Жанр: Классика
Идиот
...богу, Варя, как хочешь, я его выгоню из дому
или... или сам от вас выйду, - прибавил он, вероятно, вспомнив, что нельзя
же выгонять людей из чужого дома.
- Надо иметь снисхождение, - пробормотала Варя.
- К чему снисхождение? К кому? - вспыхнул Ганя: - к его мерзостям? Нет,
уж как хочешь, этак нельзя! Нельзя, нельзя, нельзя! И какая манера: сам
виноват и еще пуще куражится. "Не хочу в ворота, разбирай забор!.." Что ты
такая сидишь? На тебе лица нет?
- Лицо как лицо, - с неудовольствием ответила Варя. Ганя попристальнее
поглядел на нее.
- Там была? - спросил он вдруг.
- Там.
- Стой, опять кричат! Этакой срам, да еще в такое время!
- Какое такое время? Никакого такого особенного времени нет.
Ганя еще пристальней оглядел сестру.
- Что-нибудь узнала? - спросил он.
- Ничего неожиданного, по крайней мере. Узнала, что все это верно. Муж
был правее нас обоих; как предрек с самого начала, так и вышло. Где он?
- Нет дома. Что вышло?
- Князь жених формальный, дело решенное. Мне старшие сказали. Аглая
согласна; даже и скрываться перестали. (Ведь там все такая таинственность
была до сих пор.) Свадьбу Аделаиды опять оттянут, чтобы вместе обе свадьбы
разом сделать, в один день, - поэзия какая! На стихи похоже. Вот сочини-ка
стихи на бракосочетание, чем даром-то по комнате бегать. Сегодня вечером у
них Белоконская будет; кстати приехала; гости будут. Его Белоконской
представят, хоть он уже с ней и знаком; кажется, вслух объявят. Боятся
только, чтоб он чего не уронил и не разбил, когда в комнату при гостях
войдет, или сам бы не шлепнулся; от него станется.
Ганя выслушал очень внимательно, но, к удивлению сестры, это
поразительное для него известие, кажется, вовсе не произвело на него такого
поражающего действия.
- Что ж, это ясно было, - сказал он, подумав, - конец, значит! -
прибавил он с какою-то странною усмешкой, лукаво заглядывая в лицо сестры и
все еще продолжая ходить взад и вперед по комнате, но уже гораздо потише.
- Хорошо еще, что ты принимаешь философом; я, право, рада, - сказала
Варя.
- Да с плеч долой; с твоих, по крайней мере.
- Я, кажется, тебе искренно служила, не рассуждая и не докучая; я не
спрашивала тебя, какого ты счастья хотел у Аглаи искать.
- Да разве я... счастья у Аглаи искал?
- Ну, пожалуста, не вдавайся в философию! Конечно, так. Кончено, и
довольно с нас: в дураках. Я на это дело, признаюсь тебе, никогда серьезно
не могла смотреть; только "на всякий случай" взялась за него, на смешной ее
характер рассчитывая, а главное, чтобы тебя потешить; девяносто шансов было,
что лопнет. Я даже до сих пор сама не знаю, чего ты и добивался-то.
- Теперь пойдете вы с мужем меня на службу гнать; лекции про упорство и
силу воли читать: малым не пренебрегать и так далее, наизусть знаю, -
захохотал Ганя.
"Что-нибудь новое у него на уме!" - подумала Варя.
- Что ж там - рады, отцы-то? - спросил вдруг Ганя.
- Н-нет, кажется. Впрочем, сам заключить можешь; Иван Федорович
доволен; мать боится; и прежде с отвращением на него как на жениха смотрела;
известно.
- Я не про то; жених невозможный и немыслимый, это ясно. Я про
теперешнее спрашиваю, теперь-то там как? Формальное дала согласие?
- Она не сказала до сих пор: "нет", - вот и все; но иначе и не могло от
нее быть. Ты знаешь, до какого сумасбродства она до сих пор застенчива и
стыдлива: в детстве она в шкап залезала и просиживала в нем часа по два, по
три, чтобы только не выходить к гостям; дылда выросла, а ведь и теперь то же
самое. Знаешь, я почему-то думаю, что там действительно что-то серьезное,
даже с ее стороны. Над князем она, говорят, смеется изо всех сил, с утра до
ночи, чтобы виду не показать, но уж наверно умеет сказать ему каждый день
что-нибудь потихоньку, потому что он точно по небу ходит, сияет... Смешон,
говорят, ужасно. От них же и слышала. Мне показалось тоже, что они надо мной
в глаза смеялись, старшие-то.
Ганя, наконец, стал хмуриться; может, Варя и нарочно углублялась в эту
тему, чтобы проникнуть в его настоящие мысли. Но раздался опять крик
наверху.
- Я его выгоню! - так и рявкнул Ганя, как будто обрадовавшись сорвать
досаду.
- И тогда он пойдет опять нас повсеместно срамить, как вчера.
- Как, как вчера? Что такое: как вчера? Да разве... - испугался вдруг
ужасно Ганя.
- Ах, боже мой, разве ты не знаешь? - спохватилась Варя.
- Как... так неужели правда, что он там был? - воскликнул Ганя,
вспыхнув от стыда и бешенства: - боже, да ведь ты оттуда! Узнала ты
что-нибудь? Был там старик? Был или нет?
И Ганя бросился к дверям; Варя кинулась к нему и схватила его обеими
руками.
- Что ты? Ну, куда ты? - говорила она: - выпустишь его теперь, он еще
хуже наделает, по всем пойдет!..
- Что он там наделал? Что говорил?
- Да они и сами не умели рассказать и не поняли; только всех напугал.
Пришел к Ивану Федоровичу, - того не было; потребовал Лизавету Прокофьевну.
Сначала места просил у ней, на службу поступить, а потом стал на нас
жаловаться, на меня, на мужа, на тебя особенно... много чего наговорил.
- Ты не могла узнать? - трепетал как в истерике Ганя.
- Да где уж тут! Он и сам-то вряд ли понимал, что говорил, а, может,
мне и не передали всего.
Ганя схватился за голову и побежал к окну; Варя села у другого окна.
- Смешная Аглая, - заметила она вдруг, - останавливает меня и говорит:
"передайте от меня особенное, личное уважение вашим родителям; я наверно
найду на-днях случай видеться с вашим папашей". И этак серьезно говорит.
Странно ужасно...
- Не в насмешку? Не в насмешку?
- То-то и есть что нет; тем-то и странно.
- Знает она или не знает про старика, как ты думаешь?
- Что в доме у них не знают, так в этом нет для меня и сомнения; но ты
мне мысль подал: Аглая, может быть, и знает. Одна она и знает, потому что
сестры были тоже удивлены, когда она так серьезно передавала поклон отцу. И
с какой стати именно ему? Если знает, так ей князь передал!
- Не хитро узнать, кто передал! Вор! Этого еще недоставало. Вор в нашем
семействе, "глава семейства"!
- Ну, вздор! - крикнула Варя совсем рассердившись: - пьяная история,
больше ничего. И кто это выдумал? Лебедев, князь... сами-то они хороши: ума
палата. Я вот во столечко это ценю.
- Старик вор и пьяница, - желчно продолжал Ганя, - я нищий, муж сестры
ростовщик, - было на что позариться Аглае! Нечего сказать, красиво!
- Этот муж сестры, ростовщик, тебя...
- Кормит, что ли? Ты не церемонься, пожалуста.
- Чего ты злишься? - спохватилась Варя. - Ничего-то не понимаешь, точно
школьник. Ты думаешь, все это могло повредить тебе в глазах Аглаи? Не знаешь
ты ее характера; она от первейшего жениха отвернется, а к студенту
каком-нибудь умирать с голоду, на чердак, с удовольствием бы побежала, - вот
ее мечта! Ты никогда и понять не мог, как бы ты в ее глазах интересен стал,
если бы с твердостью и гордостью умел переносить нашу обстановку. Князь ее
на удочку тем и поймал, что, во-первых, совсем и не ловил, а во-вторых, что
он на глаза всех идиот. Уж одно то, что она семью из-за него перемутит, -
вот что ей теперь любо. Э-эх, ничего-то вы не понимаете!
- Ну, еще увидим, понимаем или не понимаем, - загадочно пробормотал
Ганя, - только я все-таки бы не хотел, чтоб она узнала о старике. Я думал,
князь удержится и не расскажет. Он и Лебедева сдержал; он и мне не хотел
всего выговорить, когда я пристал...
- Стало быть, сам видишь, что и мимо его все уже известно. Да и чего
тебе теперь? Чего надеешься? А если б и оставалась еще надежда, то это бы
только страдальческий вид тебе в ее глазах придало.
- Ну, скандалу-то и она бы струсила, несмотря на весь романизм. Все до
известной черты, и все до известной черты; все вы таковы.
- Аглая-то бы струсила? - вспылила Варя, презрительно поглядев на
брата: - а низкая, однако же, у тебя душонка! Не стоите вы все ничего. Пусть
она смешная и чудачка, да зато благороднее всех нас в тысячу раз.
- Ну, ничего, ничего, не сердись, - самодовольно пробормотал опять
Ганя.
- Мне мать только жаль, - продолжала Варя, - боюсь, чтоб эта отцовская
история до нее не дошла, ах, боюсь!
- И наверно дошла, - заметил Ганя.
Варя было встала, чтоб отправиться на верх к Нине Александровне, но
остановилась и внимательно посмотрела на брата.
- Кто же ей мог сказать?
- Ипполит, должно быть. Первым удовольствием, я думаю, почел матери это
отрапортовать, как только к нам переехал.
- Да почему он-то знает, скажи мне, пожалуста? Князь и Лебедев никому
решили не говорить, Коля даже ничего не знает.
- Ипполит-то? Сам узнал. Представить не можешь, до какой степени это
хитрая тварь; какой он сплетник, какой у него нос, чтоб отыскать чутьем все
дурное, все что скандально. Ну, верь не верь, а я убежден, что он Аглаю
успел в руки взять! А не взял, так возьмет. Рогожин с ним тоже в сношения
вошел. Как это князь не замечает! И уж как ему теперь хочется меня
подсидеть! За личного врага меня почитает, я это давно раскусил, и с чего,
что ему тут, ведь умрет, я понять не могу! Но я его надую; увидишь, что не
он меня, а я его подсижу.
- Зачем же ты переманил его, когда так ненавидишь? И стоит он того,
чтоб его подсиживать?
- Ты же переманить его к нам посоветовала.
- Я думала, что он будет полезен; а знаешь, что он сам теперь влюбился
в Аглаю и писал к ней? Меня расспрашивали... чуть ли он к Лизавете
Прокофьевне не писал.
- В этом смысле неопасен! - сказал Ганя, злобно засмеявшись, - впрочем,
верно что-нибудь да не то. Что он влюблен, это очень может быть, потому что
мальчишка! Но... он не станет анонимные письма старухе писать. Это такая
злобная, ничтожная, самодовольная посредственность!.. Я убежден, я знаю
наверно, что он меня пред нею интриганом выставил, с того и начал. Я,
признаюсь, как дурак ему проговорился сначала; я думал, что он из одного
мщения к князю в мои интересы войдет; он такая хитрая тварь! О, я раскусил
его теперь совершенно. А про эту покражу он от своей же матери слышал, от
капитанши. Старик, если и решился на это, так для капитанши. Вдруг мне, ни с
того ни с сего, сообщает, что "генерал" его матери четыреста рублей обещал,
и совершенно этак ни с того, ни с сего, безо всяких церемоний. Тут я все
понял. И так мне в глаза и заглядывает, с наслаждением с каким-то; мамаше
он, наверно, то же сказал, единственно из удовольствия сердце ей разорвать.
И чего он не умирает, скажи мне, пожалуста? Ведь обязался чрез три недели
умереть, а здесь еще потолстел! Перестает кашлять; вчера вечером сам
говорил, что другой уже день кровью не кашляет.
- Выгони его.
- Я не ненавижу его, а презираю, - гордо произнес Ганя. - Ну да, да,
пусть я его ненавижу, пусть! - вскричал он вдруг с необыкновенною яростью; -
и я ему выскажу это в глаза, когда он даже умирать будет, на своей подушке!
Если бы ты читала его исповедь, - боже! какая наивность наглости! Это
поручик Пирогов, это Ноздрев в трагедии, а главное - мальчишка! О, с каким
бы наслаждением я тогда его высек, именно чтоб удивить его. Теперь он всем
мстит, за то что тогда не удалось... Но что это? Там опять шум! Да что это,
наконец, такое? Я этого, наконец, не потерплю. Птицын! - вскричал он
входящему в комнату Птицыну: - что это, до чего у нас дело дойдет, наконец?
Это... это...
Но шум быстро приближался, дверь вдруг распахнулась, и старик Иволгин,
в гневе, багровый, потрясенный, вне себя, тоже набросился на Птицына. За
стариком следовали Нина Александровна, Коля и сзади всех Ипполит.
II.
Ипполит уже пять дней как переселился в дом Птицына. Это случилось
как-то натурально, без особых слов и без всякой размолвки между ним и
князем; они не только не поссорились, но, с виду, как будто даже расстались
друзьями. Гаврила Ардалионович, так враждебный к Ипполиту на тогдашнем
вечере, сам пришел навестить его, уже на третий, впрочем, день после
происшествия, вероятно, руководимый какою-нибудь внезапною мыслью. Почему-то
и Рогожин стал тоже приходить к больному. Князю в первое время казалось, что
даже и лучше будет для "бедного мальчика", если он переселится из его дома.
Но и во время своего переселения Ипполит уже выражался, что он переселяется
к Птицыну, "который так добр, что дает ему угол", и ни разу, точно нарочно,
не выразился, что переезжает к Гане, хотя Ганя-то и настоял, чтоб его
приняли в дом. Ганя это тогда же заметил и обидчиво заключил в свое сердце.
Он был прав, говоря сестре, что больной поправился, Действительно,
Ипполиту было несколько лучше прежнего, что заметно было с первого на него
взгляда. Он вошел в комнату не торопясь, позади всех, с насмешливою и
недоброю улыбкой. Нина Александровна вошла очень испуганная. (Она сильно
переменилась в эти полгода, похудела; выдав замуж дочь и переехав к ней
жить, она почти перестала вмешиваться наружно в дела своих детей.) Коля был
озабочен и как бы в недоумении; он многого не понимал в "сумасшествии
генерала", как он выражался, конечно, не зная основных причин этой новой
сумятицы в доме. Но ему ясно было, что отец до того уже вздорит, ежечасно и
повсеместно, и до того вдруг переменился, что как будто совсем стал не тот
человек, как прежде. Беспокоило его тоже, что старик в последние три дня
совсем даже перестал пить. Он знал, что он разошелся и даже поссорился с
Лебедевым и с князем. Коля только что воротился домой с полуштофом водки,
который приобрел на собственные деньги.
- Право, мамаша, - уверял он еще наверху Нину Александровну, - право,
лучше пусть выпьет. Вот уже три дня как не прикасался; тоска, стало быть.
Право, лучше; я ему и в долговое носил...
Генерал растворил дверь наотлет и стал на пороге, как бы дрожа от
негодования.
- Милостивый государь! - закричал он громовым голосом Птицыну: - если
вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным
стариком, отцом вашим, то-есть по крайней мере отцом жены вашей, заслуженным
у государя своего, то нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме
вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот... винт! Да,
винт! Я сказал нечаянно, но это - винт! Потому что он винтом сверлит мою
душу, и безо всякого уважения... винтом!
- Не штопор ли? - вставил Ипполит.
- Нет, не штопор, ибо я пред тобой генерал, а не бутылка. Я знаки имею,
знаки отличия... а ты шиш имеешь. Или он, или я! Решайте, сударь, сейчас же,
сей же час! - крикнул он опять в исступлении Птицыну. Тут Коля подставил ему
стул, и он опустился на него почти в изнеможении.
- Право бы, вам лучше... заснуть, - пробормотал было ошеломленный
Птицын.
- Он же еще и угрожает! - проговорил сестре вполголоса Ганя.
- Заснуть! - крикнул генерал: - я не пьян, милостивый государь, и вы
меня оскорбляете. Я вижу, - продолжал он, вставая опять, - я вижу, что здесь
все против меня, все и все, Довольно! Я ухожу... Но знайте, милостивый
государь, знайте...
Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться.
Ганя в ярости ушел в угол. Нина Александровна трепетала и плакала.
- Да что я сделал ему? На что он жалуется? - вскричал Ипполит, скаля
зубы.
- А разве не сделали? заметила вдруг Нина Александровна; - уж вам-то
особенно стыдно и... бесчеловечно старика мучить... да еще на вашем месте.
- Во-первых, какое такое мое место, сударыня! Я вас очень уважаю, вас
именно, лично, но...
- Это винт! - кричал генерал: - он сверлит мою душу и сердце! Он хочет,
чтоб я атеизму поверил! Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был
осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с
кашлем... и умирающий от злобы и от неверия... И зачем тебя Гаврила перевел
сюда? Все на меня, от чужих до родного сына!
- Да полноте, трагедию завел! - крикнул Ганя: - не срамили бы нас по
всему городу, так лучше бы было!
- Как, я срамлю тебя, молокосос! Тебя? Я честь только сделать могу
тебе, а не обесчестить тебя!
Он вскочил, и его уже не могли сдержать; но и Гаврила Ардалионович,
видимо, прорвался.
- Туда же о чести! - крикнул он злобно.
- Что ты сказал? - загремел генерал, бледнея и шагнув к нему шаг.
- А то, что мне стоит только рот открыть, чтобы... - завопил вдруг Ганя
и не договорил. Оба стояли друг пред другом, не в меру потрясенные, особенно
Ганя.
- Ганя, что ты? - крикнула Нина Александровна, бросаясь останавливать
сына.
- Экой вздор со всех сторон! - отрезала в негодовании Варя: - полноте,
мамаша, - схватила она ее.
- Только для матери и щажу, - трагически произнес Ганя.
- Говори! - ревел генерал в совершенном исступлении: - говори, под
страхом отцовского проклятия... говори!
- Ну вот, так я испугался вашего проклятия! И кто в том виноват, что вы
восьмой день как помешанный? Восьмой день, видите, я по числам знаю...
Смотрите, не доведите меня до черты; все скажу... Вы зачем к Епанчиным вчера
потащились? Еще стариком называется, седые волосы, отец семейства! Хорош!
- Молчи, Ганька! - закричал Коля: - молчи, дурак!
- Да чем я-то, я-то чем его оскорбил? - настаивал Ипполит, но все
как-будто тем же насмешливым тоном. - Зачем он меня винтом называет, вы
слышали? Сам ко мне пристал; пришел сейчас и заговорил о каком-то капитане
Еропегове. Я вовсе не желаю вашей компании, генерал; избегал и прежде, сами
знаете. Что мне за дело до капитана Еропегова, согласитесь сами? Я не для
капитана Еропегова сюда переехал. Я только выразил ему вслух мое мнение,
что, может, этого капитана Еропегова совсем никогда не существовало. Он и
поднял дым коромыслом.
- Без сомнения, не существовало! - отрезал Ганя.
Но генерал стоял как ошеломленный и только бессмысленно озирался
кругом. Слова сына поразили его своею чрезвычайною откровенностью. В первое
мгновение он не мог даже и слов найти. И наконец только, когда Ипполит
расхохотался на ответ Гани и прокричал: "Ну, вот, слышали, собственный ваш
сын тоже говорит, что никакого капитана Еропегова не было", - старик
проболтал, совсем сбившись:
- Капитона Еропегова, а не капитана... Капитона... подполковник в
отставке, Еропегов... Капитон.
- Да и Капитона не было! - совсем уж разозлился Ганя.
- По... почему не было? - пробормотал генерал, и краска бросилась ему в
лицо.
- Да полноте! - унимали Птицын и Варя.
- Молчи, Ганька! - крикнул опять Коля.
Но заступничество как бы опамятовало и генерала.
- Как не было? Почему не существовало? - грозно вскинулся он на сына.
- Так, потому что не было. Не было да и только, да совсем и не может
быть! Вот вам. Отстаньте, говорю вам.
- И это сын... это мой родной сын, которого я... о боже! Еропегова,
Ерошки Еропегова не было!
- Ну, вот, то Ерошки, то Капитошки! - ввернул Ипполит.
- Капитошки, сударь, Капитошки, а не Ерошки! Капитон, Капитан
Алексеевич, то бишь, Капитон... подполковник... в отставке... женился на
Марье... на Марье Петровне Су... Су... друг и товарищ... Сутуговой... с
самого даже юнкерства. Я за него пролил... я заслонил... убит. Капитошки
Еропегова не было! Не существовало!
Генерал кричал в азарте, но так, что можно было подумать, что дело шло
об одном, а крик шел о другом. Правда, в другое время он, конечно, вынес бы
что-нибудь и гораздо пообиднее известия о совершенном небытии Капитона
Еропегова, покричал бы, затеял бы историю, вышел бы из себя, но все-таки в
конце концов удалился бы к себе на верх спать. Но теперь, по чрезвычайной
странности сердца человеческого, случилось так, что именно подобная обида,
как сомнение в Еропегове, и должна была переполнить чашу. Старик побагровел,
поднял руки и прокричал:
- Довольно! Проклятие мое... прочь из этого дома! Николай, неси мой
сак, иду... прочь!
Он вышел, торопясь и в чрезвычайном гневе. За ним бросились Нина
Александровна, Коля и Птицын.
- Ну что ты наделал теперь! - сказала Варя брату: - он опять, пожалуй,
туда потащится. Сраму-то, сраму-то!
- А не воруй! - крикнул Ганя, чуть не захлебываясь от злости; вдруг
взгляд его встретился с Ипполитом; Ганя чуть не затрясся. - А вам,
милостивый государь, - крикнул он, - следовало бы помнить, что вы все-таки в
чужом доме и... пользуетесь гостеприимством, а не раздражать старика,
который, очевидно, с ума сошел...
Ипполита тоже как-будто передернуло, но он мигом сдержал себя.
- Я не совсем с вами согласен, что ваш папаша с ума сошел, - спокойно
ответил он; - мне кажется напротив, что ему ума даже прибыло за последнее
время, ей богу; вы не верите? Такой стал осторожный, мнительный, все-то
выведывает, каждое слово взвешивает... Об этом Капитошке он со мной ведь с
целью заговорил; представьте, он хотел навести меня на...
- Э, чорт ли мне в том, на что он хотел вас навести! Прошу вас не
хитрить и не вилять со мной, сударь! - взвизгнул Ганя: - если вы тоже знаете
настоящую причину, почему старик в таком состоянии (а вы так у меня шпионили
в эти пять дней, что наверно знаете), то вам вовсе бы не следовало
раздражать... несчастного и мучить мою мать преувеличением дела, потому что
все это дело вздор, одна только пьяная история, больше ничего, ничем даже не
доказанная,, и я вот во столечко ее не ценю... Но вам надо язвить и
шпионить, потому что вы... вы...
- Винт, - усмехнулся Ипполит.
- Потому что вы дрянь, полчаса мучили людей, думая испугать их, что
застрелитесь вашим незаряженным пистолетом, с которым вы так постыдно
сбрендили, манкированный самоубийца, разлившаяся жолчь... на двух ногах. Я
вам гостеприимство дал, вы потолстели, кашлять перестали, и вы же платите...
- Два слова только, позвольте-с; я у Варвары Ардалионовны, а не у вас;
вы мне не давали никакого гостеприимства, и я даже думаю, что вы сами
пользуетесь гостеприимством господина Птицына. Четыре дня тому я просил мою
мать отыскать в Павловске для меня квартиру и самой переехать, потому что я,
действительно, чувствую себя здесь легче, хотя вовсе не потолстел и все-таки
кашляю. Мать уведомила меня вчера вечером, что квартира готова, а я спешу
вас уведомить с своей стороны, что, отблагодарив вашу маменьку и сестрицу,
сегодня же переезжаю к себе, о чем и решил еще вчера вечером. Извините, я
вас прервал; вам, кажется, хотелось еще много сказать.
- О, если так... - задрожал Ганя.
- А если так, то позвольте мне сесть, - прибавил Ипполит, преспокойно
усаживаясь на стуле, на котором сидел генерал, - я ведь все-таки болен; ну,
теперь готов вас слушать, тем более, что это последний наш разговор и даже,
может быть, последняя встреча.
Гане вдруг стало совестно.
- Поверьте, что я не унижусь до счетов с вами, - сказал он, - и если
вы...
- Напрасно вы так свысока, - прервал Ипполит; - я, с своей стороны, еще
в первый день переезда моего сюда, дал себе слово не отказать себе в
удовольствии отчеканить вам все и совершенно откровеннейшим образом, когда
мы будем прощаться. Я намерен это исполнить именно теперь, после вас,
разумеется.
- А я прошу вас оставить эту комнату.
- Лучше говорите, ведь будете раскаиваться, что не высказались.
- Перестаньте, Ипполит; все это ужасно стыдно; сделайте одолжение,
перестаньте! - сказала Варя.
- Разве только для дамы, - рассмеялся Ипполит, вставая. - Извольте,
Варвара Ардалионовна, для вас я готов сократить, но только сократить, потому
что некоторое объяснение между мной и вашим братцем стало совершенно
необходимым, а я ни за что не решусь уйти, оставив недоумения.
- Просто-за-просто, вы сплетник, - вскричал Ганя, - оттого и не
решаетесь без сплетен уйти!
- Вот видите, - хладнокровно заметил Ипполит, - вы уж и не удержались.
Право, будете раскаиваться, что не высказались. Еще раз уступаю вам слово. Я
подожду.
Гаврила Ардалионович молчал и смотрел презрительно.
- Не хотите. Выдержать характер намерены, - воля ваша. С своей стороны,
буду краток по возможности. Два или три раза услышал я сегодня упрек в
гостеприимстве; это несправедливо. Приглашая меня к себе, вы сами меня
ловили в сети; вы рассчитывали, что я хочу отмстить князю. Вы услышали к
тому же, что Аглая Ивановна изъявила ко мне участие и прочла мою исповедь.
Рассчитывая почему-то, что я весь так и передамся в ваши интересы, вы
надеялись, что, может быть, найдете во мне подмогу. Я не объясняюсь
подробнее! С вашей стороны тоже не требую ни признания, ни подтверждения;
довольно того, что я вас оставляю с вашею совестью, и что мы отлично
понимаем теперь друг друга.
- Но вы бог знает что из самого обыкновенного дела делаете! - вскричала
Варя.
- Я сказал тебе: "сплетник и мальчишка", - промолвил Ганя.
- Позвольте, Варвара Ардалионовна, я продолжаю. Князя я, конечно, не
могу ни любить, ни уважать; но это человек решительно добрый, хотя и...
смешной. Но ненавидеть мне его было бы совершенно не за что; я не подал виду
вашему братцу, когда он сам подстрекал меня против князя; я именно
рассчитывал посмеяться при развязке. Я знал, что ваш брат мне проговорится и
промахнется в высшей степени. Так и случилось... Я готов теперь пощадить
его, но единственно из уважения к вам, Варвара Ардалионовна. Но разъяснив
вам, что меня не так-то легко поймать на удочку, я разъясню вам и то, почему
мне так хотелось поставить вашего братца пред собой в дураки. Знайте, что я
исполнил это из ненависти, сознаюсь откровенно. Умирая (потому что я
все-таки умру, хоть и потолстел, как вы уве
...Закладка в соц.сетях
