Жанр: Классика
Идиот
...ет все семейство. Она слышала, что он
человек с энергией, с гордостью, хочет карьеры, хочет пробиться. Слышала
тоже, что Нина Александровна Иволгина, мать Гаврилы Ардалионовича,
превосходная и в высшей степени уважаемая женщина; что сестра его Варвара
Ардалионовна очень замечательная и энергичная девушка; она много слышала о
ней от Птицына. Она слышала, что они бодро переносят свои несчастия; она
очень бы желала с ними познакомиться, но еще вопрос, радушно ли они примут
ее в их семью? Вообще она ничего не говорит против возможности этого брака,
но об этом еще слишком надо подумать; она желала бы, чтоб ее не торопили.
Насчет же семидесяти пяти тысяч, - напрасно Афанасий Иванович так
затруднялся говорить о них. Она понимает сама цену деньгам и конечно их
возьмет. Она благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что
он даже и генералу об этом не говорил, не только Гавриле Ардалионовичу, но
однако ж, почему же и ему не знать об этом заранее? Ей нечего стыдиться за
эти деньги, входя в их семью. Во всяком случае, она ни у кого не намерена
просить прощения ни в чем и желает, чтоб это знали. Она не выйдет за Гаврилу
Ардалионовича, пока не убедится, что ни в нем, ни в семействе его нет
какой-нибудь затаенной мысли на ее счет. Во всяком случае, она ни в чем не
считает себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалионович узнал, на каких
основаниях она прожила все эти пять лет в Петербурге, в каких отношениях к
Афанасию Ивановичу, и много ли скопила состояния. Наконец, если она и
принимает теперь капитал, то вовсе не как плату за свой девичий позор, в
котором она не виновата, а просто как вознаграждение за исковерканную
судьбу.
Под-конец она даже так разгорячилась и раздражилась, излагая все это
(что, впрочем, было так естественно), что генерал Епанчин был очень доволен
и считал дело оконченным; но раз напуганный Тоцкий и теперь не совсем
поверил, и долго боялся, нет ли и тут змеи под цветами. Переговоры однако
начались; пункт, на котором был основан весь маневр обоих друзей, а именно
возможность увлечения Настасьи Филипповны к Гане, начал мало-по-малу
выясняться и оправдываться, так что даже Тоцкий начинал иногда верить в
возможность успеха. Тем временем Настасья Филипповна объяснилась с Ганей:
слов было сказано очень мало, точно ее целомудрие страдало при этом. Она
допускала однако ж и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что
ничем не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба
состоится) оставляет за собой право сказать: "нет", хотя бы в самый
последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане. Вскоре Ганя
узнал положительно, чрез услужливый случай, что недоброжелательство всей его
семьи к этому браку и к Настасье Филипповне лично, обнаруживавшееся
домашними сценами, уже известно Настасье Филипповне в большой подробности;
сама она с ним об этом не заговаривала, хотя он и ждал ежедневно. Впрочем,
можно было бы и еще много рассказать из всех историй и обстоятельств,
обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоров; но мы и так
забежали вперед, тем более, что иные из обстоятельств являлись еще в виде
слишком неопределенных слухов. Например, будто бы Тоцкий откуда-то узнал,
что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех
сношения с девицами Епанчиными, - слух совершенно невероятный. Зато другому
слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что
Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только
на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и
необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и
действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но
когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих
сторон, в свою пользу, и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в
законные жены, то он возненавидел ее как свой кошмар. В его душе будто бы
странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после
мучительных колебаний, согласие жениться на "скверной женщине", но сам
поклялся в душе горько отмстить ей за это и "доехать" ее потом, как он будто
бы сам выразился. Все это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне
готовила. Тоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал
сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он как слабый
человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился,
например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала, наконец, слово обоим
друзьям что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово. Зато
самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана
Федоровича, увы! все более и более оказывался верным.
Тут с первого взгляда все казалось чистейшею дичью. Трудно было
поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при
своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр. и пр., соблазнился
сам Настасьей Филипповной, - но так будто бы, до такой будто бы степени, что
этот каприз почти походил на страсть. На что он надеялся в этом случае -
трудно себе и представить может быть, даже на содействие самого Гани.
Тоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось
существование какого-то почти безмолвного договора, основанного на взаимном
проникновении, между генералом и Ганей. Впрочем, известно, что человек,
слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и
готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того, теряет
рассудок и действует как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу.
Известно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от
себя в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим
очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна женщина
бескорыстная. Накануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в
лихорадке, хотя и ловко скрывал себя. Об этом-то именно жемчуге и прослышала
генеральша Епанчина. Правда, Лизавета Прокофьевна уже с давних пор начала
испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней; но ведь
невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно
интересовал ее. Генерал выследил это заблаговременно; еще накануне были
сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся
его. Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали
рассказ, идти завтракать в недра семейства. Еще до князя он положил
отговориться делами и избежать. Избежать у генерала иногда значило
просто-за-просто убежать. Ему хоть один этот день и, главное, сегодняшний
вечер хотелось выиграть без неприятностей. И вдруг так кстати пришелся
князь. "Точно бог послал!" подумал генерал про себя, входя к своей супруге.
V.
Генеральша была ревнива к своему происхождению. Каково же ей было,
прямо и без приготовления, услышать, что этот последний в роде князь Мышкин,
о котором она уже что-то слышала, не больше как жалкий идиот и почти-что
нищий, и принимает подаяние на бедность. Генерал именно бил на эффект, чтобы
разом заинтересовать, отвлечь все как-нибудь в другую сторону.
В крайних случаях генеральша обыкновенно чрезвычайно выкатывала глаза
и, несколько откинувшись назад корпусом, неопределенно смотрела перед собой,
не говоря ни слова. Это была рослая женщина, одних лет с своим мужем, с
темными, с большою проседью, но еще густыми волосами, с несколько горбатым
носом, сухощавая, с желтыми, ввалившимися щеками и тонкими впалыми губами.
Лоб ее был высок, но узок; серые, довольно большие глаза имели самое
неожиданное иногда выражение. Когда-то у ней была слабость поверить, что
взгляд ее необыкновенно эффектен; это убеждение осталось в ней неизгладимо.
- Принять? Вы говорите его принять, теперь, сейчас? - и генеральша из
всех сил выкатила свои глаза на суетившегося пред ней Ивана Федоровича.
- О, на этот счет можно без всякой церемонии, если только тебе, мой
друг, угодно его видеть, - спешил разъяснить генерал. - Совершенный ребенок
и даже такой жалкий; припадки у него какие-то болезненные; он сейчас из
Швейцарии, только-что из вагона, одет странно, как-то по-немецкому, и
вдобавок ни копейки, буквально; чуть не плачет. Я ему двадцать пять рублей
подарил и хочу ему в канцелярии писарское местечко какое-нибудь у нас
добыть. А вас, mesdames, прошу его попотчевать, потому что он, кажется, и
голоден...
- Вы меня удивляете, - продолжала попрежнему генеральша; - голоден и
припадки! Какие припадки?
- О, они не повторяются так часто, и притом он почти как ребенок,
впрочем образованный. Я было вас, mesdames, - обратился он опять к дочерям,
- хотел попросить проэкзаменовать его, все-таки хорошо бы узнать, к чему он
способен.
- Про-эк-за-ме-но-вать? - протянула генеральша и в глубочайшем
изумлении стала опять перекатывать глаза с дочерей на мужа и обратно.
- Ах, друг мой, не придавай такого смыслу... впрочем, ведь как тебе
угодно; я имел в виду обласкать его и ввести к нам, потому что это почти
доброе дело.
- Ввести к нам? Из Швейцарии?!
- Швейцария тут не помешает; а впрочем, повторяю, как хочешь. Я ведь
потому, что, во-первых, однофамилец и, может быть, даже родственник, а
во-вторых, не знает, где главу приклонить. Я даже подумал, что тебе
несколько интересно будет, так как все-таки из нашей фамилии.
- Разумеется, maman, если с ним можно без церемонии; к тому же он с
дороги есть хочет, почему не накормить, если он не знает куда деваться? -
сказала старшая Александра.
- И вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть.
- В жмурки играть? Каким образом?
- Ах, maman, перестаньте представляться, пожалуста, - с досадой
перебила Аглая.
Средняя, Аделаида, смешливая, не выдержала и рассмеялась.
- Позовите его, papa, maman позволяет, - решила Аглая.
Генерал позвонил и велел звать князя.
- Но с тем, чтобы непременно завязать ему салфетку на шее, когда он
сядет за стол, - решила генеральша, - позвать Федора, или пусть Мавра...
чтобы стоять за ним и смотреть за ним, когда он будет есть. Спокоен ли он,
по крайней мере, в припадках? Не делает ли жестов?
- Напротив, даже очень мило воспитан и с прекрасными манерами. Немного
слишком простоват иногда... Да вот он и сам! Вот-с, рекомендую, последний в
роде князь Мышкин, однофамилец и, может быть, даже родственник, примите,
обласкайте. Сейчас пойдут завтракать, князь, так сделайте честь... А я уж,
извините, опоздал, спешу...
- Известно, куда вы спешите, - важно проговорила генеральша.
- Спешу, спешу, мой друг, опоздал! Да дайте ему ваши альбомы, mesdames,
пусть он вам там напишет; какой он каллиграф, так на редкость! талант; там
он так у меня расчеркнулся старинным почерком: "Игумен Пафнутий руку
приложил"... Ну, до свидания.
- Пафнутий? Игумен? Да постойте, постойте, куда вы, и какой там
Пафнутий? - с настойчивою досадой и чуть не в тревоге прокричала генеральша
убегавшему супругу.
- Да, да, друг мой, это такой в старину был игумен... а я к графу,
ждет, давно, и главное, сам назначил... Князь, до свидания!
Генерал быстрым шагами удалился.
- Знаю я к какому он графу! - резко проговорила Лизавета Прокофьевна и
раздражительно перевела глаза на князя. - Что бишь! - начала она брезгливо и
досадливо припоминая: - ну, что там? Ах, да: ну, какой там игумен?
- Maman, - начала было Александра, а Аглая даже топнула ножкой.
- Не мешайте мне, Александра Ивановна, - отчеканила ей генеральша, - я
тоже хочу знать. Садитесь вот тут, князь, вот на этом кресле, напротив, нет,
сюда, к солнцу, к свету ближе подвиньтесь, чтоб я могла видеть. Ну, какой
там игумен?
- Игумен Пафнутий, - отвечал князь внимательно и серьезно.
- Пафнутий? Это интересно; ну, что же он?
Генеральша спрашивала нетерпеливо, быстро, резко, не сводя глаз с
князя, а когда князь отвечал, она кивала головой вслед за каждым его словом.
- Игумен Пафнутий, четырнадцатого столетия, - начал князь, - он правил
пустынью на Волге, в нынешней нашей Костромской губернии. Известен был
святою жизнью, ездил в Орду, помогал устраивать тогдашние дела и подписался
под, одною грамотой, а снимок с этой подписи я видел. Мне понравился почерк,
и я его заучил. Когда давеча генерал захотел посмотреть, как я пишу, чтоб
определить меня к месту, то я написал несколько фраз разными шрифтами, и
между прочим "Игумен Пафнутий руку приложил" собственным почерком игумена
Пафнутия. Генералу очень понравилось, вот он теперь и вспомнил.
- Аглая, - сказала генеральша, - запомни: Пафнутий, или лучше запиши, а
то я всегда забываю. Впрочем, я думала будет интереснее. Где ж эта подпись?
- Осталась, кажется, в кабинете у генерала, на столе.
- Сейчас же послать и принести.
- Да я вам лучше другой раз напишу, если вам угодно.
- Конечно, maman, - сказала Александра, - а теперь лучше бы завтракать;
мы есть хотим.
- И то, - решила генеральша. - Пойдемте, князь; вы очень хотите кушать?
- Да, теперь захотел очень, и очень вам благодарен.
- Это очень хорошо, что вы вежливы, и я замечаю, что вы вовсе не
такой... чудак, каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот
здесь, напротив меня, - хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в
столовую. - я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не
правда ли, что он вовсе не такой... больной? Может, и салфетку не надо...
Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
- Прежде, когда я лет семи был, кажется, подвязывали, а теперь я
обыкновенно к себе на колени салфетку кладу, когда ем.
- Так и надо. А припадки?
- Припадки? - удивился немного князь: - припадки теперь у меня довольно
редко бывают. Впрочем, не знаю; говорят, здешний климат мне будет вреден.
- Он хорошо говорит, - заметила генеральша, обращаясь к дочерям и
продолжая кивать головой вслед за каждым словом князя, - я даже не ожидала.
Стало быть, все пустяки и неправда; по обыкновению. Кушайте, князь, и
рассказывайте: где вы родились, где воспитывались? Я хочу все знать; вы
чрезвычайно меня интересуете.
Князь поблагодарил и, кушая с большим аппетитом, стал снова передавать
все то, о чем ему уже неоднократно приходилось говорить в это утро.
Генеральша становилась все довольнее и довольнее. Девицы тоже довольно
внимательно слушали. Сочлись родней; оказалось, что князь знал свою
родословную довольно хорошо; но как ни подводили, а между ним и генеральшей
не оказалось почти никакого родства. Между дедами и бабками можно бы было
еще счесться отдаленным родством. Эта сухая материя особенно понравилась
генеральше, которой почти никогда не удавалось говорить о своей родословной,
при всем желании, так что она встала из-за стола в возбужденном состоянии
духа.
- Пойдемте все в нашу сборную, - сказала она, - и кофей туда принесут.
У нас такая общая комната есть, - обратилась она к князю, уводя его, -
попросту, моя маленькая гостиная, где мы, когда одни сидим, собираемся, и
каждая своим делом занимается: Александра, вот эта, моя старшая дочь, на
фортепиано играет, или читает, или шьет; Аделаида - пейзажи и портреты пишет
(и ничего кончить не может), а Аглая сидит, ничего не делает. У меня тоже
дело из рук валится: ничего не выходит. Ну вот, и пришли; садитесь, князь
сюда, к камину, и рассказывайте. Я хочу знать, как вы рассказываете
что-нибудь. Я хочу вполне убедиться, и когда с княгиней Белоконской увижусь,
со старухой, ей про вас все расскажу. Я хочу, чтобы вы их всех тоже
заинтересовали. Ну, говорите же.
- Maman, да ведь этак очень странно рассказывать, - заметила Аделаида,
которая тем временем поправила свой мольберт, взяла кисти, палитру и
принялась-было копировать давно уже начатый пейзаж с эстампа. Александра и
Аглая сели вместе на маленьком диване, и, сложа руки, приготовились слушать
разговор. Князь заметил, что на него со всех сторон устремлено особенное
внимание.
- Я бы ничего не рассказала, если бы мне так велели, - заметила Аглая.
- Почему? Что тут странного? Отчего ему не рассказывать? Язык есть. Я
хочу знать, как он умеет говорить. Ну, о чем-нибудь. Расскажите, как вам
понравилась Швейцария, первое впечатление. Вот вы увидите, вот он сейчас
начнет и прекрасно начнет.
- Впечатление было сильное... - начал-было князь.
- Вот-вот, - подхватила нетерпеливая Лизавета Прокофьевна, обращаясь к
дочерям, - начал же.
- Дайте же ему, по крайней мере, maman, говорить, - остановила ее
Александра. - Этот князь, может быть, большой плут, а вовсе не идиот, -
шепнула она Аглае.
- Наверно так, я давно это вижу, - ответила Аглая. - И подло с его
стороны роль разыгрывать. Что он, выиграть, что ли, этим хочет?
- Первое впечатление было очень сильное, - повторил князь. - Когда меня
везли из России, чрез разные немецкие города, я только молча смотрел и,
помню, даже ни о чем не расспрашивал. Это было после ряда сильных и
мучительных припадков моей болезни, а я всегда, если болезнь усиливалась и
припадки повторялись несколько раз сряду, впадал в полное отупение, терял
совершенно память, а ум хотя и работал, но логическое течение мысли как бы
обрывалось. Больше двух или трех идей последовательно я не мог связать
сряду. Так мне кажется. Когда же припадки утихали, я опять становился и
здоров и силен, вот как теперь. Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне
даже хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня
подействовало, что все это чужое; это я понял. Чужое меня убивало.
Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером, в Базеле, при
въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел
ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе
вдруг в моей голове как бы все прояснело.
- Осел? Это странно, - заметила генеральша. - А впрочем, ничего нет
странного, иная из нас в осла еще влюбится, - заметила она, гневливо
посмотрев на смеявшихся девиц. - Это еще в мифологии было. Продолжайте,
князь.
- С тех пор я ужасно люблю ослов. Это даже какая-то во мне симпатия. Я
стал о них расспрашивать, потому что прежде их не видывал, и тотчас же сам
убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое,
дешевое, переносливое; и чрез этого осла мне вдруг вся Швейцария стала
нравиться, так что совершенно прошла прежняя грусть.
- Все это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на
другую тему. Чего ты все смеешься, Аглая? И ты, Аделаида? Князь прекрасно
рассказал об осле. Он сам его видел, а ты что видела? Ты не была за
границей?
- Я осла видела, maman, - сказала Аделаида.
- А я и слышала, - подхватила Аглая. Все три опять засмеялись. Князь
засмеялся вместе с ними.
- Это очень дурно с вашей стороны, - заметила генеральша; - вы их
извините, князь, а они добрые. Я с ними вечно бранюсь, но я их люблю. Они
ветрены, легкомысленны, сумасшедшие.
- Почему же? - смеялся князь: - и я бы не упустил на их месте случай. А
я все-таки стою за осла: осел добрый и полезный человек.
- А вы добрый, князь? Я из любопытства спрашиваю, - спросила
генеральша.
Все опять засмеялись.
- Опять этот проклятый осел подвернулся; я о нем и не думала! -
вскрикнула генеральша. - Поверьте мне, пожалуста, князь, я без всякого...
- Намека? О, верю без сомнения!
И князь смеялся не переставая.
- Это очень хорошо, что вы смеетесь. Я вижу, что вы добрейший молодой
человек, - сказала генеральша.
- Иногда недобрый, - отвечал князь.
- А я добрая, - неожиданно вставила генеральша, - и если хотите, я
всегда добрая, и это мой единственный недостаток, потому что не надо быть
всегда доброю. Я злюсь очень часто, вот на них, на Ивана Федоровича
особенно, но скверно то, что я всего добрее, когда злюсь. Я давеча, пред
вашим приходом, рассердилась и представилась, что ничего не понимаю и понять
не могу. Это со мной бывает; точно ребенок. Аглая мне урок дала; спасибо
тебе, Аглая. Впрочем, все вздор. Я еще не так глупа, как кажусь, и как меня
дочки представить хотят. Я с характером и не очень стыдлива. Я, впрочем, это
без злобы говорю. Поди сюда, Аглая, поцелуй меня ну... и довольно нежностей,
- заметила она, когда Аглая с чувством поцеловала ее в губы и в руку. -
Продолжайте, князь. Может быть, что-нибудь и поинтереснее осла вспомните.
- Я опять-таки не понимаю, как это можно так прямо рассказывать, -
заметила опять Аделаида, - я бы никак не нашлась.
- А князь найдется, потому что князь чрезвычайно умен и умнее тебя по
крайней мере в десять раз, а может, и в двенадцать. Надеюсь, ты почувствуешь
после этого. Докажите им это, князь; продолжайте. Осла и в самом деле можно
наконец мимо. Ну, что вы, кроме осла, за границей видели?
- Да и об осле было умно, - заметила Александра: - князь рассказал
очень интересно свой болезненный случай, и как все ему понравилось чрез один
внешний толчок. Мне всегда было интересно, как люди сходят с ума и потом
опять выздоравливают. Особенно, если это вдруг сделается.
- Не правда ли? Не правда ли? - вскинулась генеральша; - я вижу, что и
ты иногда бываешь умна; ну, довольно смеяться! Вы остановились, кажется, на
швейцарской природе, князь, ну!
- Мы приехали в Люцерн, и меня повезли по озеру. Я чувствовал, как оно
хорошо, но мне ужасно было тяжело при этом, - сказал князь.
- Почему? - спросила Александра.
- Не понимаю. Мне всегда тяжело и беспокойно смотреть на такую природу
в первый раз; и хорошо, и беспокойно; впрочем, все это еще в болезни было.
- Ну, нет, я бы очень хотела посмотреть, - сказала Аделаида. - И не
понимаю, когда мы за границу соберемся. Я, вот, сюжета для картины два года
найти не могу: "Восток и Юг давно описан..." Найдите мне, князь, сюжет для
картины.
- Я в этом ничего не понимаю. Мне кажется: взглянуть и писать.
- Взглянуть не умею.
- Да что вы загадки-то говорите? ничего не понимаю! - перебила
генеральша: - как это взглянуть не умею? Есть глаза, и гляди. Не умеешь
здесь взглянуть, так и за границей не выучишься. Лучше расскажите-ка, как вы
сами-то глядели, князь.
- Вот это лучше будет, - прибавила Аделаида. - Князь ведь за границей
выучился глядеть.
- Не знаю; я там только здоровье поправил; не знаю, научился ли я
глядеть. Я, впрочем, почти все время был очень счастлив.
- Счастлив! вы умеете быть счастливым? - вскричала Аглая: - так как же
вы говорите, что не научились глядеть? Еще нас поучите.
- Научите, пожалуста, - смеялась Аделаида.
- Ничему не могу научить, - смеялся и князь, - я все почти время за
границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь не
далеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только не скучно; я стал скоро
выздоравливать; потом мне каждый день становился дорог, и чем дальше, тем
дороже, так что я стал это замечать. Ложился спать я очень довольный, а
вставал еще счастливее, А почему это все - довольно трудно рассказать.
- Так что вам уж никуда и не хотелось, никуда вас не позывало? -
спросила Александра.
- Сначала, с самого начала, да, позывало, и я впадал в большое
беспокойство. Все думал, как я буду жить; свою судьбу хотел испытать,
особенно в иные минуты бывал беспокоен. Вы знаете, такие минуты есть,
особенно в уединении. У нас там водопад был, небольшой, высоко с горы падал
и такою тонкою ниткой, почти перпендикулярно, - белый, шумливый, пенистый;
падал высоко, а казалось, довольно низко, был в полверсте, а казалось, что
до него пятьдесят шагов. Я по ночам любил слушать его шум; вот в эти минуты
доходил иногда до большого беспокойства. Тоже иногда в полдень, когда
зайдешь куда-нибудь в горы, станешь один посредине горы, кругом сосны,
старые, большие, смолистые; вверху на скале старый замок средневековой,
развалины; наша деревенька далеко внизу, чуть видна; солнце яркое, небо
голубое, тишина страшная. Вот тут-то, бывало, и зовет все куда-то, и мне все
казалось, что если пойти все прямо, идти долго, долго и зайти вот за эту
линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и
тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней чем у нас;
такой большой город мне все мечтался, как Неаполь, в нем все дворцы, шум,
гром, жизнь... Да, мало ли что мечталось! А потом мне показалось, что и в
тюрьме можно огромную жизнь найти.
- Последнюю похвальную мысль я еще в моей Христоматии, когда мне
двенадцать лет было, читала, - сказала Аглая.
- Это все философия, - заметила Аделаида, - вы философ и нас приехали
поучать.
- Вы, может, и правы, - улыбнулся князь, - я действительно, пожалуй,
философ, и кто знает, может, и в самом деле мысль имею поучать... Это может
быть; право, может быть.
- И философия ваша точно такая же, как у Евлампии Николавны, -
подхватила опять Аглая, - такая чиновница, вдова, к нам ходит, в роде
приживалки. У ней вся задача в жизни - дешевизна; только чтоб было дешевле
прожить, только о копейках и говорит, и заметьте, у ней деньги есть, она
плутовка. Так точно и ваша огромная жизнь в т
...Закладка в соц.сетях
