Жанр: Классика
Униженные и оскорбленные
...д! С князем не так надо было
действовать. Я бы такого адвокатика достал Ихменеву - э-эх! - И он с
досадой стукнул по столу.
- Ну, теперь что же князь-то?
- А ты все о князе. Да что об нем говорить; и не рад, что вызвался. Я
ведь, Ваня, только хотел тебя насчет этого мошенника предуведомить, чтобы,
так сказать, оградить тебя от его влияния. Кто с ним связывается, тот не
безопасен. Так ты держи ухо востро; вот и все. А ты уж и подумал, что я
тебе бог знает какие парижские тайны хочу сообщить. И видно, что романист!
Ну, что говорить о подлеце? Подлец так и есть подлец... Ну, вот, например,
расскажу тебе одно его дельце, разумеется без мест, без городов, без лиц,
то есть без календарской точности. Ты знаешь, что он еще в первой
молодости, когда принужден был жить канцелярским жалованьем, женился на
богатой купчихе. Ну, с этой купчихой он не совсем вежливо обошелся, и хоть
не в ней теперь дело, но замечу, друг Ваня, что он всю жизнь наиболее по
таким делам любил промышлять. Вот еще случай: поехал он за границу. Там...
- Постой, Маслобоев, про которую ты поездку говоришь? В котором году?
- Ровно девяносто девять лет тому назад и три месяца. Ну-с, там он и
сманил одну дочь у одного отца да и увез с собой в Париж. Да ведь как
сделал-то! Отец был вроде какого-то заводчика или участвовал в каком-то
эдаком предприятии. Наверно не знаю. Я ведь если и рассказываю тебе, то по
собственным умозаключениям и соображениям из других данных. Вот князь его и
надул, тоже в предприятие с ним вместе залез. Надул вполне и деньги с него
взял. Насчет взятых денег у старика были, разумеется, кой-какие документы.
А князю хотелось так взять, чтоб и не отдать, по-нашему - просто украсть. У
старика была дочь, и дочь-то была красавица, а у этой красавицы был
влюбленный в нее идеальный человек, братец Шиллеру, поэт, в то же время
купец, молодой мечтатель, одним словом - вполне немец, Феферкухен какой-то.
- То есть это фамилия его Феферкухен?
- Ну, может, и не Феферкухен, черт его дери, не в нем дело. Только
князь-то и подлез к дочери, да так подлез, что она влюбилась в него, как
сумасшедшая. Князю и захотелось тогда двух вещей: во-первых, овладеть
дочкой, а во-вторых, документами во взятой у старика сумме. Ключи от всех
ящиков стариковых были у его дочери. Старик же любил дочь без памяти, до
того, что замуж ее отдавать не хотел. Серьезно. Ко всякому жениху ревновал,
не понимал, как можно расстаться с нею, и Феферкухена прогнал, чудак
какой-то англичанин...
- Англичанин? Да где же это все происходило?
- Я только так сказал: англичанин, для сравнения, а ты уж и подхватил.
Было ж это в городе Санта-фе-де-Богота, а может, и в Кракове, но вернее
всего, что в фюрстентум11 Нассау, вот что на зельтерской воде написано,
именно в Нассау; довольно с тебя? Ну-с, вот-с князь девицу-то сманил, да и
увез от отца, да по настоянию князя девица захватила с собой и кой-какие
документики. Ведь бывает же такая любовь, Ваня! Фу ты, боже мой, а ведь
девушка была честная, благородная, возвышенная! Правда, может, толку-то
большого в бумагах не знала. Ее заботило одно: отец проклянет. Князь и тут
нашелся; дал ей форменное, законное обязательство, что на ней женится.
Таким образом и уверил ее, что они так только поедут, на время,
прогуляются, а когда гнев старика поутихнет, они и воротятся к нему
обвенчанные и будут втроем век жить, добра наживать и так далее до
бесконечности. Бежала она, старик-то ее проклял да и обанкрутился. За нею в
Париж потащился и Фрауенмильх, все бросил и торговлю бросил; влюблен был уж
очень.
----
11 княжестве (нем. - Furstentum).
- Стой! Какой Фрауенмильх?
- Ну тот, как его! Фейербах-то... тьфу, проклятый: Феферкухен! Ну-с,
князю, разумеется, жениться нельзя было: что, дескать, графиня Хлестова
скажет? Как барон Помойкин об этом отзовется? Следовательно, надо было
надуть. Ну, надул-то он слишком нагло. Во-первых, чуть ли не бил ее,
во-вторых, нарочно пригласил к себе Феферкухена, тот и ходил, другом ее
сделался, ну, хныкали вместе, по целым вечерам одни сидели, несчастья свои
оплакивали, тот утешал: известно, божьи души. Князь-то нарочно так подвел:
раз застает их поздно да и выдумал, что они в связи, придрался к чему-то:
своими глазами, говорит, видел. Ну и вытолкал их обоих за ворота, а сам на
время в Лондон уехал. А та была уж на сносях; как выгнали ее, она и родила
дочь... то есть не дочь, а сына, именно сынишку, Володькой и окрестили.
Феферкухен восприемником был. Ну вот и поехала она с Феферкухеном. У того
маленькие деньжонки были. Объехала она Швейцарию, Италию... во всех то есть
поэтических землях была, как и следует. Та все плакала, а Феферкухен
хныкал, и много лет таким образом прошло, и девочка выросла. И для князя-то
все бы хорошо было, да одно нехорошо: обязательство жениться он у ней назад
не выхлопотал. "Низкий ты человек, - сказала она ему при прощании, - ты
меня обокрал, ты меня обесчестил и теперь оставляешь. Прощай! Но
обязательства тебе не отдам. Не потому, что я когда-нибудь хотела за тебя
выйти, а потому, что ты этого документа боишься. Так пусть он и будет у
меня вечно в руках". Погорячилась, одним словом, но князь, впрочем, остался
покоен. Вообще эдаким подлецам превосходно иметь дело с так называемыми
возвышенными существами. Они так благородны, что их весьма легко обмануть,
а во-вторых, они всегда отделываются возвышенным и благородным презрением
вместо практического применения к делу закона, если только можно его
применить. Ну, вот хоть бы эта мать: отделалась гордым презрением и хоть
оставила у себя документ, но ведь князь знал, что она скорее повесится, чем
употребит его в дело: ну, и был покоен до времени. А она хоть и плюнула ему
в его подлое лицо, да ведь у ней Володька на руках оставался: умри она, что
с ним будет? Но об этом не рассуждалось. Брудершафт тоже ободрял ее и не
рассуждал; Шиллера читали. Наконец, Брудершафт отчего-то скиснул и умер...
- То есть Феферкухен?
- Ну да, черт его дери! А она...
- Постой! Сколько лет они странствовали?
- Ровнешенько двести. Ну-с, она и воротилась в Краков. Отец-то не
принял, проклял, она умерла, а князь перекрестился от радости. Я там был,
мед пил, по усам текло, а в рот не попало, дали мне шлык, а я в подворотню
шмыг... выпьем, брат Ваня!
- Я подозреваю, что ты у него по этому делу хлопочешь, Маслобоев.
- Тебе непременно этого хочется?
- Но не понимаю только, что ты-то тут можешь сделать!
- А видишь, она как воротилась в Мадрид-то после десятилетнего
отсутствия, под чужим именем, то надо было все это разузнать и о
Брудершафте, и о старике, и действительно ли она воротилась, и о птенце, и
умерла ли она, и нет ли бумаг, и так далее до бесконечности. Да еще кой о
чем. Сквернейший человек, берегись его, Ваня, а об Маслобоеве вот что
думай: никогда, ни за что не называй его подлецом! Он хоть и подлец
(по-моему, так нет человека не подлеца), но не против тебя. Я крепко пьян,
но слушай: если когда-нибудь, близко ли, далеко ли, теперь ли, или на
будущий год, тебе покажется, что Маслобоев против тебя в чем-нибудь схитрил
(и, пожалуйста, не забудь этого слова схитрил), - то знай, что без злого
умысла. Маслобоев над тобой наблюдает. И потому не верь подозрениям, а
лучше приди и объяснись откровенно и по-братски с самим Маслобоевым. Ну,
теперь хочешь пить?
- Нет.
- Закусить?
- Нет, брат, извини...
- Ну, так и убирайся, без четверти девять, а ты спесив. Теперь тебе
уже пора.
- Как? Что? Напился пьян да и гостя гонит! Всегда-то он такой! Ах,
бесстыдник! - вскричала чуть не плача Александра Семеновна.
- Пеший конному не товарищ! Александра Семеновна, мы остаемся вместе и
будем обожать друг друга. А это генерал! Нет, Ваня, я соврал; ты не
генерал, а я - подлец! Посмотри, на что я похож теперь? Что я перед тобой?
Прости, Ваня, не осуди и дай излить.
Он обнял меня и залился слезами. Я стал уходить.
- Ах, боже мой! А у нас и ужинать приготовлено, - говорила Александра
Семеновна в ужаснейшем горе. - А в пятницу-то придете к нам?
- Приду, Александра Семеновна, честное слово, приду.
- Да вы, может быть, побрезгаете, что он вот такой... пьяный. Не
брезгайте, Иван Петрович, он добрый, очень добрый, а уж вас как любит! Он
про вас мне и день и ночь теперь говорит, все про вас. Нарочно ваши книжки
купил для меня; я еще не прочла; завтра начну. А уж мне-то как хорошо
будет, когда вы придете! Никого-то не вижу, никто-то не ходит к нам
посидеть. Все у нас есть, а сидим одни. Теперь вот я сидела, все слушала,
все слушала, как вы говорили, и как это хорошо... Так до пятницы...
Глава VII
Я шел и торопился домой: слова Маслобоева слишком меня поразили. Мне
бог знает что приходило в голову... Как нарочно, дома меня ожидало одно
происшествие, которое меня потрясло, как удар электрической машины.
Против самых ворот дома, в котором я квартировал, стоял фонарь. Только
что я стал под ворота, вдруг от самого фонаря бросилась на меня какая-то
странная фигура, так что я даже вскрикнул, какое-то живое существо,
испуганное, дрожащее, полусумасшедшее, и с криком уцепилось за мои руки.
Ужас охватил меня. Это была Нелли!
- Нелли! Что с тобой? - закричал я. - Что ты!
- Там, наверху... он сидит... у нас...
- Кто такой? Пойдем; пойдем вместе со мной.
- Не хочу, не хочу! Я подожду, пока он уйдет... в сенях... не хочу.
Я поднялся к себе с каким-то странным предчувствием, отворил дверь и -
увидел князя. Он сидел у стола и читал роман. По крайней мере, книга была
раскрыта.
- Иван Петрович! - вскричал он с радостью. - Я так рад, что вы наконец
воротились. Только что хотел было уезжать. Более часу вас ждал. Я дал
сегодня слово, по настоятельнейшей и убедительнейшей просьбе графини,
приехать к ней сегодня вечером с вами. Она так просила, так хочет с вами
познакомиться! Так как уж вы дали мне обещание, то я рассудил заехать к вам
самому, пораньше, покамест вы еще не успели никуда отправиться, и
пригласить вас с собою. Представьте же мою печаль; приезжаю: ваша служанка
объявляет, что вас нет дома. Что делать! Я ведь дал честное слово явиться с
вами; а потому сел вас подождать, решив, что прожду четверть часа. Но вот
они, четверть часа: развернул ваш роман и зачитался. Иван Петрович! Ведь
это совершенство! Ведь вас не понимают после этого! Ведь вы у меня слезы
исторгли. Ведь я плакал, а я не очень часто плачу...
- Так вы хотите, чтоб я ехал? Признаюсь вам, теперь... хоть я вовсе не
прочь, но...
- Ради бога, поедемте! Что же со мной-то вы сделаете? Ведь я вас ждал
полтора часа!.. Притом же мне с вами так надо, так надо поговорить - вы
понимаете о чем? Вы все это дело знаете лучше меня... Мы, может быть, решим
что-нибудь, остановимся на чем-нибудь, подумайте! Ради бога, не
отказывайте.
Я рассудил, что рано ли, поздно ли надо будет ехать. Положим, Наташа
теперь одна, я ей нужен, но ведь она же сама поручила мне как можно скорей
узнать Катю. К тому же, может быть, и Алеша там... Я знал, что Наташа не
будет покойна, прежде чем я не принесу ей известий о Кате, и решился ехать.
Но меня смущала Нелли.
- Погодите, - сказал я князю и вышел на лестницу. Нелли стояла тут, в
темном углу.
- Почему ты не хочешь идти, Нелли? Что он тебе сделал? Что с тобой
говорил?
- Ничего... Я не хочу, не хочу... - повторяла она, - я боюсь...
Как я ее ни упрашивал - ничто не помогало. Я уговорился с ней, чтоб
как только я выйду с князем, она бы вошла в комнату и заперлась.
- И не пускай к себе никого, Нелли, как бы тебя ни упрашивали.
- А вы с ним едете?
- С ним.
Она вздрогнула и схватила меня за руки, точно хотела упросить, чтоб я
не ехал, но не сказала ни слова. Я решил расспросить ее подробно завтра.
Попросив извинения у князя, я стал одеваться. Он начал уверять меня,
что туда не надо никаких гардеробов, никаких туалетов. "Так, разве посвежее
что-нибудь! - прибавил он, инквизиторски оглядев меня с головы до ног, -
знаете, все-таки эти светские предрассудки... ведь нельзя же совершенно от
них избавиться. Этого совершенства вы в нашем свете долго не найдете", -
заключил он, с удовольствием увидав, что у меня есть фрак.
Мы вышли. Но я оставил его на лестнице, вошел в комнату, куда уже
проскользнула Нелли, и еще раз простился с нею. Она была ужасно
взволнована. Лицо ее посинело. Я боялся за нее; мне тяжко было ее оставить.
- Странная это у вас служанка, - говорил мне князь, сходя с лестницы.
- Ведь эта маленькая девочка ваша служанка?
- Нет... она так... живет у меня покамест.
- Странная девочка. Я уверен, что она сумасшедшая. Представьте себе,
сначала отвечала мне хорошо, но потом, когда разглядела меня, бросилась ко
мне, вскрикнула, задрожала, вцепилась в меня... что-то хочет сказать - не
может. Признаюсь, я струсил, хотел уж бежать от нее, но она, слава богу,
сама от меня убежала. Я был в изумлении. Как это вы уживаетесь?
- У нее падучая болезнь, - отвечал я.
- А, вот что! Ну, это не так удивительно... если она с припадками.
Мне тут же показалось одно: что вчерашний визит ко мне Маслобоева,
тогда как он знал, что я не дома, что сегодняшний мой визит к Маслобоеву,
что сегодняшний рассказ Маслобоева, который он рассказал в пьяном виде и
нехотя, что приглашение быть у него сегодня в семь часов, что его убеждения
не верить в его хитрость и, наконец, что князь, ожидающий меня полтора часа
и, может быть, знавший, что я у Маслобоева, тогда как Нелли выскочила от
него на улицу, - что все это имело между собой некоторую связь. Было о чем
задуматься.
У ворот дожидалась его коляска. Мы сели и поехали.
Ехать было недолго, к Торговому мосту. Первую минуту мы молчали. Я все
думал: как-то он со мной заговорит? Мне казалось, что он будет меня
пробовать, ощупывать, выпытывать. Но он заговорил без всяких изворотов и
прямо приступил к делу.
- Меня чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство, Иван Петрович,
- начал он, - о котором я хочу прежде всего переговорить с вами и попросить
у вас совета: я уж давно решил отказаться от выигранного мною процесса и
уступить спорные десять тысяч Ихменеву. Как поступить?
"Не может быть, чтоб ты не знал, как поступить, - промелькнуло у меня
в мыслях. - Уж не на смех ли ты меня подымаешь?"
- Не знаю, князь, - отвечал я как можно простодушнее, - в чем другом,
то есть что касается Натальи Николаевны, я готов сообщить вам необходимые
для вас и для нас всех сведения, но в этом деле вы, конечно, знаете больше
моего.
- Нет, нет, конечно, меньше. Вы с ними знакомы, и, может быть, даже
сама Наталья Николаевна вам не раз передавала свои мысли на этот счет; а
это для меня главное руководство. Вы можете мне много помочь; дело же
крайне затруднительное. Я готов уступить и даже непременно положил
уступить, как бы ни кончились все прочие дела; вы понимаете? Но как, в
каком виде сделать эту уступку, вот в чем вопрос? Старик горд, упрям;
пожалуй, меня же обидит за мое же добродушие и швырнет мне эти деньги
назад.
- Но позвольте, вы как считаете эти деньги: своими или его?
- Процесс выигран мною, следственно, моими.
- Но по совести?
- Разумеется, считаю моими, - отвечал он, несколько пикированный моею
бесцеремонностью, - впрочем, вы, кажется, не знаете всей сущности этого
дела. Я не виню старика в умышленном обмане и, признаюсь вам, никогда не
винил. Вольно ему было самому напустить на себя обиду. Он виноват в
недосмотре, в нерачительности о вверенных ему делах, а, по бывшему уговору
нашему, за некоторые из подобных дел он должен был отвечать. Но знаете ли
вы, что даже и не в этом дело: дело в нашей ссоре, во взаимных тогдашних
оскорблениях; одним словом, в обоюдно уязвленном самолюбии. Я, может быть,
и внимания не обратил бы тогда на эти дрянные десять тысяч; но вам,
разумеется, известно, из-за чего и как началось тогда все это дело.
Соглашаюсь, я был мнителен, я был, пожалуй, неправ (то есть тогда неправ),
но я не замечал этого и, в досаде, оскорбленный его грубостями, не хотел
упустить случая и начал дело. Вам все это, пожалуй, покажется с моей
стороны не совсем благородным. Я не оправдываюсь; замечу вам только, что
гнев и, главное, раздраженное самолюбие - еще не есть отсутствие
благородства, а есть дело естественное, человеческое, и, признаюсь,
повторяю вам, я ведь почти вовсе не знал Ихменева и совершенно верил всем
этим слухам насчет Алеши и его дочери, а следственно, мог поверить и
умышленной краже денег... Но это в сторону. Главное в том: что мне теперь
делать? Отказаться от денег; но если я тут же скажу, что считаю и теперь
свой иск правым, то ведь это значит: я их дарю ему. А тут прибавьте еще
щекотливое положение насчет Натальи Николаевны... Он непременно швырнет мне
эти деньги назад.
- Вот видите, сами же вы говорите: швырнет; следовательно, считаете
его человеком честным, а поэтому и можете быть совершенно уверены, что он
не крал ваших денег. А если так, почему бы вам не пойти к нему и не
объявить прямо, что считаете свой иск незаконным? Это было бы благородно, и
Ихменев, может быть, не затруднился бы тогда взять свои деньги.
- Гм... свои деньги; вот в том-то и дело; что же вы со мной-то
делаете? Идти и объявить ему, что считаю свой иск незаконным. Да зачем же
ты искал, коли знал, что ищешь незаконно? - так мне все в глаза скажут. А я
этого не заслужил, потому что искал законно; я нигде не говорил и не писал,
что он у меня крал; но в его неосмотрительности, в легкомыслии, в неуменье
вести дела и теперь уверен. Эти деньги положительно мои, и потому больно
взводить самому на себя поклеп, и, наконец, повторяю вам, старик сам взвел
на себя обиду, а вы меня заставляете в этой обиде у него прощения просить,
- это тяжело.
- Мне кажется, если два человека хотят помириться, то...
- То это легко, вы думаете?
- Да.
- Нет, иногда очень нелегко, тем более...
- Тем более если с этим связаны другие обстоятельства. Вот в этом я с
вами согласен, князь. Дело Натальи Николаевны и вашего сына должно быть
разрешено вами во всех тех пунктах, которые от вас зависят, и разрешено
вполне удовлетворительно для Ихменевых. Только тогда вы можете объясниться
с Ихменевым и о процессе совершенно искренно. Теперь же, когда еще ничего
не решено, у вас один только путь: признаться в несправедливости вашего
иска и признаться открыто, а если надо, так и публично, - вот мое мнение;
говорю вам прямо, потому что вы же сами спрашивали моего мнения и,
вероятно, не желали, чтоб я с вами хитрил. Это же дает мне смелость
спросить вас: для чего вы беспокоитесь об отдаче этих денег Ихменеву? Если
вы считаете себя в этом иске правым, то для чего отдавать? Простите мое
любопытство, но это так связано с другими обстоятельствами...
- А как вы думаете? - спросил он вдруг, как будто совершенно не слыхал
моего вопроса, - уверены ли вы, что старик Ихменев откажется от десяти
тысяч, если б даже вручить ему деньги безо всяких оговорок и... и... и
всяких этих смягчений?
- Разумеется, откажется!
Я весь так и вспыхнул и даже вздрогнул от негодования. Этот нагло
скептический вопрос произвел на меня такое же впечатление, как будто князь
мне плюнул прямо в глаза. К моему оскорблению присоединилось и другое:
грубая, великосветская манера, с которою он, не отвечая на мой вопрос и как
будто не заметив его, перебил его другим, вероятно, давая мне заметить, что
я слишком увлекся и зафамильярничал, осмелившись предлагать ему такие
вопросы. Я до ненависти не любил этого великосветского маневра и всеми
силами еще прежде отучал от него Алешу.
- Гм... вы слишком пылки, и на свете некоторые дела не так делаются,
как вы воображаете, - спокойно заметил князь на мое восклицание. - Я,
впрочем, думаю, что об этом могла бы отчасти решить Наталья Николаевна; вы
ей передайте это. Она могла бы посоветовать.
- Ничуть, - отвечал я грубо. - Вы не изволили выслушать, что я начал
вам говорить давеча, и перебили меня. Наталья Николаевна поймет, что если
вы возвращаете деньги неискренно и без всяких этих, как вы говорите,
смягчений, то, значит, вы платите отцу за дочь, а ей за Алешу, - одним
словом, награждаете деньгами...
- Гм... вот вы как меня понимаете, добрейший мой Иван Петрович. -
Князь засмеялся. Для чего он засмеялся? - А между тем, - продолжал он, -
нам еще столько, столько надо вместе переговорить. Но теперь некогда. Прошу
вас только, поймите одно: дело касается прямо Натальи Николаевны и всей ее
будущности, и все это зависит отчасти от того, как мы с вами это решим и на
чем остановимся. Вы тут необходимы, - сами увидите. И потому, если вы
продолжаете быть привязанным к Наталье Николаевне, то и не можете
отказаться от объяснений со мною, как бы мало ни чувствовали ко мне
симпатии. Но мы приехали... a bientot12.
----
12 До скорого свидания (франц.); здесь - в смысле скорого
возобновления разговора.
Графиня жила прекрасно. Комнаты были убраны комфортно и со вкусом,
хотя вовсе не пышно. Все, однако же, носило на себе характер временного
пребывания; это была только приличная квартира на время, а не постоянное,
утвердившееся жилье богатой фамилии со всем размахом барства и со всеми его
прихотями, принимаемыми за необходимость. Носился слух, что графиня на лето
едет в свое имение (разоренное и перезаложенное), в Симбирскую губернию, и
что князь сопровождает ее. Я уже слышал про это и с тоскою подумал: как
поступит Алеша, когда Катя уедет с графиней? С Наташей я еще не заговаривал
об этом, боялся; но по некоторым признакам успел заметить, что, кажется, и
ей этот слух известен. Но она молчала и страдала про себя.
Графиня приняла меня прекрасно, приветливо протянула мне руку и
подтвердила, что давно желала меня у себя видеть. Она сама разливала чай из
прекрасного серебряного самовара, около которого мы и уселись: я, князь и
еще какой-то очень великосветский господин пожилых лет и со звездой,
несколько накрахмаленный, с дипломатическими приемами. Этого гостя,
кажется, очень уважали. Графиня, воротясь из-за границы, не успела еще в
эту зиму завести в Петербурге больших связей и основать свое положение, как
хотела и рассчитывала. Кроме этого гостя, никого не было, и никто не
являлся во весь вечер. Я искал глазами Катерину Федоровну; она была в
другой комнате с Алешей, но, услышав о нашем приезде, тотчас же вышла к
нам. Князь с любезностию поцеловал у ней руку, а графиня указала ей на
меня. Князь тотчас же нас познакомил. Я с нетерпеливым вниманием в нее
вглядывался: это была нежная блондиночка, одетая в белое платье, невысокого
роста, с тихим и спокойным выражением лица, с совершенно голубыми глазами,
как говорил Алеша, с красотой юности и только. Я ожидал встретить
совершенство красоты, но красоты не было. Правильный, нежно очерченный овал
лица, довольно правильные черты, густые и действительно прекрасные волосы,
обыденная домашняя их прическа, тихий, пристальный взгляд; при встрече с
ней где-нибудь я бы прошел мимо нее, не обратив на нее никакого особенного
внимания; но это было только с первого взгляда, и я успел несколько лучше
разглядеть ее потом в этот вечер. Уж одно то, как она подала мне руку, с
каким-то наивно усиленным вниманием продолжая смотреть мне в глаза и не
говоря мне ни слова, поразило меня своею странностию, и я отчего-то
невольно улыбнулся ей. Видно, я тотчас же почувствовал перед собой существо
чистое сердцем. Графиня пристально следила за нею. Пожав мне руку, Катя с
какою-то поспешностью отошла от меня и села в другом конце комнаты, вместе
с Алешей. Здороваясь со мной, Алеша шепнул мне: "Я здесь только на минутку,
но сейчас туда".
"Дипломат" - не знаю его фамилии и называю его дипломатом, чтобы
как-нибудь назвать, - говорил спокойно и величаво, развивая какую-то идею.
Графиня внимательно его слушала. Князь одобрительно и льстиво улыбался;
оратор часто обращался к нему, вероятно ценя в нем достойного слушателя.
Мне дали чаю и оставили меня в покое, чему я был очень рад. Между тем я
всматривался в графиню. По первому впечатлению она мне как-то нехотя
понравилась. Может быть, она была уже не молода, но мне казалось, что ей не
более двадцати восьми лет. Лицо ее было еще свежо и когда-то, в первой
молодости, должно быть, было очень красиво. Темно-русые волосы были еще
довольно густы; взгляд был чрезвычайно добрый, но какой-то ветреный и
шаловливо насмешливый. Но теперь она для чего-то, видимо, себя сдерживала.
В этом взгляде выражалось тоже много ума, но более всего доброты и
веселости. Мне показалось, что преобладающее ее качество было некоторое
легкомыслие, жажда наслаждений и какой-то добродушный эгоизм, может быть
даже и большой. Она была под началом у князя, который имел на нее
чрезвычайное влияние. Я знал, что они были в связи, слышал также, что он
был уж слишком не ревнивый любовник во время их пребывания за границей; но
мне все казалось, - кажется и теперь, - что их связывало, кроме бывших
отношений, еще что-то другое, отчасти таинственное, что-нибудь вроде
взаимного обязательства, основанного на каком-нибудь расчете... одним
словом, что-то такое должно было быть. Знал я тоже, что князь в настоящее
время тяготился ею, а между тем отношения их не прерывались. Может быть, их
тогда особенно связывали виды на Катю, которые, разумеется, в инициативе
своей должны были принадлежать князю. На этом основании князь и отделался
от брака с графиней, которая этого действительно требовала, убедив ее
содействовать браку Алеши с ее падчерицей. Так, по крайней мере, я заключал
по прежним простодушным рассказам Алеши, который хоть что-нибудь да мог же
заметить. Мне все казалось тоже, отчасти из тех же рассказов, что князь,
несмотря на то, что графиня была в его полном повиновении, имел какую-то
причину бояться ее. Даже Алеша это заметил. Я узнал потом, что князю очень
хотелось выдать графиню за кого-нибудь замуж и что отчасти с этою целью он
и отсылал ее в Симбирскую губернию, надеясь приискать ей приличного му
...Закладка в соц.сетях
