Жанр: Классика
Идиот
... даже бьет.
- А вы и не примечаете?
- А я и не примечаю-с, хе-хе! И представьте себе, многоуважаемый князь,
- хотя предмет и не достоин такого особенного внимания вашего, всегда-то
карманы у меня целехоньки, а тут вдруг в одну ночь такая дыра! Стал
высматривать любопытнее, как бы перочинным ножичком кто прорезал; невероятно
почти-с.
- А... генерал?
- Целый день сердился, и вчера, и сегодня; ужасно недоволен-с; то
радостен и вакхичен даже до льстивости, то чувствителен даже до слез, а то
вдруг рассердится, да так, что я даже и струшу-с, ей богу-с; я, князь,
все-таки человек не военный-с. Вчера в трактире сидим, а у меня как бы
невзначай пола выставилась на самый вид, гора горой; косится он, сердится.
Прямо в глаза он мне теперь давно уже не глядит-с, разве когда уж очень
хмелен или расчувствуется; но вчера раза два так поглядел, что просто мороз
по спине прошел. Я, впрочем, завтра намерен бумажник найти, а до завтра еще
с ним вечерок погуляю.
- За что вы так его мучаете? - вскричал князь.
- Не мучаю, князь, не мучаю, - с жаром подхватил Лебедев; - я искренно
его люблю-с и... уважаю-с; а теперь, вот верьте не верьте, он еще дороже мне
стал-с; еще более стал ценить-с!
Лебедев проговорил все это до того серьезно и искренно, что князь
пришел даже в негодование.
- Любите, а так мучаете! Помилуйте, да уж тем одним, что он так на вид
положил вам пропажу, под стул да в сюртук, уж этим одним он вам прямо
показывает, что не хочет с вами хитрить, а простодушно у вас прощения
просит. Слышите: прощения просит! Он на деликатность чувств ваших, стало
быть, надеется; стало быть, верит в дружбу вашу к нему. А вы до такого
унижения доводите такого... честнейшего человека!
- Честнейшего, князь, честнейшего! - подхватил Лебедев, сверкая
глазами: - и именно только вы один, благороднейший князь, в состоянии были
такое справедливое слово сказать! За это-то я и предан вам даже до
обожания-с, хоть и прогнил от разных пороков! Решено! Отыскиваю бумажник
теперь же, сейчас же, а не завтра; вот, вынимаю его в ваших глазах-с; вот
он, вот он; вот и деньги все на-лицо; вот, возьмите, благороднейший князь,
возьмите и сохраните до завтра. Завтра или послезавтра возьму-с; а знаете,
князь, очевидно, что у меня где-нибудь в садике под камушком пролежали в
первую-то ночь пропажи-с; как вы думаете?
- Смотрите же, не говорите ему так прямо в глаза, что бумажник нашли.
Пусть просто-запросто он увидит, что в поле больше ничего нет ничего, и
поймет.
- Так ли-с? Не лучше ли сказать, что нашел-с, и притвориться, что до
сих пор не догадывался?
- Н-нет, - задумался князь, - н-нет, теперь уже поздно; это опаснее;
право, лучше не говорите! А с ним будьте ласковы, но... не слишком делайте
вид, и... и... знаете...
- Знаю, князь, знаю, то-есть знаю, что пожалуй и не выполню; ибо тут
надо сердце такое, как ваше иметь. Да к тому же и сам раздражителен и
повадлив, слишком уж он свысока стал со мной иногда теперь обращаться; то
хнычет и обнимается, а то вдруг начнет унижать и презрительно издеваться;
ну, тут я возьму, да нарочно полу-то и выставлю, хе-хе! До свиданья, князь,
ибо очевидно задерживаю и мешаю, так сказать, интереснейшим чувствам...
- Но, ради бога, прежний секрет!
- Тихими стопами-с, тихими стопами-с!
Но хоть дело было и кончено, а князь остался озабочен чуть ли не более
прежнего. Он с нетерпением ждал завтрашнего свидания с генералом.
IV.
Назначенный час был двенадцатый, но князь совершенно неожиданно
опоздал. Воротясь домой, он застал у себя ожидавшего его генерала. С первого
взгляда заметил он, что тот недоволен и, может быть, именно тем, что
пришлось подождать. Извинившись, князь поспешил сесть, но как-то странно
робея, точно гость его был фарфоровый, а он поминутно боялся его разбить.
Прежде он никогда не робел с генералом, да и в ум не приходило робеть. Скоро
князь разглядел, что это совсем другой человек чем вчера: вместо смятения и
рассеянности, проглядывала какая-то необыкновенная сдержанность; можно было
заключить, что это человек на что-то решившийся окончательно. Спокойствие,
впрочем, было более наружное, чем на самом деле. Но во всяком случае, гость
был благородно-развязен, хотя и со сдержанным достоинством; даже в начале
обращался с князем как бы с видом некоторого снисхождения, - именно так, как
бывают иногда благородно-развязны иные гордые, но несправедливо обиженные
люди. Говорил ласково, хотя и не без некоторого прискорбия в выговоре.
- Ваша книга, которую я брал у вас намедни, - значительно кивнул он на
принесенную им и лежавшую на столе книгу; - благодарен.
- Ах, да; прочли вы эту статью, генерал? Как вам понравилась? Ведь
любопытно? - обрадовался князь возможности поскорее начать разговор
по-постороннее.
- Любопытно, пожалуй, но грубо и, конечно, вздорно. Может, и ложь на
каждом шагу.
Генерал говорил с апломбом, и даже немного растягивая слова.
- Ах, это такой простодушный рассказ; рассказ старого солдата-очевидца
о пребывании французов в Москве; некоторые вещи прелесть. К тому же всякие
записки очевидцев драгоценность, даже кто бы ни был очевидец. Не правда ли?
- На месте редактора, я бы не напечатал; что же касается вообще до
записок очевидцев, то поверят скорее грубому лгуну, но забавнику, чем
человеку достойному и заслуженному. Я знаю некоторые записки о двенадцатом
годе, которые... Я принял решение, князь; я оставляю этот дом, - дом
господина Лебедева.
Генерал значительно поглядел на князя.
- Вы имеете свою квартиру, в Павловске, у... У дочери вашей... -
проговорил князь, не зная что сказать. Он вспомнил, что ведь генерал пришел
за советом по чрезвычайному делу, от которого зависит судьба его.
- У моей жены; другими словами, у себя и в доме моей дочери.
- Извините, я...
- Я оставляю дом Лебедева потому, милый князь, потому что с этим
человеком порвал; порвал вчера вечером, с раскаянием, что не раньше. Я
требую уважения, князь, и желаю получать его даже и от тех лиц, которым
дарю, так сказать, мое сердце. Князь, я часто дарю мое сердце и почти всегда
бываю обманут. Этот человек был недостоин моего подарка.
- В нем много беспорядка, - сдержанно заметил князь, - и некоторые
черты... но среди всего этого замечается сердце, хитрый, а иногда и забавный
ум.
Утонченность выражений, почтительный тон видимо польстили генералу,
хотя он все еще иногда взглядывал со внезапною недоверчивостью. Но тон князя
был так натурален и искренен, что невозможно было усомниться.
- Что в нем есть и хорошие качества, - подхватил генерал, - то я первый
заявил об этом, чуть не подарив этому индивидууму дружбу мою. Не нуждаюсь же
я в его доме и в его гостеприимстве, имея собственное семейство. Я свои
пороки не оправдываю; я невоздержен; я пил с ним вино и теперь, может быть,
плачу об этом. Но ведь не для одного же питья (извините, князь, грубость
откровенности в человеке раздраженном), не для одного же питья я связался с
ним? Меня именно прельстили, как вы говорите, качества. Но все до известной
черты, даже и качества; и если он вдруг, в глаза, имеет дерзость уверять,
что в двенадцатом году, еще ребенком, в детстве, он лишился левой своей ноги
и похоронил ее на Ваганьковом кладбище, в Москве, то уж это заходит за
пределы, являет неуважение, показывает наглость...
- Может быть, это была только шутка для веселого смеха.
- Понимаю-с. Невинная ложь для веселого смеха, хотя бы и грубая, не
обижает сердца человеческого. Иной и лжет-то, если хотите, из одной только
дружбы, чтобы доставить тем удовольствие собеседнику; но если просвечивает
неуважение, если именно, может быть, подобным неуважением хотят показать,
что тяготятся связью, то человеку благородному остается лишь отвернуться и
порвать связь, указав обидчику его настоящее место.
Генерал даже покраснел, говоря.
- Да Лебедев и не мог быть в двенадцатом году в Москве; он слишком
молод для этого; это смешно.
- Во-первых, это; но, положим, он тогда уже мог родиться; но как же
уверять в глаза, что французский шассер навел на него пушку и отстрелил ему
ногу, так, для забавы; что он ногу эту поднял и отнес домой, потом похоронил
ее на Ваганьковском кладбище, и говорит, что поставил над нею памятник, с
надписью, с одной стороны: "здесь погребена нога коллежского секретаря
Лебедева", а с другой: "покойся, милый прах, до радостного утра", и что
наконец служит ежегодно по ней панихиду (что уже святотатство) и для этого
ежегодно ездит в Москву. В доказательство же зовет в Москву, чтобы показать
и могилу, и даже ту самую французскую пушку в Кремле, попавшую в плен;
уверяет, что одиннадцатая от ворот, французский фальконет прежнего
устройства.
- И при том же ведь у него обе ноги целы, на виду! - засмеялся князь: -
уверяю вас, что это невинная шутка; не сердитесь.
- Но позвольте же и мне понимать-с; насчет ног на виду, - то это еще,
положим, не совсем невероятно; уверяет, что нога Черносвитовская...
- Ах да, с Черносвитовскою ногой, говорят, танцевать можно.
- Совершенно знаю-с; Черносвитов, изобретя свою ногу, первым делом
тогда забежал ко мне показать. Но Черносвитовская нога изобретена
несравненно позже... И к тому же уверяет, что даже покойница жена его, в
продолжение всего их брака, не знала, что у него, у мужа ее, деревянная
нога. "Если ты, - говорит, когда я заметил ему все нелепости, - если ты в
двенадцатом году был у Наполеона в камер-пажах, то и мне позволь похоронить
ногу на Ваганьковском".
- А разве вы... - начал-было князь, и смутился.
Генерал посмотрел на князя решительно свысока и чуть не с насмешкой.
- Договаривайте, князь, - особенно плавно протянул он, - договаривайте.
Я снисходителен, говорите все: признайтесь, что вам смешна даже мысль видеть
пред собой человека в настоящем его унижении и... бесполезности, и в то же
время слышать, что этот человек был личным свидетелем... великих событий. Он
ничего еще не успел вам... насплетничать?
- Нет; я ничего не слыхал от Лебедева, - если вы говорите про
Лебедева...
- Гм, я полагал напротив. Собственно и разговор-то зашел вчера между
нами все по поводу этой... странной статьи в "Архиве". Я заметил ее
нелепость, и так как я сам был личным свидетелем... вы улыбаетесь, князь, вы
смотрите на мое лицо?
- Н-нет, я...
- Я моложав на вид, - тянул слова генерал, - но я несколько старее
годами, чем кажусь в самом деле. В двенадцатом году я был лет десяти или
одиннадцати. Лет моих я и сам хорошенько не знаю. В формуляре убавлено; я же
имел слабость убавлять себе года и сам в продолжение жизни.
- Уверяю вас, генерал, что совсем не нахожу странным, что в двенадцатом
году вы были в Москве и... конечно, вы можете сообщить... также как и все
бывшие. Один из наших автобиографов начинает свою книгу именно тем, что в
двенадцатом году его, грудного ребенка, в Москве, кормили хлебом французские
солдаты.
- Вот видите, - снисходительно одобрил генерал, - случай со мной
конечно выходит из обыкновенных, но не заключает в себе и ничего
необычайного. Весьма часто правда кажется невозможною. Камер-паж! Странно
слышать, конечно. Но приключение с десятилетним ребенком, может быть, именно
объясняется его возрастом. С пятнадцатилетним того уже не было бы, и это
непременно так, потому что пятнадцатилетний я бы не убежал из нашего
деревянного дома, в Старой Басманной, в день вшествия Наполеона в Москву, от
моей матери, опоздавшей выехать из Москвы и трепетавшей от страха.
Пятнадцати лет и я бы струсил, а десяти я ничего не испугался и пробился
сквозь толпу к самому даже крыльцу дворца, когда Наполеон слезал с лошади.
- Без сомнения, вы отлично заметили, что именно десяти лет можно было
не испугаться... - поддакнул князь, робея и мучаясь мыслью, что сейчас
покраснеет.
- Без сомнения, и все произошло так просто и натурально, как только
может происходить в самом деле; возьмись за это дело романист, он наплетет
небылиц и невероятностей.
- О, это так! - вскричал князь: - эта мысль и меня поражала, и даже
недавно. Я знаю одно истинное убийство за часы, оно уже теперь в газетах.
Пусть бы выдумал это сочинитель, - знатоки народной жизни и критики тотчас
же крикнули бы, что это невероятно; а прочтя в газетах как факт, вы
чувствуете, что из таких-то именно фактов поучаетесь русской
действительности. Вы это прекрасно заметили, генерал! - с жаром закончил
князь, ужасно обрадовавшись, что мог ускользнуть от явной краски в лице.
- Не правда ли? Не правда ли? - вскричал генерал, засверкав даже
глазами от удовольствия. - Мальчик, ребенок, не понимающий опасности,
пробирается сквозь толпу, чтоб увидеть блеск, мундиры, свиту и наконец
великого человека, о котором так много накричали ему. Потому что тогда все,
несколько лет сряду, только и кричали о нем. Мир был наполнен этим именем;
я, так сказать, с молоком всосал. Наполеон, проходя в двух шагах, нечаянно
различает мой взгляд; я же был в костюме барченка, меня одевали хорошо. Один
я такой, в этой толпе, согласитесь сами...
- Без сомнения, это должно было его поразить и доказало ему, что не все
выехали, и что остались и дворяне с детьми.
- Именно, именно! Он хотел привлечь бояр! Когда он бросил на меня свой
орлиный взгляд, мои глаза, должно быть, сверкнули в ответ ему: "Voilа un
garзon bien eveillй! Qui est ton pиre?" Я тотчас отвечал ему, почти
задыхаясь от волнения: "генерал, умерший на полях своего отечества". "Le
fils d'un boyard et d'un brave pardessus le marchй! J'aime les boyards.
M'aimes-tu petit?" На этот быстрый вопрос я также быстро ответил: русское
сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого
человека!" То-есть, собственно не помню, буквально ли я так выразился... я
был ребенок... но смысл наверно был тот! Наполеон был поражен, он подумал и
сказал своей свите: "я люблю гордость этого ребенка! Но если все русские
мыслят, как это дитя, то..." он недоговорил и вошел во дворец. Я тотчас же
вмешался в свиту и побежал за ним. В свите уже расступались предо мной и
смотрели на меня как на фаворита. Но все это только мелькнуло... Помню
только, что, войдя в первую залу, император вдруг остановился пред портретом
императрицы Екатерины, долго смотрел на него в задумчивости и наконец
произнес: "Это была великая женщина!" и прошел мимо. Чрез два дня меня все
уже знали во дворце и в Кремле, и звали "le petit boyard". Я только ночевать
уходил домой. Дома чуть с ума не сошли. Еще чрез два дня умирает камер-паж
Наполеона, барон де-Базанкур, не вынесший похода. Наполеон вспомнил обо мне;
меня взяли, привели, не объясняя дела, примерили на меня мундир покойного,
мальчика лет двенадцати, и когда уже привели меня в мундире к императору, и
он кивнул на меня головой, объявили мне, что я удостоен милостью и
произведен в камер-пажи его величества. Я был рад, я действительно
чувствовал к нему, и давно уже, горячую симпатию... ну, и кроме того,
согласитесь, блестящий мундир, что для ребенка составляет многое... Я ходил
в темно-зеленом фраке, с длинными и узкими фалдами; золотые пуговицы,
красные опушки на рукавах с золотым шитьем, высокий, стоячий, открытый
воротник, шитый золотом, шитье на фалдах; белые лосинные панталоны в
обтяжку, белый шелковый жилет, шелковые чулки, башмаки с пряжками... а во
время прогулок императора на коне, и если я участвовал в свите, высокие
ботфорты. Хотя положение было не блестящее и предчувствовались уже огромные
бедствия, но этикет соблюдался по возможности, и даже тем пунктуальнее, чем
сильнее предчувствовались эти бедствия.
- Да, конечно... - пробормотал князь, почти с потерянным видом, - ваши
записки были бы... чрезвычайно интересны.
Генерал, конечно, передавал уже то, что еще вчера рассказывал Лебедеву,
и передавал, стало быть, плавно; но тут опять недоверчиво покосился на
князя.
- Мои записки, - произнес он с удвоенною гордостью, - написать мои
записки? Не соблазнило меня это, князь! Если хотите, мои записки уже
написаны, но... лежат у меня в пюпитре. Пусть, когда засыплют мне глаза
землей, пусть тогда появятся и, без сомнения, переведутся и на другие языки,
не по литературному их достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов,
которых я был очевидным свидетелем, хотя и ребенком; но тем паче: как
ребенок, я проникнул в самую интимную, так сказать, спальню "великого
человека"! Я слышал по ночам стоны этого "великана в несчастии", он не мог
совеститься стонать и плакать пред ребенком, хотя я уже и понимал, что
причина его страданий - молчание императора Александра.
- Да, ведь он писал письма... с предложениями о мире... - робко
поддакнул князь.
- Собственно нам неизвестно с какими именно предложениями он писал, но
писал каждый день, каждый час, и письмо за письмом! Волновался ужасно.
Однажды ночью, наедине, я бросился к нему со слезами (о, я любил его!):
"Попросите, попросите прощения у императора Александра!" закричал я ему.
То-есть, мне надо бы было выразиться: "Помиритесь с императором
Александром", но как ребенок, я наивно высказал всю мою мысль. "О, дитя мое!
- отвечал он, - он ходил взад и вперед по комнате, - о, дитя мое! - он как
бы не замечал тогда, что мне десять лет, и даже любил разговаривать со мной.
- О, дитя мое, я готов целовать ноги императора Александра, но зато королю
Прусскому, но зато Австрийскому императору, о, этим вечная ненависть и...
наконец... ты ничего не смыслишь в политике!" - Он как бы вспомнил вдруг с
кем говорит и замолк, но глаза его еще долго метали искры. Ну, опиши я эти
все факты, - а я бывал свидетелем и величайших фактов, - издай я их теперь,
и все эти критики, все эти литературные тщеславия, все эти зависти, партии
и... нет-с, слуга покорный!
- Насчет партий вы, конечно, справедливо заметили, и я с вами согласен,
- тихо ответил князь, капельку помолчав, - я вот тоже очень недавно прочел
книгу Шарраса о Ватерлосской кампании. Книга, очевидно, серьезная, и
специалисты уверяют, что с чрезвычайным знанием дела написана. Но
проглядывает на каждой странице радость в унижении Наполеона, и если бы
можно было оспорить у Наполеона даже всякий признак таланта и в других
кампаниях, то Шаррас, кажется, был бы этому чрезвычайно рад; а это уж
нехорошо в таком серьезном сочинении, потому что это дух партии. Очень вы
были заняты тогда вашею службой у... императора?
Генерал был в восторге. Замечание князя своею серьезностью и
простодушием рассеяло последние остатки его недоверчивости.
- Шаррас! О, я был сам в негодовании! Я тогда же написал к нему, но...
я собственно не помню теперь... Вы спрашиваете, занят ли я был службой? О,
нет! Меня назвали камер-пажом, но я уже и тогда не считал это серьезным. При
том же Наполеон очень скоро потерял всякую надежду приблизить к себе
русских, и уж, конечно, забыл бы и обо мне, которого приблизил из политики,
если бы... если б он не полюбил меня лично, я смело говорю это теперь. Меня
же влекло к нему сердце. Служба не спрашивалась: надо было являться иногда
во дворец и... сопровождать верхом императора на прогулках, вот и все. Я
ездил верхом порядочно. Выезжал он пред обедом, в свите обыкновенно бывали
Даву, я, мамелюк Рустан...
- Констан, - выговорилось с чего-то вдруг у князя.
- Н-нет, Констана тогда не было; он ездил тогда с письмом... к
императрице Жозефине; но вместо него два ординарца, несколько польских
улан... ну, вот и вся свита, кроме генералов, разумеется, и маршалов,
которых Наполеон брал с собой, чтоб осматривать с ними местность,
расположение войск, советоваться... Всего чаще находился при нем Даву, как
теперь помню: огромный, полный, хладнокровный человек в очках, с странным
взглядом. С ним чаще всего советовался император. Он ценил его мысли. Помню,
они совещались уже несколько дней; Даву приходил и утром, и вечером, часто
даже спорили; наконец. Наполеон как бы стал соглашаться. Они были вдвоем в
кабинете, я третий, почти не замеченный ими. Вдруг взгляд Наполеона случайно
падает на меня, странная мысль мелькает в глазах его: "Ребенок! - говорит он
мне вдруг, - как ты думаешь: если я приму православие и освобожу ваших
рабов, пойдут за мной русские или нет?" - "Никогда!" - вскричал я в
негодовании. Наполеон был поражен. "В заблиставших патриотизмом глазах этого
ребенка, - сказал он, - я прочел мнение всего русского народа. Довольно,
Даву! Все это фантазии! Изложите ваш другой проект".
- Да, но и этот проект была сильная мысль! - сказал князь, видимо
интересуясь: - так вы приписываете этот проект Даву?
- По крайней мере, они совещались вместе. Конечно, мысль была
Наполеоновская, орлиная мысль, но и другой проект был тоже мысль... Это тот
самый знаменитый "conseil du lion", как сам Наполеон назвал этот совет Даву.
Он состоял в том, чтобы затвориться в Кремле со всем войском, настроить
бараков, окопаться укреплениями, расставить пушки, убить по возможности
более лошадей и посолить их мясо; по возможности более достать и
намародерничать хлеба, и прозимовать до весны; а весной пробиться чрез
русских. Этот проект сильно увлек Наполеона. Мы ездили каждый день кругом
кремлевских стен, он указывал, где ломать, где строить, где люнет, где
равелин, где ряд блок-гаузов, - взгляд, быстрота, удар! Все было, наконец,
решено; Даву приставал за окончательным решением. Опять они были наедине, и
я третий. Опять Наполеон ходил по комнате, скрестя руки. Я не мог оторваться
от его лица, сердце мое билось. - "Я иду", - сказал Даву. - "Куда?" -
спросил Наполеон. - "Солить лошадей", - сказал Даву. Наполеон вздрогнул,
решалась судьба. "Дитя! - сказал он мне вдруг: - что ты думаешь о нашем
намерении?" Разумеется, он спросил у меня так, как иногда человек
величавшего ума, в последнее мгновение, обращается к орлу или решетке.
Вместо Наполеона, я обращаюсь к Даву и говорю, как бы во вдохновении:
"Улепетывайте-ка, генерал, во-свояси!" Проект был разрушен. Даву пожал
плечами и, выходя, сказал шепотом: "Bah! Il devient supersticieux!" А
назавтра же было объявлено выступление.
- Все это чрезвычайно интересно, - произнес князь ужасно тихо, - если
это все так и было... то-есть, я хочу сказать... - поспешил-было он
поправиться.
- О, князь! - вскричал генерал, упоенный своим рассказом до того, что,
может быть, уже не мог бы остановиться даже пред самою крайнею
неосторожностью: - вы говорите: "все это было"! Но было более, уверяю вас,
что было гораздо более! Все это только факты мизерные, политические. Но
повторяю же вам, я был свидетелем ночных слез и стонов этого великого
человека; а этого уж никто не видел кроме меня! Под конец, правда, он уже не
плакал, слез не было, но только стонал иногда; но лицо его все более и более
подергивалось как бы мраком. Точно вечность уже осеняла его мрачным крылом
своим. Иногда, по ночам, мы проводили целые часы одни, молча - мамелюк
Рустан храпит, бывало, в соседней комнате; ужасно крепко спал этот человек.
"Зато он верен мне и династии", говорил про него Наполеон. Однажды мне было
страшно больно, и вдруг он заметил слезы на глазах моих; он посмотрел на
меня с умилением: "Ты жалеешь меня!" вскричал он: "ты, дитя, да еще, может
быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome; остальные
все, все меня ненавидят, а братья первые продадут меня в несчастии!" Я
зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши
смешались. "Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!" прорыдал я
ему. Наполеон вздрогнул, подумал и сказал мне: "Ты напомнил мне о третьем
сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!" Тут же сел и написал
то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.
- Вы сделали прекрасно, - сказал князь; - среди злых мыслей, вы навели
его на доброе чувство.
- Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, "сообразно с
собственным вашим сердцем! - восторженно вскричал генерал, и, странно,
настоящие слезы заблистали в глазах его. - Да, князь, да, это было великое
зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж и уж, конечно, разделил
бы с ним "знойный остров заточенья", но увы! судьбы наши разделились! Мы
разошлись: он - на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби,
вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего
его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну
муштровку, грубость товарищей и... Увы! Все пошло прахом! "Я не хочу тебя
отнять у твоей матери и не беру с собой!" сказал он мне в день ретирады, "но
я желал бы что-нибудь для тебя сделать". Он уже садился на коня: "Напишите
мне что-нибудь в альбом моей сестры, на память", произнес я, робея, потому
что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом:
"Каких лет твоя сестра?" - спросил он меня, уже держа перо. - "Трех лет", -
отвечал я. - "Petite fille alors". И черкнул в альбом: "Ne mentez jamais!"
"Napolйon, votre ami sincйre". Такой совет и в такую минуту, согласитесь,
...Закладка в соц.сетях
