Жанр: Классика
Идиот
..., о,
этот...
- Что осекся? - крикнул молодой человек: - да ты продолжай, не
конфузься.
- Ваше сиятельство! - с каким-то порывом воскликнул вдруг Лебедев: -
про убийство семейства Жемариных в газетах изволили проследить?
- Прочел, - сказал князь с некоторым удивлением.
- Ну, так вот это подлинный убийца семейства Жемариных, он самый и
есть!
- Что вы это? - сказал князь.
- То-есть, аллегорически говоря, будущий второй убийца будущего второго
семейства Жемариных, если таковое окажется. К тому и готовится...
Все засмеялись. Князю пришло на ум, что Лебедев и действительно, может
быть, жмется и кривляется потому только, что, предчувствуя его вопросы, не
знает как на них ответить и выгадывает время.
- Бунтует! Заговоры составляет! - кричал Лебедев, как бы уже не в силах
сдержать себя: - ну могу ли я, ну в праве ли я такого злоязычника, такую,
можно сказать, блудницу и изверга за родного племянника моего, за
единственного сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?
- Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал
адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился и
все высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней
тому назад говорил. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его
умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней,
все ее достояние себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера
какого-то, жида, за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать...
- Пятьдесят рублей, если выиграю, и только пять, если проиграю, -
объяснил вдруг Лебедев совсем другим голосом, чем говорил доселе, а так, как
будто он никогда не кричал.
- Ну и сбрендил, конечно, не старые ведь порядки-то, только там
насмеялись над ним. Но он собой ужасно доволен остался; вспомните, говорит,
нелицеприятные господа судьи, что печальный старец, без ног, живущий честным
трудом, лишается последнего куска хлеба; вспомните мудрые слова
законодателя: "Да царствует милость в судах". И верите ли: каждое утро он
нам здесь эту же речь пересказывает, точь-в-точь, как там ее говорил; пятый
раз сегодня; вот пред самым вашим приходом читал, до того понравилось. Сам
на себя облизывается. И еще кого-то защищать собирается. Вы, кажется, князь
Мышкин? Коля мне про вас говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не
встречал...
- И нет! И нет! И умнее на свете нет! - тотчас же подхватил Лебедев.
- Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а другой у вас заискивает;
а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла
же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот князь нас рассудит? -
обратился он к дяде. - Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
- Хочу! - решительно крикнул Лебедев и невольно оглянулся на публику,
которая начала опять надвигаться.
- Да что у вас тут такое? - проговорил князь, поморщившись.
У него действительно болела голова, к тому же он убеждался все больше и
больше, что Лебедев его надувает и рад, что отодвигается дело.
- Изложение дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и все лжет. Я
курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть
характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять
рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два, три
уже помог. У меня было двадцать рублей, и я их проиграл. Ну, верите ли,
князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
- Мерзавцу, мерзавцу, которому не следовало и платить, - крикнул
Лебедев.
- Да, мерзавцу, но которому следовало заплатить, - продолжал молодой
человек. - А что он мерзавец, так это и я засвидетельствую, и не по тому
одному, что он тебя прибил. Это, князь, один забракованный офицер, отставной
поручик из прежней Рогожинской компании и бокс преподает. Все они теперь
скитаются, как их разогнал Рогожин. Но что хуже всего, так это то, что я
знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним
играть, и что доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя
думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет. Это уж
низость, вот это так уж низость! Это уж подлость сознательная!
- Вот это так уж подлость сознательная! - повторил Лебедев.
- Ну, не торжествуй, подожди еще, - обидчиво крикнул племянник: - он и
рад. Я явился к нему, князь, сюда и признался во всем; я поступил
благородно, я себя не пощадил; я обругал себя пред ним, как только мог,
здесь все свидетели. Чтобы занять это место на железной дороге, мне
непременно нужно хоть как-нибудь экипироваться, потому что я весь в
лохмотьях. Вот, посмотрите на сапоги! Иначе на место явиться невозможно, а
не явись я к назначенному сроку, место займет другой, тогда я опять на
экваторе и когда-то еще другое место сыщу. Теперь я прошу у него всего
только пятнадцать рублей и обещаюсь, что никогда уже больше не буду просить
и сверх того в течение первых трех месяцев выплачу ему весь долг до
последней копейки. Я слово сдержу. Я умею на хлебе с квасом целые месяцы
просидеть, потому что у меня есть характер. За три месяца я получу семьдесят
пять рублей. С прежними я должен ему буду всего тридцать пять рублей, стало
быть, мне будет чем заплатить. Ну, пусть проценты назначит какие угодно,
чорт возьми! Не знает он что ли меня? спросите его, князь: прежде, когда он
мне помогал, платил я или нет? Отчего же теперь не хочет? Разозлился на то,
что я этому поручику заплатил; иной нет причины! Вот каков этот человек, ни
себе, ни другим!
- И не уходит! - вскричал Лебедев: - лег здесь и не уходит.
- Я так и сказал тебе. Не выйду, пока не дашь. Вы что-то улыбаетесь,
князь? Кажется, неправым меня находите?
- Я не улыбаюсь, но по-моему вы действительно несколько неправы, -
неохотно отозвался князь.
- Да уж говорите прямо, что совсем неправ, не виляйте; что за
"несколько"!
- Если хотите, то и совсем неправы.
- Если хочу! Смешно! Да неужели вы думаете, что я и сам не знаю, что
так щекотливо поступать, что деньги его, воля его, а с моей стороны выходит
насилие. Но вы, князь... жизни не знаете. Их не учи, так толку не будет. Их
надо учить. Ведь совесть у меня чиста; по совести, я убытку ему не принесу,
я с процентами возвращу. Нравственное он тоже удовлетворение получил: он
видел мое унижение. Чего же ему более? На что же он будет годиться,
пользы-то не принося? Помилуйте, что он сам-то делает? Спросите-ка что он с
другими творит, и как людей надувает? Чем он дом этот нажил? Да я голову на
отсечение дам, если он вас уже не надул и уже не обдумал, как бы вас еще
дальше надуть! Вы улыбаетесь, не верите?
- Мне кажется, это все не совсем подходит к вашему делу! - заметил
князь.
- Я вот уже третий день здесь лежу и чего нагляделся! - кричал молодой
человек, не слушая: - представьте себе, что он вот этого ангела, вот эту
девушку, теперь сироту, мою двоюродную сестру, свою дочь, подозревает, у ней
каждую ночь милых друзей ищет! Ко мне сюда потихоньку приходит, под диваном
у меня тоже разыскивает. С ума спятил от мнительности; во всяком углу воров
видит. Всю ночь поминутно вскакивает, то окна смотрит, хорошо ли заперты, то
двери пробует, в печку заглядывает, да этак в ночь-то раз по семи. За
мошенников в суде стоит, а сам ночью раза по три молиться встает, вот здесь
в зале, на коленях, лбом и стучит по получасу, и за кого-кого ни молится,
чего-чего ни причитает, спьяна-то? За упокой души графини Дюбарри молился, я
слышал своими ушами; Коля тоже слышал: совсем с ума спятил!
- Видите, слышите, как он меня страмит, князь! - покраснев и
действительно выходя из себя, вскричал Лебедев. - А того не знает, что,
может быть, я, пьяница и потаскун, грабитель и лиходей, за одно только и
стою, что вот этого зубоскала, еще младенца, в свивальники обертывал, да в
корыте мыл, да у нищей, овдовевшей сестры Анисьи, я, такой же нищий, по
ночам просиживал, напролет не спал, за обоими ими больными ходил, у дворника
внизу дрова воровал, ему песни пел, в пальцы прищелкивал, с голодным-то
брюхом, вот и выняньчил, вон он смеется теперь надо мной! Да и какое тебе
дело, если б я и впрямь за упокой графини Дюбарри когда-нибудь, однажды, лоб
перекрестил? Я, князь, четвертого дня, первый раз в жизни, ее жизнеописание
в лексиконе прочел, Да знаешь ли ты, что такое была она, Дюбарри? Говори,
знаешь иль нет?
- Ну вот, ты один только и знаешь? - насмешливо, но нехотя пробормотал
молодой человек.
- Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы
заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме
своем "ma cousine" написала. Кардинал, нунций папский, ей, на леве-дю-руа
(знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее
ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, - этакое-то высокое и
святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что не знаешь! Ну, как она
померла? Отвечай, коли знаешь!
- Убирайся! Пристал.
- Умерла она так, что после этакой-то чести, этакую бывшую властелинку
потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских,
а она и не понимает, что с ней происходит, от страху. Видит, что он ее за
шею под нож нагибает и пинками подталкивает, - те-то смеются, - и стала
кричать: "Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!" Что и
означает: "Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!" И вот
за эту-то минуточку ей, может, господь и простит, ибо дальше этакого мизера
с человеческою душой вообразить невозможно. Ты знаешь ли, что значит слово
мизер? Ну, так вот он самый мизер и есть. От этого графининого крика, об
одной минуточке, я как прочитал, у меня точно сердце захватило щипцами. И
что тебе в том, червяк, что я, ложась на ночь спать на молитве вздумал ее,
грешницу великую, помянуть. Да потому, может, и помянул, что за нее, с тех
пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба не перекрестил, да и не
подумал о том. Ан ей и приятно станет на том свете почувствовать, что
нашелся такой же грешник, как и она, который и за нее хоть один раз на земле
помолился. Ты чего смеешься-то? Не веришь, атеист. А ты почем знаешь? Да и
то соврал, если уж подслушал меня: я не просто за одну графиню Дюбарри
молился; я причитал так: "упокой, господи, душу великой грешницы графини
Дюбарри и всех ей подобных", а уж это совсем другое; ибо много таковых
грешниц великих, и образцов перемены фортуны, и вытерпевших, которые там
теперь мятутся и стонут, и ждут; да я и за тебя, и за таких же, как ты, тебе
подобных, нахалов и обидчиков, тогда же молился если уж взялся подслушивать,
как я молюсь...
- Ну, довольно, полно, молись за кого хочешь, чорт с тобой,
раскричался! - досадливо перебил племянник. - Ведь он у нас преначитанный,
вы, князь, не знали? - прибавил он с какою-то неловкою усмешкой: - все
теперь разные вот этакие книжки да мемуары читает.
- Ваш дядя все-таки... не бессердечный же человек, - нехотя заметил
князь. Ему этот молодой человек становился весьма противен.
- Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к
сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да
плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий
несколько лет пьяный человек, оттого у него все и скрипит. Детей-то он
любит, положим, тетку покойницу уважал... Меня даже любит и ведь в
завещании, ей богу, мне часть оставил...
- Н-ничего не оставлю! - с ожесточением вскричал Лебедев.
- Послушайте, Лебедев, - твердо сказал князь, отворачиваясь от молодого
человека, - я ведь знаю по опыту, что вы человек деловой, когда захотите...
У меня теперь времени очень мало, и если вы... Извините, как вас по
имени-отчеству, я забыл?
- Ти-ти-Тимофей.
- И?
- Лукьянович.
Все бывшие в комнате опять рассмеялись.
- Соврал! - крикнул племянник, - и тут соврал! Его,. князь, зовут вовсе
не Тимофей Лукьянович, а Лукьян Тимофеевич! Ну зачем, скажи, ты соврал? Ну
не все ли равно тебе, что Лукьян, что Тимофей, и что князю до этого? Ведь из
повадки одной только и врет, уверяю вас!
- Неужели правда? - в нетерпении спросил князь.
- Лукьян Тимофеевич, действительно, - согласился и законфузился
Лебедев, покорно опуская глаза и опять кладя руку на сердце.
- Да зачем же вы это, ах, боже мой!
- Из самоумаления, - прошептал Лебедев, все более и покорнее поникая
своею головой.
- Эх, какое тут самоумаление! Если б я только знал, где теперь Колю
найти! - сказал князь и повернулся было уходить.
- Я вам скажу, где Коля, - вызвался опять молодой человек.
- Ни-ни-ни! - вскинулся и засуетился впопыхах Лебедев.
- Коля здесь ночевал, но на-утро пошел своего генерала разыскивать,
которого вы из "отделения", князь, бог знает для чего, выкупили. Генерал еще
вчера обещал сюда же ночевать пожаловать, да не пожаловал. Вероятнее всего в
гостинице "Весы", тут очень недалеко, заночевал. Коля, стало быть, там, или
в Павловске, у Епанчиных. У него деньги были, он еще вчера хотел ехать.
Итак, стало быть, в "Весах" или в Павловске.
- В Павловске, в Павловске!.. А мы сюда, сюда, в садик и... кофейку...
И Лебедев потащил князя за руку. Они вышли из комнаты, прошли дворик и
вошли в калитку. Тут действительно был очень маленький и очень миленький
садик, в котором, благодаря хорошей погоде, уже распустились все деревья.
Лебедев посадил князя на зеленую деревянную скамейку, за зеленый вделанный в
землю стол, и сам поместился напротив него. Чрез минуту, действительно,
явился и кофей. Князь не отказался. Лебедев подобострастно и жадно продолжал
засматривать ему в глаза.
- Я и не знал, что у вас такое хозяйство, - сказал князь, с видом
человека, думающего совсем о другом.
- Си-сироты, - начал было, покоробившись, Лебедев, но приостановился:
князь рассеянно смотрел пред собой и уж конечно забыл свой вопрос. Прошло
еще с минуту; Лебедев высматривал и ожидал.
- Ну, что же? - сказал князь, как бы очнувшись, - ах, да! Ведь вы
знаете сами, Лебедев, в чем наше дело: я приехал по вашему же письму.
Говорите.
Лебедев смутился, хотел что-то сказать, но только заикнулся: ничего не
выговорилось. Князь подождал и грустно улыбнулся.
- Кажется, я очень хорошо вас понимаю, Лукьян Тимофеевич: вы меня,
наверно, не ждали. Вы думали, что я из моей глуши не подымусь по вашему
первому уведомлению, и написали для очистки совести. А я вот и приехал. Ну,
полноте, не обманывайте. Полноте служить двум господам. Рогожин здесь уже
три недели, я все знаю. Успели вы ее продать ему, как в тогдашний раз, или
нет? Скажите правду.
- Изверг сам узнал, сам.
- Не браните его; он, конечно, с вами поступил дурно...
- Избил, избил! - подхватил с ужаснейшим жаром Лебедев, - и собакой в
Москве травил, по всей улице, борзою сукой. Ужастенная сука.
- Вы меня за маленького принимаете, Лебедев. Скажите, серьезно, она
оставила его теперь-то, в Москве-то?
- Серьезно, серьезно, опять из-под самого венца. Тот уже минуты считал,
а она сюда в Петербург и прямо ко мне: "Спаси, сохрани, Лукьян, и князю не
говори..." Она, князь, вас еще более, его боится, и здесь - премудрость!
И Лебедев лукаво приложил палец к лбу.
- А теперь вы их опять свели?
- Сиятельнейший князь, как мог... как мог я не допустить?
- Ну, довольно, я сам все узнаю. Скажите только, где теперь она? У
него?
- О, нет! Ни-ни! Еще сама по себе. Я, говорит, свободна, и знаете,
князь, сильно стоит на том, я, говорит, еще совершенно свободна! Все еще на
Петербургской, в доме моей свояченицы проживает, как и писал я вам.
- И теперь там?
- Там, если не в Павловске, по хорошей погоде, у Дарьи Алексеевны на
даче. Я, говорит, совершенно свободна; еще вчера Николаю Ардалионовичу про
свою свободу много хвалилась. Признак дурной-с!
И Лебедев осклабился.
- Коля часто у ней?
- Легкомыслен и непостижим, и не секретен.
- Там давно были?
- Каждый день, каждый день.
- Вчера, стало быть?
- Н-нет; четвертого дня-с.
- Как жаль, что вы немного выпили, Лебедев! А то бы я вас спросил.
- Ни-ни-ни, ни в одном глазу! Лебедев так и наставился.
- Скажите мне, как вы ее оставили?
- И-искательна...
- Искательна?
- Как бы все ищет чего-то, как бы потеряла что-то. О предстоящем же
браке даже мысль омерзела и за обидное принимает. О нем же самом как об
апельсинной корке помышляет, не более, то-есть и более, со страхом и ужасом,
даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости... и он
это слишком чувствует! А не миновать-с!.. Беспокойна, насмешлива, двуязычна,
вскидчива...
- Двуязычна и вскидчива?
- Вскидчива; ибо вмале не вцепилась мне прошлый раз в волосы за один
разговор. Апокалипсисом стал отчитывать.
- Как так? - переспросил князь, думая, что ослышался.
- Чтением Апокалипсиса. Дама с воображением беспокойным, хе-хе! И к
тому же вывел наблюдение, что к темам серьезным, хотя бы и посторонним,
слишком наклонна. Любит, любит и даже за особое уважение к себе принимает.
Да-с. Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год.
Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике,
имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре,
и все люди своего только права и ищут: "мера пшеницы за динарий и три меры
ячменя за динарий"... да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое,
и все дары божии при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и
за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад... Об
этом, сходясь, и толкуем, и - сильно подействовало.
- Вы сами так веруете? - спросил князь, странным взглядом оглянув
Лебедева.
- Верую и толкую. Ибо нищ и наг, и атом в коловращении людей. И кто
почтит Лебедева? Всяк изощряется над, ним и всяк вмале не пинком
сопровождает его. Тут же, в толковании сем, я равен вельможе. Ибо ум! И
вельможа затрепетал у меня... на кресле своем, осязая умом. Его
высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой,
прослышали, - когда я еще служил у них в департаменте, - и нарочно
потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча, и
вопросили наедине: "правда ли, что ты профессор Антихриста?" И не потаил:
"аз есмь", говорю, и изложил, и представил, и страха не смягчил, но еще
мысленно, развернув аллегорический свиток, усилил и цифры подвел. И
усмехались, но на цифрах и на подобиях стали дрожать, и книгу просили
закрыть, и уйти, и награждение мне к Святой назначили, а на Фоминой богу
душу отдали.
- Что вы, Лебедев?
- Как есть. Из коляски упали после обеда... височком о тумбочку, и как
ребеночек, как ребеночек, тут же и отошли. Семьдесят три года по формуляру
значилось; красненький седенький, весь духами опрысканный, и все бывало
улыбались, все улыбались, словно ребеночек. Вспомнили тогда Петр Захарыч:
"это ты предрек", говорит.
Князь стал вставать. Лебедев удивился и даже был озадачен, что князь
уже встает.
- Равнодушны уж очень стали-с, хе-хе! - подобострастно осмелился он
заметить.
- Право, я чувствую себя не так здоровым, у меня голова тяжела от
дороги, что ль, - отвечал князь, нахмурясь.
- На дачку бы вам-с, - робко подвел Лебедев. Князь стоял, задумавшись.
- Я вот и сам, дня три переждав, со всеми домочадцами на дачу, чтоб и
новорожденного птенца сохранить, и здесь в домишке тем временем все
поисправить. И тоже в Павловск.
- И вы тоже в Павловск? - спросил вдруг князь. - Да что это, здесь все,
что ли, в Павловск? И у вас, вы говорите, там своя дача есть?
- В Павловск не все-с. А мне Иван Петрович Птицын уступил одну из дач,
дешево ему доставшихся. И хорошо, и возвышенно, и зелено, и дешево, и
бонтонно, и музыкально, и вот потому и все в Павловск. Я, впрочем, во
флигелечке, а собственно дачку...
- Отдали?
- Н-н-нет. Не... не совсем-с.
- Отдайте мне, - вдруг предложил князь.
Кажется, к тому только и подводил Лебедев. У него эта идея три минуты
назад в голове мелькнула. А между тем в жильце он уже не нуждался; дачный
наемщик уже был у него и сам известил, что дачу, может быть, и займет.
Лебедев же знал утвердительно, что не "может быть", а наверно займет. Но
теперь у него вдруг мелькнула одна, по его расчету, очень плодотворная
мысль, передать дачу князю, пользуясь тем, что прежний наемщик выразился
неопределительно. "Целое столкновение и целый новый оборот дела"
представился вдруг воображению его. Предложение князя он принял чуть не с
восторгом, так что на прямой вопрос его о цене даже замахал руками.
- Ну, как хотите; я справлюсь; своего не потеряете.
Оба они уже выходили из сада.
- А я бы вам... я бы вам... если бы захотели, я бы вам кое-что весьма
интересное, высокочтимый князь, мог бы сообщить, к тому же предмету
относящееся, - пробормотал Лебедев, на радости увиваясь сбоку около князя.
Князь приостановился.
- У Дарьи Алексеевны тоже в Павловске дачка-с.
- Ну?
- А известная особа с ней приятельница и, повидимому, часто намерена
посещать ее в Павловске. С целью.
- Ну?
- Аглая Ивановна...
- Ах, довольно, Лебедев! - с каким-то неприятным ощущением перебил
князь, точно дотронулись до его больного места. - Все это... не так. Скажите
лучше, когда переезжаете? Мне чем скорее, тем лучше, потому что я в
гостинице...
Разговаривая, они вышли из сада, и, не заходя в комнаты, перешли дворик
и подошли к калитке.
- Да чего лучше, - вздумал, наконец, Лебедев, - переезжайте ко мне
прямо из гостиницы, сегодня же, а послезавтра мы все вместе и в Павловск.
- Я увижу. - сказал князь задумчиво, и вышел за ворота.
Лебедев посмотрел ему вслед. Его поразила внезапная рассеянность князя.
Выходя, он забыл даже сказать "прощайте", даже головой не кивнул, что не
совместно было с известною Лебедеву вежливостью и внимательностью князя.
III.
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может
застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему
подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в
Павловск, а ему до того времени очень хотелось сделать один визит. На риск
опоздать к Епанчиным и отложить свою поездку в Павловск до завтра, князь
решился идти разыскивать дом, в который ему так хотелось зайти.
Визит этот был для него, впрочем, в некотором отношении рискованным. Он
затруднялся и колебался. Он знал про дом, что он находится в Гороховой,
неподалеку от Садовой, и положил идти туда, в надежде, что, дойдя до места,
он успеет, наконец, решиться окончательно.
Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам удивился своему
необыкновенному волнению; он и не ожидал, что у него с такою болью будет
биться сердце. Один дом, вероятно, по своей особенной физиономии, еще издали
стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе: "Это
наверно тот самый дом". С необыкновенным любопытством подходил он проверить
свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то будет особенно неприятно,
если он угадал. Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой
архитектуры, цвету грязно-зеленого. Некоторые, очень впрочем немногие дома в
этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих
улицах Петербурга (в котором все так скоро меняется) почти без перемены.
Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в
нижнем этаже окна иногда с решетками. Большею частью внизу меняльная лавка.
Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи, и внутри, как-то
негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, а почему так
кажется по одной физиономии дома, - было бы трудно объяснить. Архитектурные
сочетания линий имеют, конечно, свою тайну. В этих домах проживают почти
исключительно одни торговые. Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь
прочел: "Дом потомственного почетного гражданина Рогожина".
Перестав колебаться, он отворил стеклянную дверь, которая шумно за ним
захлопнулась, и стал всходить по парадной лестнице во второй этаж. Лестница
была темная, каменная, грубого устройства, а стены ее окрашены красною
краской. Он знал, что Рогожин с матерью и братом занимает весь второй этаж
этого скучного дома. Отворивший князю человек провел его без доклада и вел
долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были "под мрамор",
со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и
тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и
зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и
наконец постучались в одну дверь. Дверь отворил сам Парфен Семеныч; увидев
князя, он до того побледнел и остолбенел на месте, что некоторое время похож
был на каменного истукана, смотря своим неподвижным и испуганным взглядом и
скривив рот в какую-то в высшей степени недоумевающую улыбку, - точно в
посещении князя он находил что-то невозможное и почти чудесное. Князь хоть и
ожидал чего-нибудь в этом роде, но даже удивился.
- Парфен, может, я не кстати, я ведь и уйду, - проговорил он наконец в
смущении.
- Кстати! кстати! - опомнился, наконец, Парфен, - милости просим,
входи!
Они говорили друг другу ты. В Москве
...Закладка в соц.сетях
