Жанр: Классика
Идиот
...и
никакого ящика не открывал, о чем ясно помню.
- В шкапчике смотрели?
- Первым делом-с, и даже несколько раз уже сегодня... Да и как бы мог я
заложить в шкапчик, истинно уважаемый князь?
- Признаюсь, Лебедев, это меня тревожит. Стало быть, кто-нибудь нашел
на полу?
- Или из кармана похитил! Две альтернативы-с.
- Меня это очень тревожит, потому что кто именно... Вот вопрос!
- Без всякого сомнения, в этом главный вопрос; вы удивительно точно
находите слова и мысли и определяете положения, сиятельнейший князь.
- Ах, Лукьян Тимофеич, оставьте насмешки, тут...
- Насмешки! - вскричал Лебедев, всплеснув руками.
- Ну-ну-ну, хорошо, я ведь не сержусь; тут совсем другое... Я за людей
боюсь. Кого вы подозреваете?
- Вопрос труднейший и... сложнейший! Служанку подозревать не могу: она
в своей кухне сидела. Детей родных тоже...
- Еще бы.
- Стало быть, кто-нибудь из гостей-с.
- Но возможно ли это?
- Совершенно и в высшей степени невозможно, но непременно так должно
быть. Согласен однако же допустить и даже убежден, что если была покража, то
совершилась не вечером, когда все были в сборе, а уже ночью или даже под
утро, кем-нибудь из заночевавших.
- Ах, боже мой!
- Бурдовского и Николая Ардалионовича я естественно исключаю; они и не
входили ко мне-с.
- Еще бы, да если бы даже и входили! Кто у вас ночевал?
- Считая со мной ночевало нас четверо, в двух смежных комнатах: я,
генерал, Келлер и господин Фердыщенко. Один, стало быть, из нас четверых-с!
- Из трех, то-есть; но кто же?
- Я причел и себя для справедливости и для порядку; но согласитесь,
князь, что я обокрасть себя сам не мог, хотя подобные случаи и бывали на
свете...
- Ах, Лебедев, как это скучно! - нетерпеливо вскричал князь, - к делу,
чего вы тянете!..
- Остаются, стало быть, трое-с, и во-первых, господин Келлер, человек
непостоянный, человек пьяный и в некоторых случаях либерал, то-есть насчет
кармана-с; в остальном же с наклонностями, так сказать, более
древне-рыцарскими, чем либеральными. Он заночевал сначала здесь, в комнате
больного, и уже ночью лишь перебрался к нам, под предлогом, что на голом
полу жестко спать.
- Вы подозреваете его?
- Подозревал-с. Когда я в восьмом часу утра вскочил как полоумный и
хватил себя по лбу рукой, то тотчас же разбудил генерала, спавшего сном
невинности. Приняв в соображение странное исчезновение Фердыщенка, что уже
одно возбудило в нас подозрение, оба мы тотчас же решились обыскать Келлера,
лежавшего как... как... почти подобно гвоздю-с. Обыскали совершенно: в
карманах ни одного сантима, и даже ни одного кармана не дырявого не нашлось.
Носовой платок синий, клетчатый, бумажный, в состоянии неприличном-с. Далее
любовная записка одна, от какой-то горничной, с требованием денег и
угрозами, и клочки известного вам фельетона-с. Генерал решил, что невинен.
Для полнейших сведений мы его самого разбудили, насилу дотолкались; едва
понял в чем дело, разинул рот, вид пьяный, выражение лица нелепое и
невинное, даже глупое, - не он-с!
- Ну, как я рад! - радостно вздохнул князь: - я таки за него боялся!
- Боялись? Стало быть, уже имели основания к тому? - прищурился
Лебедев.
- О, нет, я так, - осекся князь, - я ужасно глупо сказал, что боялся.
Сделайте одолжение, Лебедев, не передавайте никому...
- Князь, князь! Слова ваши в моем сердце... в глубине моего сердца! Там
могила-с!.. - восторженно проговорил Лебедев, прижимая шляпу к сердцу.
- Хорошо, хорошо... Стало быть, Фердыщенко? То-есть, я хочу сказать, вы
подозреваете Фердыщенка?
- Кого же более? - тихо произнес Лебедев, пристально смотря на князя.
- Ну да, разумеется... кого же более... то-есть, опять-таки, какие же
улики?
- Улики есть-с. Во-первых, исчезновение в семь часов или даже в седьмом
часу утра.
- Знаю, мне Коля говорил, что он заходил к нему и сказал, что идет
доночевывать к... забыл к кому, к своему приятелю.
- Вилкину-с. Так, стало быть, Николай Ардалионович говорил уже вам?
- Он ничего не говорил о покраже.
- Он и не знает, ибо я пока держу дело в секрете. Итак, идет к Вилкину;
казалось бы, что мудреного, что пьяный человек идет к такому же, как и он
сам, пьяному человеку, хотя бы даже и чем свет, и безо всякого повода-с? Но
вот здесь-то и след открывается: уходя, он оставляет адрес... Теперь
следите, князь, вопрос: зачем он оставил адрес? Зачем он заходит нарочно к
Николаю Ардалионовичу, делая крюк-с, и передает ему, что, "иду, дескать,
доночевывать к Вилкину". И кто станет интересоваться тем, что он уходит и
даже именно к Вилкину? К чему возвещать? Нет, тут тонкость-с, воровская
тонкость! Это значит: "вот, дескать, нарочно не утаиваю следов моих, какой
же я вор после этого? Разве бы вор возвестил куда он уходит?" Излишняя
заботливость отвести подозрения и, так сказать, стереть свои следы на
песке... Поняли вы меня, многоуважаемый князь?
- Понял, очень хорошо понял, но ведь этого мало?
- Вторая улика-с: след оказывается ложный, а данный адрес неточный. Час
спустя, то-есть в восемь часов, я уже стучался к Вилкину; он тут в Пятой
улице-с, и даже знаком-с. Никакого не оказалось Фердыщенка. Хоть и добился
от служанки, совершенно глухой-с, что назад тому час, действительно, кто-то
стучался и даже довольно сильно, так что и колокольчик сорвал. Но служанка
не отворила, не желая будить господина Вилкина, а, может быть, и сама не
желая подняться. Это бывает-с.
- И тут все ваши улики? Этого мало.
- Князь, но кого же подозревать-с, рассудите? - умилительно заключил
Лебедев, и что-то лукавое проглянуло в его усмешке.
- Осмотрели бы вы еще раз комнаты и в ящиках! - озабоченно произнес
князь после некоторой задумчивости.
- Осматривал-с! - еще умилительнее вздохнул Лебедев.
- Гм!.. и зачем, зачем вам было переменять этот сюртук! - воскликнул
князь, в досаде стукнув по столу.
- Вопрос из одной старинной комедии-с. Но, благодушнейший князь! Вы уже
слишком принимаете к сердцу несчастье мое! Я не стою того. То-есть, я один
не стою того; но вы страдаете и за преступника... за ничтожного господина
Фердыщенка?
- Ну да, да, вы действительно меня озаботили, - рассеянно и с
неудовольствием прервал его князь. - Итак, что же вы намерены делать... если
вы так уверены, что это Фердыщенко?
- Князь, многоуважаемый князь, кто же другой-с? - с возраставшим
умилением извивался Лебедев, - ведь неимение другого на кого помыслить и,
так сказать, совершенная невозможность подозревать кого-либо кроме господина
Фердыщенка, ведь это, так сказать, еще улика против господина Фердыщенка,
уже третья улика! Ибо опять-таки кто же другой? Ведь не господина же
Бурдовского мне заподозрить, хе-хе-хе?
- Ну, вот, вздор какой!
- Не генерала же наконец, хе-хе-хе!
- Что за дичь! - почти сердито проговорил князь, нетерпеливо
поворачиваясь на месте.
- Еще бы не дичь! Хе-хе-хе! И насмешил же меня человек, то-есть
генерал-то-с! Идем мы с ним давеча по горячим следам к Вилкину-с... а надо
вам заметить, что генерал был еще более моего поражен, когда я, после
пропажи, первым делом его разбудил, даже так, что в лице изменился,
покраснел, побледнел, и, наконец, вдруг в такое ожесточенное и благородное
негодование вошел, что я даже и не ожидал такой степени-с. Наиблагороднейший
человек! Лжет он беспрерывно, по слабости, но человек высочайших чувств,
человек при этом малосмысленный-с, внушающий полнейшее доверие своею
невинностью. Я вам уже говорил, многоуважаемый князь, что имею к нему не
только слабость, а даже любовь-с. Вдруг останавливается посредине улицы,
распахивает сюртук, открывает грудь: "Обыскивай меня, говорит, ты Келлера
обыскивал, зачем же ты меня не обыскиваешь? Того требует, говорит,
справедливость!" У самого и руки, и ноги трясутся, даже весь побледнел,
грозный такой. Я засмеялся и говорю: "Слушай, говорю, генерал, если бы кто
другой мне это сказал про тебя, то я бы тут же собственными руками мою
голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде всем
сомневающимся: "вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною
своею головой я за него поручусь, и не только голову, но даже в огонь". Вот
как я, говорю, за тебя ручаться готов!" Тут он бросился мне в объятия, все
среди улицы-с, прослезился, дрожит и так крепко прижал меня к груди, что я
едва даже откашлялся: "ты, говорит, единственный друг, который остался мне в
несчастиях моих!" Чувствительный человек-с! Ну, разумеется, тут же дорогой и
анекдот к случаю рассказал о том, что его тоже будто бы раз, еще в юности,
заподозрили в покраже пятисот тысяч рублей, но что он на другой же день
бросился в пламень горевшего дома и вытащил из огня подозревавшего его графа
и Нину Александровну, еще бывшую в девицах. Граф его обнял, и таким образом
произошел брак его с Ниной Александровной, а на другой же день в пожарных
развалинах нашли и шкатулку с пропавшими деньгами; была она железная,
английского устройства, с секретным замком, и как-то под пол провалилась,
так что никто и не заметил, и только чрез этот пожар отыскалась. Совершенная
ложь-с. Но когда о Нине Александровне заговорил, то даже захныкал.
Благороднейшая особа Нина Александровна, хоть на меня и сердита.
- Вы незнакомы?
- Почти что нет-с, но всею душой желал бы, хотя бы только для того,
чтобы пред нею оправдаться. Нина Александровна в претензии на меня, что я
будто бы развращаю теперь ее супруга пьянством. Но я не только не развращаю,
но скорее укрощаю его; я его, может быть, отвлекаю от компании пагубнейшей.
При том же он мне друг-с, и я, признаюсь вам, теперь уж не оставлю его-с,
то-есть даже так-с: куда он, туда и я, потому что с ним только
чувствительностию одною и возьмешь. Теперь он даже совсем не посещает свою
капитаншу, хотя втайне и рвется к ней, и даже иногда стонет по ней, особенно
каждое утро, вставая и надевая сапоги, не знаю уж почему в это именно время.
Денег у него нет-с, вот беда, а к той без денег явиться никак нельзя-с. Не
просил он денег у вас, многоуважаемый князь?
- Нет, не просил.
- Стыдится. Он было и хотел; даже мне признавался, что хочет вас
беспокоить, но стыдлив-с, так как вы еще недавно его одолжили, и сверх того
полагает, что вы не дадите. Он мне как другу это излил.
- А вы ему денег не даете?
- Князь! Многоуважаемый князь! Не только деньги, но за этого человека
я, так сказать, даже жизнью... нет, впрочем, преувеличивать не хочу, - не
жизнью, но если, так сказать, лихорадку, нарыв какой-нибудь, или даже
кашель, - то ей богу готов буду перенести, если только за очень большую
нужду; ибо считаю его за великого, но погибшего человека! Вот-с; не только
деньги-с!
- Стало быть, деньги даете?
- Н-нет-с; денег я не давал-с, и он сам знает, что я и не дам-с, но
ведь единственно в видах воздержания и исправления его. Теперь увязался со
мной в Петербург; я в Петербург ведь еду-с, чтобы застать господина
Фердыщенка по самым горячим следам, ибо наверно знаю, что он уже там-с.
Генерал мой так и кипит-с; но подозреваю, что в Петербурге улизнет от меня,
чтобы посетить капитаншу. Я, признаюсь, даже нарочно его от себя отпущу, как
мы уже и условились по приезде тотчас же разойтись в разные стороны, чтоб
удобнее изловить господина Фердыщенка. Так вот я его отпущу, а потом вдруг,
как снег на голову, и застану его у капитанши, - собственно, чтоб его
пристыдить, как семейного человека, и как человека вообще говоря.
- Только не делайте шуму, Лебедев, ради бога не делайте шуму, -
вполголоса и в сильном беспокойстве проговорил князь.
- О, нет-с, собственно лишь чтобы пристыдить и посмотреть, какую он
физиономию сделает, - ибо многое можно по физиономии заключить,
многоуважаемый князь, и особенно в таком человеке! Ах, князь! Хоть и велика
моя собственная беда, но не могу даже и теперь не подумать о нем и об
исправлении его нравственности. Чрезвычайная просьба у меня к вам,
многоуважаемый князь, даже признаюсь, затем собственно и пришел-с: с их
домом вы уже знакомы и даже жили у них-с; то если бы вы, благодушнейший
князь, решились мне в этом способствовать, собственно лишь для одного
генерала и для счастия его...
Лебедев даже руки сложил, как бы в мольбе.
- Что же? Как же способствовать? Будьте уверены, что я весьма желаю вас
вполне понять, Лебедев.
- Единственно в сей уверенности я к вам и явился! Чрез Нину
Александровну можно бы подействовать; наблюдая и, так сказать, следя за его
превосходительством постоянно, в недрах собственного его семейства. Я к
несчастию не знаком-с... к тому же тут и Николай Ардалионович, обожающий
вас, так сказать, всеми недрами своей юной души, пожалуй, мог бы помочь...
- Н-нет... Нину Александровну в это дело... Боже сохрани! Да и Колю...
Я, впрочем, вас еще, может быть, и не понимаю, Лебедев.
- Да тут и понимать совсем нечего! - даже привскочил на стуле Лебедев:
- одна, одна чувствительность и нежность - вот все лекарство для нашего
больного. Вы, князь, позволяете мне считать его за больного?
- Это даже показывает вашу деликатность и ум.
- Объясню вам примером, для ясности взятым из практики. Видите какой
это человек-с: тут у него теперь одна слабость к этой капитанше, к которой
без денег ему являться нельзя, и у которой я сегодня намерен накрыть его,
для его же счастия-с; но, положим, что не одна капитанша, а соверши он даже
настоящее преступление, ну, там, бесчестнейший проступок какой-нибудь (хотя
он и вполне неспособен к тому), то и тогда, говорю я, одною благородною, так
сказать, нежностью с ним до всего дойдешь, ибо чувствительнейший человек-с!
Поверьте, что пяти дней не выдержит, сам проговорится, заплачет и во всем
сознается, - и особенно, если действовать ловко и благородно, чрез семейный
и ваш надзор за всеми, так сказать, чертами и стопами его... О,
благодушнейший князь! - вскочил Лебедев, даже в каком-то вдохновении: - я
ведь и не утверждаю, что он наверно... Я, так сказать, всю кровь мою за него
готов хоть сейчас излить, хотя согласитесь, что невоздержание и пьянство, и
капитанша, и все это вместе взятое, могут до всего довести.
- Такой цели я, конечно, всегда готов способствовать, - сказал князь,
вставая, - только признаюсь вам, Лебедев, я в беспокойстве ужасном; скажите,
ведь вы все еще... одним словом, сами же вы говорите, что подозреваете
господина Фердыщенка.
- Да кого же более? Кого же более, искреннейший князь? - опять
умилительно сложил руки Лебедев, умиленно улыбаясь. Князь нахмурился и
поднялся с места.
- Видите, Лукьян Тимофеич, тут страшное дело в ошибке. Этот
Фердыщенко... я бы не желал говорить про него дурного... но этот
Фердыщенко... то-есть, кто знает, может быть, это и он!.. Я хочу сказать,
что, может быть, он и в самом деле способнее к тому, чем... чем другой.
Лебедев навострил глаза и уши.
- Видите, - запутывался и все более и более нахмуривался князь,
расхаживая взад и вперед по комнате и стараясь не взглядывать на Лебедева, -
мне дали знать... мне сказали про господина Фердыщенка, что будто бы он,
кроме всего, такой человек, при котором надо воздерживаться и не говорить
ничего... лишнего, - понимаете? Я к тому, что, может быть, и действительно
он был способнее чем другой... чтобы не ошибиться, - вот в чем главное,
понимаете?
- А кто вам сообщил это про господина Фердыщенка? - так и вскинулся
Лебедев.
- Так, мне шепнули; я, впрочем, сам этому не верю... мне ужасно
досадно, что я принужден был это сообщить, но уверяю вас, я сам этому не
верю... это какой-нибудь вздор... Фу, как я глупо сделал!
- Видите, князь, - весь даже затрясся Лебедев, - это важно, это слишком
важно теперь, то-есть не насчет господина Фердыщенка, а насчет того, как к
вам дошло это известие. (Говоря это, Лебедев бегал вслед за князем взад и
вперед, стараясь ступать с ним в ногу.) - Вот что, князь, и я теперь сообщу:
давеча генерал, когда мы с ним шли к этому Вилкину, после того, как уже он
мне рассказал о пожаре, и, кипя, разумеется, гневом, вдруг начал мне
намекать то же самое про господина Фердыщенка, но так нескладно и неладно,
что я поневоле сделал ему некоторые вопросы, и вследствие того убедился
вполне, что все это известие единственно одно вдохновение его
превосходительства... Собственно, так сказать, из одного благодушия. Ибо он
и лжет единственно потому, что не может сдержать умиления. Теперь изволите
видеть-с: если он солгал, а я в этом уверен, то каким же образом и вы могли
об этом услышать? Поймите, князь, ведь это было в нем вдохновение минуты, -
то кто же, стало быть, вам-то сообщил? Это важно-с, это... это очень важно-с
и... так сказать...
- Мне сказал это сейчас Коля, а ему сказал давеча отец, которого он
встретил в шесть часов, в седьмом, в сенях, когда вышел за чем-то.
И князь рассказал все в подробности.
- Ну вот-с, это что называется след-с! - потирая руки, неслышно смеялся
Лебедев: - так я и думал-с! Это значит, что его превосходительство нарочно
прерывали свой сон невинности, в шестом часу, чтоб идти разбудить любимого
сына и сообщить о чрезвычайной опасности соседства с господином Фердыщенком!
Каков же после того опасный человек господин Фердыщенко, и каково
родительское беспокойство его превосходительства, хе-хе-хе!..
- Послушайте, Лебедев, - смутился князь окончательно, - послушайте,
действуйте тихо! Не делайте шуму! Я вас прошу, Лебедев, я вас умоляю... В
таком случае клянусь, я буду содействовать, но чтобы никто не знал; чтобы
никто не знал!
- Будьте уверены, благодушнейший, искреннейший и благороднейший князь,
- вскричал Лебедев в решительном вдохновении, - будьте уверены, что все сие
умрет в моем благороднейшем сердце! Тихими стопами-с, вместе! Тихими
стопами-с, вместе! Я же всю даже кровь мою... Сиятельнейший князь, я низок и
душой и духом, но спросите всякого даже подлеца, не только низкого человека:
с кем ему лучше дело иметь, с таким ли как он подлецом, или с
наиблагороднейшим человеком как вы, искреннейший князь? Он ответит, что с
наиблагороднейшим человеком, и в том торжество добродетели! До свидания,
многоуважаемый князь! Тихими стопами... тихими стопами и... вместе-с.
X.
Князь понял наконец почему он холодел каждый раз, когда прикасался к
этим трем письмам, и почему он отдалял минуту прочесть их до самого вечера.
Когда он, еще давеча утром, забылся тяжелым сном на своей кушетке, все еще
не решаясь раскрыть который-нибудь из этих трех кувертов, ему опять
приснился тяжелый сон, и опять приходила к нему та же "преступница". Она
опять смотрела на него со сверкавшими слезами на длинных ресницах, опять
звала его за собой, и опять он пробудился, как давеча, с мучением припоминая
ее лицо. Он хотел было пойти к ней тотчас же, но не мог; наконец, почти в
отчаянии, развернул письма и стал читать.
Эти письма тоже походили на сон. Иногда снятся странные сны,
невозможные и неестественные; пробудясь, вы припоминаете их ясно и
удивляетесь странному факту: вы помните прежде всего, что разум не оставлял
вас во все продолжение вашего сновидения; вспоминаете даже, что вы
действовали чрезвычайно хитро и логично во все это долгое, долгое время,
когда, вас окружали убийцы, когда они с вами хитрили, скрывали свое
намерение, обращались с вами дружески, тогда как у них уже было наготове
оружие, и они лишь ждали какого-то знака; вы вспоминаете как хитро вы их
наконец обманули, спрятались от них; потом вы догадались, что они наизусть
знают весь ваш обман и не показывают вам только вида, что знают, где вы
спрятались; но вы схитрили и обманули их опять, все это вы припоминаете
ясно. Но почему же в то же самое время разум ваш мог помириться с такими
очевидными нелепостями и невозможностями, которыми, между прочим, был сплошь
наполнен ваш сон? Один из ваших убийц в ваших глазах обратился в женщину, а
из женщины в маленького, хитрого, гадкого карлика, - и вы все это допустили
тотчас же, как совершившийся факт, почти без малейшего недоумения, и именно
в то самое время, когда с другой стороны ваш разум был в сильнейшем
напряжении, выказывал чрезвычайную силу, хитрость, догадку, логику? Почему
тоже, пробудясь от сна и совершенно уже войдя в действительность, вы
чувствуете почти каждый раз, а иногда с необыкновенною силой впечатления,
что вы оставляете вместе со сном что-то для вас неразгаданное. Вы
усмехаетесь нелепости вашего сна и чувствуете в то же время, что в сплетении
этих нелепостей заключается какая-то мысль, но мысль уже действительная,
нечто принадлежащее к вашей настоящей жизни, нечто существующее и всегда
существовавшее в вашем сердце; вам как будто было сказано вашим сном что-то
новое, пророческое, ожидаемое вами; впечатление ваше сильно, оно радостное
или мучительное, но в чем оно заключается и что было сказано вам - всего
этого вы не можете ни понять, ни припомнить.
Почти то же было и после этих писем. Но еще и не развертывая их, князь
почувствовал, что самый уже факт существования и возможности их похож на
кошмар. Как решилась она ей писать, спрашивал он, бродя вечером один (иногда
даже сам не помня, где ходит). Как могла она об этом писать, и как могла
такая безумная мечта зародиться в ее голове? Но мечта эта была уже
осуществлена, и всего удивительнее для него было то, что пока он читал эти
письма, он сам почти верил в возможность и даже в оправдание этой мечты. Да,
конечно, это был сон, кошмар и безумие; но тут же заключалось и что-то
такое, что было мучительно-действительное и страдальчески-справедливое, что
оправдывало и сон, и кошмар, и безумие. Несколько часов сряду он как будто
бредил тем, что прочитал, припоминал поминутно отрывки, останавливался на
них, вдумывался в них. Иногда ему даже хотелось сказать себе, что он все это
предчувствовал и предугадывал прежде; даже казалось ему, что как будто он
уже читал это все, когда-то давно-давно, и все, о чем он тосковал с тех пор,
все, чем он мучился и чего боялся, - все это заключалось в этих давно уже
прочитанных им письмах.
"Когда вы развернете это письмо (так начиналось первое послание), вы
прежде всего взглянете на подпись. Подпись все вам скажет и все разъяснит,
так что мне нечего пред вами оправдываться и нечего вам разъяснять. Будь я
хоть сколько-нибудь вам равна, вы бы могли еще обидеться такою дерзостью; но
кто я, и кто вы? Мы две такие противоположности, и я до того пред вами из
ряду вон, что я уже никак не могу вас обидеть, даже если б и захотела".
Далее в другом месте она писала:
"Не считайте моих слов больным восторгом больного ума, но вы для меня -
совершенство! Я вас видела, я вижу вас каждый день. Ведь я не сужу вас; я не
рассудком дошла до того, что вы совершенство; я просто уверовала. Но во мне
есть и грех пред вами: я вас люблю. Совершенство нельзя ведь любить; на
совершенство можно только смотреть как на совершенство, не так ли? А между
тем я в вас влюблена. Хоть любовь и равняет людей, но не беспокойтесь, я вас
к себе не приравнивала, даже в самой затаенной мысли моей. Я вам написала:
"не беспокойтесь"; разве вы можете беспокоиться?.. Если бы было можно, я бы
целовала следы ваших ног. О, я не равняюсь с вами... Смотрите на подпись,
скорее смотрите на подпись!"
"Я однако же замечаю (писала она в другом письме), что я вас с ним
соединяю, и ни разу не спросила еще, любите ли вы его? Он вас полюбил, видя
вас только однажды. Он о вас как о "свете" вспоминал; это его собственные
слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что вы для него свет. Я
целый месяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он
для меня одно".
"Что это (пишет она еще)? вчера я прошла мимо вас, и вы как будто
покраснели? Не может быть, это мне так показалось. Если вас привести даже в
самый грязный вертеп и показать вам обнаженный порок, то вы не должны
краснеть; вы никак не можете негодовать из-за обиды. Вы можете ненавидеть
всех подлых и низких, но не за себя, а за других, за тех, кого они обижают.
Вас же никому нельзя обидеть. Знаете, мне кажется, вы даже должны любить
меня. Для меня вы то же, что и для него: светлый дух; ангел не может
ненавидеть, не может и не любить. Можно ли любить всех, всех людей, всех
своих ближних, - я часто задавала себе этот вопрос? Конечно: нет, и даже
неестественно. В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного
себя. Но это нам невозможно, а вы другое дело: как могли бы вы не любить
хоть кого-нибудь, когда вы ни с кем себя не можете сравнивать, и когда вы
выше всякой обиды, выше всякого личного негодования? Вы одни можете любить
без эгоизма, вы одни можете любить не для себя самой, а для того, кого вы
любите. О, как горько было бы мне узнать, что вы чувствуете из-за меня стыд
или гнев! Тут ваша погибель: вы разом сравняетесь со мной...
"Вчера я, встретив вас, пришла домой и выдумала одну картину. Христа
пишут живописцы все по евангельским сказаниям; я бы написала иначе: я бы
изобразила его одного, - оставляли же его иногда ученики одного. Я оставила
бы с ним только одного маленького ребенка. Ребенок играл подле него; может
быть, рассказывал ему
...Закладка в соц.сетях
