Жанр: Классика
Идиот
...осланному поручено
было передать, что "около Настасьи Филипповны теперь целый рой модисток и
парикмахеров из Петербурга, что вчерашнего и следу нет, что она занята, как
только может быть занята своим нарядом такая красавица пред венцом, и что
теперь, именно в сию минуту, идет чрезвычайный конгресс о том, что именно
надеть из бриллиантов и как надеть?" Князь успокоился совершенно.
Весь последующий анекдот об этой свадьбе рассказывался людьми знающими
следующим образом и, кажется, верно:
Венчание назначено было в восемь часов пополудни; Настасья Филипповна
готова была еще в семь. Уже с шести часов начали, мало-по-малу, собираться
толпы зевак кругом дачи Лебедева, но особенно у дома Дарьи Алексеевны; с
семи часов начала наполняться и церковь. Вера Лебедева и Коля были в
ужаснейшем страхе за князя; у них однако было много хлопот дома; они
распоряжались в комнатах князя приемом и угощением. Впрочем, после венца
почти и не предполагалось никакого собрания; кроме необходимых лиц,
присутствующих при бракосочетании, приглашены были Лебедевым Птицыны, Ганя,
доктор с Анной на шее, Дарья Алексеевна. Когда князь полюбопытствовал у
Лебедева, для чего он вздумал позвать доктора, "почти вовсе незнакомого", то
Лебедев самодовольно отвечал: "Орден на шее, почтенный человек-с, для
виду-с" - и рассмешил князя. Келлер и Бурдовский, во фраках и в перчатках,
смотрели очень прилично; только Келлер все еще смущал немного князя и своих
доверителей некоторыми откровенными наклонностями к битве и смотрел на
зевак, собиравшихся около дома, очень враждебно. Наконец, в половине
восьмого, князь отправился в церковь, в карете. Заметим кстати, что он сам
нарочно не хотел пропустить ни одного из принятых обычаев и обыкновений; все
делалось гласно, явно, открыто и "как следует". В церкви, пройдя кое-как
сквозь толпу, при беспрерывном шопоте и восклицаниях публики, под
руководством Келлера, бросавшего направо и налево грозные взгляды, князь
скрылся на время в алтаре, а Келлер отправился за невестой, где у крыльца
дома Дарьи Алексеевны нашел толпу не только вдвое или втрое погуще, чем у
князя, но даже, может быть, и втрое поразвязнее. Подымаясь на крыльцо, он
услышал такие восклицания, что не мог выдержать и уже совсем было обратился
к публике с намерением произнести надлежащую речь, но, к счастию, был
остановлен Бурдовским и самою Дарьей Алексеевной, выбежавшею с крыльца; они
подхватили и увели его силой в комнаты. Келлер был раздражен и торопился.
Настасья Филипповна поднялась, взглянула еще раз в зеркало, заметила с
"кривою" улыбкой, как передавал потом Келлер, что она "бледна как мертвец",
набожно поклонилась образу и вышла на крыльцо. Гул голосов приветствовал ее
появление. Правда, в первое мгновение послышался смех, аплодисменты, чуть не
свистки; но через мгновение же раздались и другие голоса:
- Экая красавица! - кричали в толпе.
- Не она первая, не она и последняя!
- Венцом все прикрывается, дураки!
- Нет, вы найдите-ка такую раскрасавицу, ура! - кричали ближайшие.
- Княгиня! За такую княгиню я бы душу продал! - закричал какой-то
канцелярист. - "Ценою жизни ночь мою!.."
Настасья Филипповна вышла действительно бледная, как платок; но большие
черные глаза ее сверкали на толпу как раскаленные угли; этого-то взгляда
толпа и не вынесла; негодование обратилось в восторженные крики. Уже
отворились дверцы кареты, уже Келлер подал невесте руку, как вдруг она
вскрикнула и бросилась с крыльца прямо в народ. Все провожавшие ее оцепенели
от изумления, толпа раздвинулась пред нею, и в пяти, в шести шагах от
крыльца показался вдруг Рогожин. Его-то взгляд и поймала в толпе Настасья
Филипповна. Она добежала до него как безумная, и схватила его за обе руки:
- Спаси меня! Увези меня! Куда хочешь, сейчас!
Рогожин подхватил ее почти на руки и чуть не поднес к карете. Затем, в
один миг, вынул из портмоне сторублевую и протянул ее к кучеру.
- На железную дорогу, а поспеешь к машине, так еще сторублевую!
И сам прыгнул в карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы.
Кучер не сомневался ни одной минуты и ударил по лошадям. Келлер сваливал
потом на нечаянность: "еще одна секунда, и я бы нашелся, я бы не допустил!"
объяснял он, рассказывая приключение. Он было схватил с Бурдовским другой
экипаж, тут же случившийся, и бросился было в погоню, но раздумал, уже
дорогой, что "во всяком случае поздно! Силой не воротишь".
- Да и князь не захочет! - решил потрясенный Бурдовский.
А Рогожин и Настасья Филипповна доскакали до станции во-время. Выйдя из
кареты Рогожин, почти садясь на машину, успел еще остановить одну
проходившую девушку в старенькой, но приличной темной мантильке и в
фуляровом платочке, накинутом на голову.
- Угодно пятьдесят рублев за вашу мантилью! - протянул он вдруг деньги
девушке. Покамест та успела изумиться, пока еще собиралась понять, он уже
всунул ей в руку пятидесятирублевую, снял мантилью с платком и накинул все
на плечи и на голову Настасье Филипповне. Слишком великолепный наряд ее
бросался в глаза, остановил бы внимание в вагоне, и потом только поняла
девушка для чего у нее купили, с таким для нее барышом, ее старую, ничего не
стоившую рухлядь.
Гул о приключении достиг в церковь с необыкновенною быстротой. Когда
Келлер проходил к князю, множество людей, совершенно ему незнакомых,
бросались его расспрашивать. Шел громкий говор, покачиванья головами, даже
смех; никто не выходил из церкви, все ждали, как примет известие жених. Он
побледнел, но принял известие тихо, едва слышно проговорив: "я боялся; но я
все-таки не думал, что будет это...", и потом, помолчав немного, прибавил:
"впрочем... в ее состоянии... это совершенно в порядке вещей". Такой отзыв
уже сам Келлер называл потом "беспримерною философией". Князь вышел из
церкви, повидимому, спокойный и бодрый; так, по крайней мере, многие
заметили и потом рассказывали. Казалось, ему очень хотелось добраться до
дому и остаться поскорей одному; но этого ему не дали. Вслед за ним вошли в
комнату некоторые из приглашенных, между прочими Птицын, Гаврила
Ардалионович и с ними доктор, который тоже не располагал уходить. Кроме
того, весь дом был буквально осажден праздною публикой. Еще с террасы
услыхал князь, как Келлер и Лебедев вступили в жестокий спор с некоторыми,
совершенно неизвестными, хотя на вид и чиновными людьми, во что бы то ни
стало желавшими войти на террасу. Князь подошел к спорившим, осведомился в
чем дело, и, вежливо отстранив Лебедева и Келлера, деликатно обратился к
одному уже седому и плотному господину, стоявшему на ступеньках крыльца во
главе нескольких других желающих, и пригласил его сделать честь удостоить
его своим посещением. Господин законфузился, но однако ж пошел; за ним
другой, третий. Из всей толпы выискалось человек семь-восемь посетителей,
которые и вошли, стараясь сделать это как можно развязнее но более охотников
не оказалось, и вскоре, в толпе же, стали осуждать выскочек. Вошедших
усадили, начался разговор, стали подавать чай, - все это чрезвычайно
прилично, скромно, к некоторому удивлению вошедших. Было, конечно, несколько
попыток подвеселить разговор и навести на "надлежащую" тему; произнесено
было несколько нескромных вопросов, сделано несколько "лихих" замечаний.
Князь отвечал всем так просто и радушно, и в то же время с таким
достоинством, с такою доверчивостью к порядочности своих гостей, что
нескромные вопросы затихли сами собой. Мало-по-малу разговор начал
становиться почти серьезным. Один господин, привязавшись к слову, вдруг
поклялся, в чрезвычайном негодовании, что не продаст имения, что бы там ни
случилось; что напротив будет ждать и выждет, и что "предприятия лучше
денег"; "вот-с, милостивый государь, в чем состоит моя экономическая
система-с, можете узнать-с". Так как он обращался к князю, то князь с жаром
похвалил его, несмотря на то, что Лебедев шептал ему на ухо, что у этого
господина ни кола, ни двора и никогда никакого имения не бывало. Прошел
почти час, чай отпили, и после чаю гостям стало наконец совестно еще дольше
сидеть. Доктор и седой господин с жаром простились с князем; да и все
прощались с жаром и с шумом. Произносились пожелания и мнения, в роде того,
что "горевать нечего и что, может быть, оно все этак и к лучшему", и прочее.
Были, правда, попытки спросить шампанского, но старшие из гостей остановили
младших. Когда все разошлись, Келлер нагнулся к Лебедеву и сообщил ему: "мы
бы с тобой затеяли крик, подрались, осрамились, притянули бы полицию; а он
вон друзей себе приобрел новых, да еще каких; я их знаю!" Лебедев, который
был довольно "готов", вздохнул и произнес: "Утаил от премудрых и разумных и
открыл младенцам, я это говорил еще и прежде про него, но теперь прибавляю,
что и самого младенца бог сохранил, спас от бездны, он и все святые его!"
Наконец, около половины одиннадцатого, князя оставили одного, у него
болела голова; всех позже ушел Коля, помогший ему переменить подвенечное
одеяние на домашнее платье. Они расстались горячо. Коля не распространялся о
событии, но обещался придти завтра пораньше. Он же засвидетельствовал потом,
что князь ни о чем не предупредил его в последнее прощанье, стало быть, и от
него даже скрывал свои намерения. Скоро во всем доме почти никого не
осталось: Бурдовский ушел к Ипполиту, Келлер и Лебедев куда-то отправились.
Одна только Вера Лебедева оставалась еще некоторое время в комнатах, приводя
их наскоро из праздничного в обыкновенный вид. Уходя, она заглянула к князю.
Он сидел за столом, опершись на него обоими локтями и закрыв руками голову.
Она тихо подошла к нему и тронула его за плечо; князь в недоумении посмотрел
на нее и почти с минуту как бы припоминал; но припомнив и все сообразив, он
вдруг пришел в чрезвычайное волнение. Все, впрочем, разрешилось чрезвычайною
и горячею просьбой к Вере, чтобы завтра утром, с первой машиной, в семь
часов, постучались к нему в комнату. Вера обещалась; князь начал с жаром
просить ее никому об этом не сообщать; она пообещалась и в этом, и, наконец,
когда уже совсем отворила дверь, чтобы выйти, князь остановил ее еще в
третий раз, взял за руки, поцеловал их, потом поцеловал ее самое в лоб и с
каким-то "необыкновенным видом выговорил ей: "до завтра!" Так по крайней
мере передавала потом Вера. Она ушла в большом за него страхе. Поутру она
несколько ободрилась, когда в восьмом часу по уговору постучалась в его
дверь и возвестила ему, что машина в Петербург уйдет через четверть часа; ей
показалось, что он отворил ей совершенно бодрый, и даже с улыбкой. Он почти
не раздевался ночью, но однако же спал. По его мнению, он мог возвратиться
сегодня же. Выходило, стало быть, что одной ей он нашел возможным и нужным
сообщить в эту минуту, что отправляется в город.
XI.
Час спустя он уже был в Петербурге, а в десятом часу звонил к Рогожину.
Он вошел с парадного входа, и ему долго не отворяли. Наконец, отворилась
дверь из квартиры старушки Рогожиной, и показалась старенькая, благообразная
служанка.
- Парфена Семеновича дома нет, - возвестила она из двери, - вам кого?
- Парфена Семеновича.
- Их дома нет-с.
Служанка осматривала князя с диким любопытством.
- По крайней мере, скажите, ночевал ли он дома? И... один ли воротился
вчера?
Служанка продолжала смотреть, но не отвечала.
- Не было ли с ним, вчера, здесь... ввечеру... Настасьи Филипповны?
- А позвольте спросить, вы кто таков сами изволите быть?
- Князь Лев Николаевич Мышкин, мы очень хороша знакомы.
- Их нету дома-с.
Служанка потупила глаза.
- А Настасьи Филипповны?
- Ничего я этого не знаю-с.
- Постойте, постойте! Когда же воротится?
- И этого не знаем-с.
Двери затворились.
Князь решил зайти через час. Заглянув во двор, он повстречал дворника.
- Парфен Семенович дома?
- Дома-с.
- Как же мне сейчас сказали, что нет дома?
- У него сказали?
- Нет, служанка, от матушки ихней, а к Парфену Семеновичу я звонил,
никто не отпер.
- Может, и вышел, - решил дворник, - ведь не сказывается. А иной раз и
ключ с собой унесет, по три дня комнаты запертые стоят.
- Вчера ты наверно знаешь, что дома был?
- Был. Иной раз с парадного хода зайдет, и не увидишь.
- А Настасьи Филипповны с ним вчера не было ли?
- Этого не знаем-с. Жаловать-то не часто изволит; кажись бы знамо было,
кабы пожаловала.
Князь вышел и некоторое время ходил в раздумьи по тротуару. Окна
комнат, занимаемых Рогожиным, были все заперты; окна половины, занятой его
матерью, почти все были отперты; день был ясный, жаркий; князь перешел через
улицу на противоположный тротуар и остановился взглянуть еще раз на окна: не
только они были заперты, но почти везде были опущены белые сторы.
Он стоял с минуту и - странно - вдруг ему показалось, что край одной
сторы приподнялся, и мелькнуло лицо Рогожина, мелькнуло и исчезло в то же
мгновение. Он подождал еще и уже решил было идти и звонить опять, но
раздумал и отложил на час: "А кто знает, может, оно только померещилось..."
Главное, он спешил теперь в Измайловский полк, на бывшую недавно
квартиру Настасьи Филипповны. Ему известно было, что она, переехав, по его
просьбе, три недели назад из Павловска, поселилась в Измайловском полку у
одной бывшей своей доброй знакомой, вдовы учительши, семейной и почтенной
дамы, которая отдавала от себя хорошую меблированную квартиру, чем почти и
жила. Вероятнее всего, что Настасья Филипповна, переселяясь опять в
Павловск, оставила квартиру за собой; по крайней мере, весьма вероятно, что
она ночевала в этой квартире, куда, конечно, доставил ее вчера Рогожин.
Князь взял извозчика. Дорогой ему пришло в голову, что отсюда и следовало бы
начать, потому что невероятно, чтоб она приехала прямо ночью к Рогожину. Тут
припомнились ему и слова дворника, что Настасья Филипповна не часто изволила
жаловать. Если и без того не часто, то с какой стати теперь останавливаться
у Рогожина? Ободряя себя этими утешениями, князь приехал наконец в
Измайловский полк ни жив, ни мертв.
К совершенному поражению его, у учительши не только не слыхали ни
вчера, ни сегодня о Настасье Филипповне, но на него самого выбежали смотреть
как на чудо. Все многочисленное семейство учительши, - все девочки и
погодки, начиная с пятнадцати до семи лет, - высыпало вслед за матерью и
окружило его, разинув на него рты. За ними вышла тощая, желтая тетка их, в
черном платке, и наконец показалась бабушка семейства, старенькая старушка в
очках. Учительша очень просила войти и сесть, что князь и исполнил. Он
тотчас догадался, что им совершенно известно, кто он такой, и что они
отлично знают, что вчера должна была быть его свадьба, и умирают от желания
расспросить и о свадьбе, и о том чуде, что вот он спрашивает у них о той,
которая должна бы быть теперь не иначе как с ним вместе, в Павловске, но
деликатятся. В кратких чертах он удовлетворил их любопытство насчет свадьбы.
Начались удивления, ахи и вскрикивания, так что он принужден был рассказать
почти и все остальное, в главных чертах, разумеется. Наконец совет премудрых
и волновавшихся дам решил, что надо непременно и прежде всего достучаться к
Рогожину и узнать от него обо всем положительно. Если же его нет дома (о чем
узнать наверно), или он не захочет сказать, то съездить в Семеновский полк,
к одной даме, немке, знакомой Настасьи Филипповны, которая живет с матерью:
может быть, Настасья Филипповна, в своем волнении и желая скрыться,
заночевала у них. Князь встал совершенно убитый; они рассказывали потом, что
он "ужасно как побледнел"; действительно, у него почти подсекались ноги.
Наконец сквозь ужасную трескотню голосов, он различил, что они уговариваются
действовать вместе с ним и спрашивают его городской адрес. Адреса у него не
оказалось; посоветовали где-нибудь остановиться в гостинице. Князь подумал и
дал адрес своей прежней гостиницы, той самой, где с ним недель пять назад
был припадок. Затем отправился опять к Рогожину.
На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и
дверь в квартиру старушки. Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на
дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но
все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович "вышел с самого раннего
утра, уехал в Павловск и домой сегодня не будет".
- Я подожду; может, он к вечеру будет?
- А может и неделю не будет, кто его знает.
- Стало быть, все-таки ночевал же сегодня?
- Ночевал-то он ночевал...
Все это было подозрительно и нечисто. Дворник, очень могло быть, успел
в этот промежуток получить новые инструкции: давеча даже был болтлив, а
теперь просто отворачивается. Но князь решил еще раз зайти часа через два и
даже постеречь у дома, если надо будет, а теперь оставалась еще надежда у
немки, и он поскакал в Семеновский полк.
Но у немки его даже и не поняли. По некоторым промелькнувшим словечкам
он даже мог догадаться, что красавица-немка, недели две тому назад,
рассорилась с Настасьей Филипповной, так что во все эти дни о ней ничего не
слыхала, и всеми силами давала теперь знать, что и не интересуется слышать:
"хотя бы она за всех князей в мире вышла". Князь поспешил выйти. Ему пришла
между прочим мысль, что она, может быть, уехала, как тогда, в Москву, а
Рогожин, разумеется, за ней, а может, и с ней. "По крайней мере хоть
какие-нибудь следы отыскать!" Он вспомнил однако, что ему нужно остановиться
в трактире, и поспешил на Литейную; там тотчас же отвели ему нумер.
Коридорный осведомился, не желает ли он закусить; он в рассеяньи ответил,
что желает, и, спохватившись, ужасно бесился на себя, что закуска задержала
его лишних полчаса, и только потом догадался, что его ничто не связывало
оставить поданную закуску и не закусывать. Странное ощущение овладело им в
этом тусклом и душном коридоре, ощущение, мучительно стремившееся
осуществиться в какую-то мысль; но он все не мог догадаться, в чем состояла
эта новая напрашивающаяся мысль. Он вышел наконец сам не свой из трактира;
голова его кружилась; но - куда однако же ехать? Он бросился опять к
Рогожину.
Рогожин не возвращался; на звон не отпирали; он позвонил к старушке
Рогожиной; отперли и тоже объявили, что Парфена Семеновича нет и, может, дня
три не будет. Смущало князя то, что его, по-прежнему, с таким диким
любопытством осматривали. Дворника, на этот раз, он совсем не нашел. Он
вышел, как давеча, на противоположный тротуар, смотрел на окна и ходил на
мучительном зное с полчаса, может, и больше; на этот раз ничего не
шевельнулось; окна не отворились, белые сторы были неподвижны. Ему
окончательно пришло в голову, что наверно и давеча ему только так
померещилось; что даже и окна, по всему видно, были так тусклы и так давно
не мыты, что трудно было бы различить, если бы даже и в самом деле посмотрел
кто-нибудь сквозь стекла. Обрадовавшись этой мысли, он поехал опять в
Измайловский полк к учительше.
Там его уже ждали. Учительша уже перебывала в трех, в четырех местах, и
даже заезжала к Рогожину; ни слуху, ни духу. Князь выслушал молча, вошел в
комнату, сел на диван и стал смотреть на всех, как бы не понимая, о чем ему
говорят. Странно: то был он чрезвычайно заметлив, то вдруг становился
рассеян до невозможности. Все семейство заявляло потом, что это был "на
удивление" странный человек в этот день, так что "может, тогда уже все и
обозначилось". Он наконец поднялся и попросил, чтоб ему показали комнаты
Настасьи Филипповны.
Это были две большие, светлые, высокие комнаты, весьма порядочно
меблированные и не дешево стоившие. Все эти дамы рассказывали потом, что
князь осматривал в комнатах каждую вещь, увидал на столике развернутую книгу
из библиотеки для чтения, французский роман M-me Bovary, заметил, загнул
страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с
собой, и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее
себе в карман. Сел у отворенного окна и, увидав ломберный столик, исписанный
мелом, спросил: кто играл? Они рассказали ему, что играла Настасья
Филипповна каждый вечер с Рогожиным в дураки, в преферанс, в мельники, в
вист, в свои козыри, - во все игры, и что карты завелись только в самое
последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья
Филипповна все жаловалась, что скучно, и что Рогожин сидит целые вечера,
молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой
вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна
рассмеялась, и стали играть. Князь спросил: где карты, в которые играли? Но
карт не оказалось; карты привозил всегда сам Рогожин в кармане, каждый день
по новой колоде, и потом увозил с собой.
Эти дамы посоветовали съездить еще раз к Рогожину и еще раз покрепче
постучаться, но не сейчас, а уже вечером: "может что и окажется". Сама же
учительша вызвалась между тем съездить до вечера в Павловск к Дарье
Алексеевне: не знают ли там чего? Князя просили пожаловать часов в десять
вечера, во всяком случае, чтобы сговориться на завтрашний день. Несмотря на
все утешения и обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя. В
невыразимой тоске дошел он пешком до своего трактира. Летний, пыльный,
душный Петербург давил его как в тисках; он толкался между суровым или
пьяным народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел гораздо
больше, чем следовало; был уже совсем почти вечер, когда он вошел в свой
нумер. Он решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как
советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался.
Бог знает сколько времени, и бог знает, о чем он думал. Многого он
боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно. Пришла ему в
голову Вера Лебедева; потом подумалось, что, может, Лебедев и знает
что-нибудь в этом деле, а если не знает, то может узнать и скорее, и легче
его. Потом вспомнился ему Ипполит и то, что Рогожин к Ипполиту ездил. Потом
вспомнился сам Рогожин: недавно на отпевании, потом в парке, потом - вдруг
здесь в коридоре, когда он спрятался тогда в углу и ждал его с ножем. Глаза
его теперь ему вспоминались, глаза, смотревшие тогда в темноте. Он
вздрогнул: давешняя напрашивавшаяся мысль вдруг вошла ему теперь в голову.
Она состояла отчасти в том, что если Рогожин в Петербурге, то хотя бы
он и скрывался на время, а все-таки непременно кончит тем, что придет к
нему, к князю, с добрым или с дурным намерением, пожалуй, хоть как тогда. По
крайней мере, если бы Рогожину почему-нибудь понадобилось придти, то ему
некуда больше идти как сюда, опять в этот же коридор. Адреса он не знает;
стало быть, очень может подумать, что князь в прежнем трактире остановился;
по крайней мере, попробует здесь поискать... если уж очень понадобится. А
почем знать, может быть, ему и очень понадобится?
Так он думал, и мысль эта казалась ему почему-то совершенно возможною.
Он ни за что бы не дал себе отчета, если бы стал углубляться в свою мысль:
"почему, например, он так вдруг понадобится Рогожину, и почему даже быть
того не может, чтоб они наконец не сошлись?" Но мысль была тяжелая: "если
ему хорошо, то он не придет - продолжал думать князь; - он скорее придет,
если ему нехорошо; а ему ведь наверно нехорошо..."
Конечно, при таком убеждении, следовало бы ждать Рогожина дома, в
нумере; но он как будто не мог вынести своей новой мысли, вскочил, схватил
шляпу и побежал. В коридоре было уже почти совсем темно: "что если он вдруг
теперь выйдет из того угла и остановит меня у лестницы?" мелькнуло ему,
когда он подходил к знакомому месту. Но никто не вышел. Он спустился под
ворота, вышел на тротуар, подивился густой толпе народа, высыпавшего с
закатом солнца на улицу (как и всегда в Петербурге в каникулярное время), и
пошел по направлению к Гороховой. В пятидесяти шагах от трактира, на первом
перекрестке, в толпе, кто-то вдруг тронул его за локоть и вполголоса
проговорил над самым ухом:
- Лев Николаевич, ступай, брат, за мной, надоть.
Это был Рогожин.
Странно: князь начал ему вдруг, с радости, рассказывать, лепеча и почти
не договаривая слов, как он ждал его сейчас в коридоре, в трактире.
- Я там был, - неожиданно ответил Рогожин; - пойдем.
Князь удивился ответу, но он удивился спустя уже по крайней мере две
минуты, когда сообразил. Сообразив ответ, он испугался и стал приглядываться
к Рогожину. Тот уже шел почти на полшага впереди, смотря прямо пред собой и
не взглядывая ни на кого из встречных, с машинальною осторожностию давая
всем дорогу.
- Зачем же ты меня в нумере не спросил... коли был в трактире? -
спросил вдруг князь.
Рогожин остановился, посмотрел на него, подумал, и, как бы совсем не
поняв вопроса, сказал:
- Вот что, Лев Николаевич, ты иди здесь прямо, вплоть до дому, знаешь?
А я пойду по той стороне. Да поглядывай, чтобы нам вместе...
Сказав это, он перешел через улицу, ступил на противоположный тротуар,
поглядел идет ли князь, и, видя, что он стоит и смотрит на него во все
глаза, махнул ему рукой к стороне Гороховой, и
...Закладка в соц.сетях
