ты вчера без меня моей Елене леденцов давал
да плясал перед ней? И об чем ты мог полтора часа с ней говорить!
- Елена, это маленькая девочка, лет двенадцати или одиннадцати, живет
до времени у Ивана Петровича, - объяснил Маслобоев, вдруг обращаясь к
Александре Семеновне. - Смотри, Ваня, смотри, - продолжал он, показывая на
нее пальцем, - так вся и вспыхнула, как услышала, что я незнакомой девушке
леденцов носил, так и зарделась, так и вздрогнула, точно мы вдруг из
пистолета выстрелили... ишь глазенки-то, так и сверкают, как угольки. Да уж
нечего, Александра Семеновна, нечего скрывать! Ревнивы-с. Не растолкуй я,
что это одиннадцатилетняя девочка, так меня тотчас же за вихры оттаскала
бы: и бергамот бы не спас!
- Он и теперь не спасет!
И с этими словами Александра Семеновна одним прыжком прыгнула к нам
из-за чайного столика, и прежде чем Маслобоев успел заслонить свою голову,
она схватила его за клочок волос и порядочно продернула.
- Вот тебе, вот тебе! Не смей говорить перед гостем, что я ревнива, не
смей, не смей, не смей!
Она даже раскраснелась и хоть смеялась, но Маслобоеву досталось
порядочно.
- Про всякий стыд рассказывает! - серьезно прибавила она, обратясь ко
мне.
- Ну, Ваня, таково-то житье мое! По этой причине непременно водочки! -
решил Маслобоев, оправляя волосы и чуть не бегом направляясь к графину. Но
Александра Семеновна предупредила его: подскочила к столу, налила сама,
подала и даже ласково потрепала его по щеке. Маслобоев с гордостью
подмигнул мне глазом, щелкнул языком и торжественно выпил свою рюмку.
- Насчет леденцов трудно сообразить, - начал он, усаживаясь подле меня
на диване. - Я их купил третьего дня, в пьяном виде, в овощной лавочке, -
не знаю для чего. Впрочем, может быть, для того, чтоб поддержать
отечественную торговлю и промышленность, - не знаю наверно; помню только,
что я шел тогда по улице пьяный, упал в грязь, рвал на себе волосы и плакал
о том, что ни к чему не способен. Я, разумеется, об леденцах забыл, так они
и остались у меня в кармане до вчерашнего дня, когда я сел на них, садясь
на твой диван. Насчет танцев же опять тот же нетрезвый вид: вчера я был
достаточно пьян, а в пьяном виде я, когда бываю доволен судьбою, иногда
танцую. Вот и все; кроме разве того, что эта сиротка возбудила во мне
жалость, да, кроме того, она и говорить со мной не хотела, как будто
сердилась. Я и ну танцевать, чтоб развеселить ее, и леденчиками попотчевал.
- А не подкупал ее, чтоб у ней кое-что выведать, и, признайся
откровенно: нарочно ты зашел ко мне, зная, что меня дома не будет, чтоб
поговорить с ней между четырех глаз и что-нибудь выведать, или нет? Ведь я
знаю, ты с ней часа полтора просидел, уверил ее, что ее мать покойницу
знаешь, и что-то выспрашивал.
Маслобоев прищурился и плутовски усмехнулся.
- А ведь идея-то была бы недурна, - сказал он. - Нет, Ваня, это не то.
То есть, почему не расспросить при случае; но это не то. Слушай, старинный
приятель, я хоть теперь и довольно пьян, по обыкновению, но знай, что с
злым умыслом Филипп тебя никогда не обманет, с злым то есть умыслом.
- Ну, а без злого умысла?
- Ну... и без злого умысла. Но к черту это, выпьем, и об деле! Дело-то
пустое, - продолжал он, выпив. - Эта Бубнова не имела никакого права
держать эту девочку; я все разузнал. Никакого тут усыновления или прочего
не было. Мать должна была ей денег, та и забрала к себе девчонку. Бубнова
хоть и плутовка, хоть и злодейка, но баба-дура, как и все бабы. У покойницы
был хороший паспорт; следственно, все чисто. Елена может жить у тебя, хотя
бы очень хорошо было, если б какие-нибудь люди семейные и благодетельные
взяли ее серьезно на воспитание. Но покамест пусть она у тебя. Это ничего;
я тебе все обделаю: Бубнова и пальцем пошевелить не смеет. О покойнице же
матери я почти ничего не узнал точного. Она чья-то вдова, по фамилии
Зальцман.
- Так, мне так и Нелли говорила.
- Ну, так и кончено. Теперь же, Ваня, - начал он с некоторою
торжественностью, - я имею к тебе одну просьбицу. Ты же исполни. Расскажи
мне по возможности подробнее, что у тебя за дела, куда ты ходишь, где
бываешь по целым дням? Я хоть отчасти и слышал и знаю, но мне надобно знать
гораздо подробнее.
Такая торжественность удивила меня и даже обеспокоила.
- Да что такое? Для чего тебе это знать? Ты так торжественно
спрашиваешь...
- Вот что, Ваня, без лишних слов: я тебе хочу оказать услугу. Видишь,
дружище, если б я с тобой хитрил, я бы у тебя и без торжественности умел
выпытать. А ты подозреваешь, что я с тобой хитрю: давеча, леденцы-то; я
ведь понял. Но так как я с торжественностью говорю, значит, не для себя
интересуюсь, а для тебя. Так ты не сомневайся и говори напрямик, правду -
истинную...
- Да какую услугу? Слушай, Маслобоев, для чего ты не хочешь мне
рассказать что-нибудь о князе? Мне это нужно. Вот это будет услуга.
- О князе! гм... Ну, так и быть, прямо скажу: я и выспрашиваю теперь
тебя по поводу князя.
- Как?
- А вот как: я, брат, заметил, что он как-то в твои дела замешался;
между прочим, он расспрашивал меня об тебе. Уж как он узнал, что мы
знакомы, - это не твое дело. А только главное в том: берегись ты этого
князя. Это Иуда-предатель и даже хуже того. И потому, когда я увидал, что
он отразился в твоих делах, то вострепетал за тебя. Впрочем, я ведь ничего
не знаю; для того-то и прошу тебя рассказать, чтоб я мог судить... И даже
для того тебя сегодня к себе призвал. Вот это-то и есть то важное дело;
прямо объясняю.
- По крайней мере ты мне скажешь хоть что-нибудь, хоть то, почему
именно я должен опасаться князя.
- Хорошо, так и быть; я, брат, вообще употребляюсь иногда по иным
делам. Но рассуди: мне ведь иные и доверяются-то потому, что я не болтун.
Как же я тебе буду рассказывать? Так и не взыщи, если расскажу вообще,
слишком вообще, для того только, чтоб доказать: какой, дескать, он выходит
подлец. Ну, начинай же сначала ты, про свое.
Я рассудил, что в моих делах мне решительно нечего было скрывать от
Маслобоева. Дело Наташи было не секретное; к тому же я мог ожидать для нее
некоторой пользы от Маслобоева. Разумеется, в моем рассказе я, по
возможности, обошел некоторые пункты. Маслобоев в особенности внимательно
слушал все, что касалось князя; во многих местах меня останавливал, многое
вновь переспрашивал, так что я рассказал ему довольно подробно. Рассказ мой
продолжался с полчаса.
- Гм! умная голова у этой девицы, - решил Маслобоев. - Если, может
быть, и не совсем верно догадалась она про князя, то уж то одно хорошо, что
с первого шагу узнала, с кем имеет дело, и прервала все сношения. Молодец
Наталья Николаевна! Пью за ее здоровье! (Он выпил.) Тут не только ум, тут
сердца надо было, чтоб не дать себя обмануть. И сердце не выдало.
Разумеется, ее дело проиграно: князь настоит на своем, и Алеша ее бросит.
Жаль одного, Ихменева, - десять тысяч платить этому подлецу! Да кто у него
по делу-то ходил, кто хлопотал? Небось сам! Э-эх! То-то все эти горячие и
благородные! Никуда не годится наро
...Закладка в соц.сетях
