Жанр: Классика
Идиот
... удивлением смотрели на нее, и почти все - князь Щ.,
сестры, мать - с неприятным чувством смотрели на эту новую приготовлявшуюся
шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую. Но видно было, что
Аглае нравилась именно вся эта аффектация, с которою она начинала церемонию
чтения стихов. Лизавета Прокофьевна чуть было не прогнала ее на место, но в
ту самую минуту, как только было Аглая начала декламировать известную
балладу, два новые гостя, громко говоря, вступили с улицы на террасу. Это
были генерал Иван Федорович Епанчин и вслед за ним один молодой человек.
Произошло маленькое волнение.
VII.
Молодой человек, сопровождавший генерала, был лет двадцати восьми,
высокий, стройный, с прекрасным и умным лицом, с блестящим, полным остроумия
и насмешки взглядом больших черных глаз. Аглая даже и не оглянулась на него
и продолжала чтение стихов, с аффектацией продолжая смотреть на одного
только князя и обращаясь только к нему одному. Князю стало явно, что все это
она делает с каким-то особенным расчетом. Но, по крайней мере, новые гости
несколько поправили его неловкое положение. Завидев их, он привстал, любезно
кивнул издали головой генералу, подал знак, чтобы не прерывали чтения, а сам
успел отретироваться за кресла, где, облокотясь левою рукой на спинку,
продолжал слушать балладу уже, так сказать, в более удобном и не в таком
"смешном" положении, как сидя в креслах. С своей стороны Лизавета
Прокофьевна повелительным жестом махнула два раза входившим, чтоб они
остановились. Князь, между прочим, слишком интересовался новым своим гостем,
сопровождавшим генерала; он ясно угадал в нем Евгения Павловича Радомского,
о котором уже много слышал и не раз думал. Его сбивало одно только штатское
платье его; он слышал, что Евгений Павлович военный. Насмешливая улыбка
бродила на губах нового гостя во все время чтения стихов, как будто и он уже
слышал кое-что про "рыцаря бедного".
"Может быть, сам и выдумал", подумал князь про себя.
Но совсем другое было с Аглаей. Всю первоначальную аффектацию и
напыщенность, с которою она выступила читать, она прикрыла такою
серьезностью и таким проникновением в дух и смысл поэтического произведения,
с таким смыслом произносила каждое слово стихов, с такою высшею простотой
проговаривала их, что в конце чтения не только увлекла всеобщее внимание, но
передачей высокого духа баллады как бы и оправдала отчасти ту усиленную
аффектированную важность, с которою она так торжественно вышла на средину
террасы. В этой важности можно было видеть теперь только безграничность и,
пожалуй, даже наивность ее уважения к тому, что она взяла на себя передать.
Глаза ее блистали, и легкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга
раза два прошла по ее прекрасному лицу. Она прочла: Жил на свете рыцарь
бедный Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и
прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму, - И глубоко впечатленье В
сердце врезалось ему. С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, Он
до гроба ни с одною Молвить слова не хотел. Он себе на шею четки Вместо
шарфа навязал, И с лица стальной решетки Ни пред кем не подымал, Полон
чистою любовью, Верен сладостной мечте, А. М. D. своею кровью Начертал он на
щите. И в пустынях Палестины, Между тем как по скалам Мчались в битву
паладины, Именуя громко дам, Lumen coeli, sancta Rosa! Восклицал он дик и
рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман... Возвратясь в свой замок
дальный, Жил он, строго заключен, Все безмолвный, все печальный, Как безумец
умер он.
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении
мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое
истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была
насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во
время чтения Аглая позволила себе переменить буквы А. Н. Д. в буквы Н. Ф. Б.
Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны, - в том он сомневаться не
мог (впоследствии это было доказано). Во всяком случае выходка Аглаи, -
конечно, шутка, хоть слишком резкая и легкомысленная, - была преднамеренная.
О "рыцаре бедном" все говорили (и "смеялись") еще месяц назад. А между тем,
как ни припоминал потом князь, выходило, что Аглая произнесла эти буквы не
только без всякого вида шутки, или какой-нибудь усмешки, или даже
какого-нибудь напирания на эти буквы чтобы рельефнее выдать их затаенный
смысл, но, напротив, с такою неизменною серьезностью, с такою невинною и
наивною простотой, что можно было подумать, что эти самые буквы и были в
балладе, и что так было в книге напечатано. Что-то тяжелое и неприятное как
бы уязвило князя. Лизавета Прокофьевна, конечно, не поняла и не заметила ни
подмены букв, ни намека. Генерал Иван Федорович понял только, что
декламировали стихи. Из остальных слушателей очень многие поняли и удивились
и смелости выходки, и намерению, но смолчали и старались не показывать виду.
Но Евгений Павлович (князь даже об заклад готов был побиться) не только
понял, но даже старался и вид показать, что понял: он слишком насмешливо
улыбнулся.
- Экая прелесть какая! - воскликнула генеральша в истинном упоении,
только что кончилось чтение: - чьи стихи?
- Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно! - воскликнула Аделаида.
- Да с вами и не такой еще дурой сделаешься! - горько отозвалась
Лизавета Прокофьевна: - Срам! Сейчас, как придем, подайте мне эти стихи
Пушкина!
- Да у нас, кажется, совсем нет Пушкина.
- С незапамятных времен, - прибавила Александра, - два какие-то
растрепанные тома валяются.
- Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея, с первым
поездом, - лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно
прочла, но - если ты искренно прочла, - прибавила она почти шепотом, - то я
о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я твои чувства не одобряю,
так что во всяком случае лучше бы было и совсем не читать.. Понимаешь?
Ступай, сударыня, я еще с тобой поговорю, а мы тут засиделись.
Между тем князь здоровался с генералом Иваном Федорович чем, а генерал
представлял ему Евгения Павловича Радомского.
- На дороге захватил, он только что с поездом; узнал, что я сюда, и все
наши тут...
- Узнал, что и вы тут, - перебил Евгений Павлович, - и так как давно уж
и непременно предположил себе искать не только вашего знакомства, но и вашей
дружбы, то и не хотел терять времени. Вы нездоровы? Я сейчас только узнал...
- Совсем здоров и очень рад вас узнать, много слышал и даже говорил о
вас с князем Щ., - ответил Лев Николаевич, подавая руку.
Взаимные вежливости были произнесены, оба пожали друг другу руку и
пристально заглянули друг другу в глаза. В один миг разговор сделался общим.
Князь заметил (а он замечал теперь все быстро и жадно и даже, может, и то,
чего совсем не было), что штатское платье Евгения Павловича производило
всеобщее и какое-то необыкновенно сильное удивление, до того, что даже все
остальные впечатления на время забылись и изгладились. Можно было подумать,
что в этой перемене костюма заключалось что-то особенно важное. Аделаида и
Александра с недоумением расспрашивали Евгения Павловича. Князь Щ., его
родственник, даже с большим беспокойством; генерал говорил почти с
волнением. Одна Аглая любопытно, но совершенно спокойно поглядела с минуту
на Евгения Павловича, как бы желая только сравнить, военное или штатское
платье ему более к лицу, но чрез минуту отворотилась и уже не глядела на
него более. Лизавета Прокофьевна тоже ни о чем не захотела спрашивать, хотя,
может быть, и она несколько беспокоилась. Князю показалось, что Евгений
Павлович как будто у ней не в милости.
- Удивил, изумил! - твердил Иван Федорович в ответ на все вопросы. - Я
верить не хотел, когда еще давеча его в Петербурге встретил. И зачем так
вдруг, вот задача? Сам первым делом кричит, что не надо стулья ломать.
Из поднявшихся разговоров оказалось, что Евгений Павлович возвещал об
этой отставке уже давным-давно; но каждый раз говорил так не серьезно, что и
поверить ему было нельзя. Да он и о серьезных-то вещах говорил всегда с
таким шутливым видом, что никак его разобрать нельзя, особенно если сам
захочет, чтобы не разобрали.
- Я ведь на время, на несколько месяцев, самое большее год в отставке
пробуду, - смеялся Радомский.
- Да надобности нет никакой, сколько я, по крайней мере, знаю ваши
дела, - все еще горячился генерал.
- А поместья объехать? Сами советовали; а я и за границу к тому же
хочу...
Разговор, впрочем, скоро переменился; но слишком особенное и все еще
продолжавшееся беспокойство все-таки выходило, по мнению наблюдавшего князя,
из мерки, и что-то тут наверно было особенное.
- Значит, "бедный рыцарь" опять на сцене? - спросил было Евгений
Павлович, подходя к Аглае.
К изумлению князя, та оглядела его в недоумении и вопросительно, точно
хотела дать ему знать, что и речи между ними о "рыцаре бедном" быть не
могло, и что она даже не понимает вопроса.
- Да поздно, поздно теперь в город посылать за Пушкиным, поздно! -
спорил Коля с Лизаветой Прокофьевной, выбиваясь изо всех сил: - три тысячи
раз говорю вам: поздно.
- Да, действительно, посылать теперь в город поздно, - подвернулся и
тут Евгений Павлович, поскорее оставляя Аглаю; - я думаю, что и лавки в
Петербурге заперты, девятый час, - подтвердил он, вынимая часы.
- Столько ждали, не хватились, можно до завтра перетерпеть, - ввернула
Аделаида.
- Да и неприлично, - прибавил Коля, - великосветским людям очень-то
литературой интересоваться. Спросите у Евгения Павлыча. Гораздо приличнее
желтым шарабаном с красными колесами.
- Опять вы из книжки, Коля, - заметила Аделаида.
- Да он иначе и не говорит, как из книжек, - подхватил Евгений
Павлович, - целыми фразами из критических обозрений выражается. Я давно имею
удовольствие знать разговор Николая Ардалионовича, но на этот раз он говорит
не из книжки. Николай Ардалионович явно намекает на мой желтый шарабан с
красными колесами. Только я уж его променял, вы опоздали.
Князь прислушивался к тому, что говорил Радомский... Ему показалось,
что он держит себя прекрасно, скромно, весело, и особенно понравилось, что
он с таким совершенным равенством и по-дружески говорит с задиравшим его
Колей.
- Что это? - обратилась Лизавета Прокофьевна к Вере, дочери Лебедева,
которая стояла пред ней с несколькими книгами в руках, большого формата,
превосходно переплетенными и почти новыми.
- Пушкин, - сказала Вера. - Наш Пушкин. Папаша велел мне вам поднести.
- Как так? Как это можно? - удивилась Лизавета Прокофьевна.
- Не в подарок, не в подарок! Не посмел бы! - выскочил из-за плеча
дочери Лебедев; - за свою цену-с. Это собственный, семейный, фамильный наш
Пушкин, издание Анненкова, которое теперь и найти нельзя, - за свою цену-с.
Подношу с благоговением, желая продать и тем утолить благородное нетерпение
благороднейших литературных чувств вашего превосходительства.
- А, продаешь, так и спасибо. Своего не потеряешь, небось; только не
кривляйся, пожалуста, батюшка. Слышала я о тебе ты, говорят, преначитанный,
когда-нибудь потолкуем; сам что ли снесешь ко мне?
- С благоговением и... почтительностью! - кривлялся необыкновенно
довольный Лебедев, выхватывая книги у дочери.
- Ну мне только не растеряй, снеси, хоть и без почтительности, но
только с уговором, - прибавила она, пристально его оглядывая, - до порога
только и допущу, а принять сегодня тебя не намерена. Дочь Веру присылай хоть
сейчас, мне она очень нравится.
- Что же вы про тех-то не скажете? - нетерпеливо обратилась Вера к
отцу: - ведь они коли так, сами войдут: шуметь начали. Лев Николаевич, -
обратилась она к князю, который взял уже свою шляпу, - там к вам давно уже
какие-то пришли, четыре человека, ждут у нас и бранятся, да папаша к вам не
допускает.
- Какие гости? - спросил князь.
- По делу, говорят, только ведь они такие, что не пустить их теперь,
так они и дорогой остановят. Лучше, Лев Николаевич, пустить, а потом уж и с
плеч их долой. Их там Гаврила Ардалионович и Птицын уговаривают, не
слушаются.
- Сын Павлищева! Сын Павлищева! Не стоит, не стоит! - махал руками
Лебедев: - Их и слушать не стоит-с; и беспокоить вам себя, сиятельнейший
князь, для них неприлично. Вот-с. Не стоят они того...
- Сын Павлищева! Боже мой! - вскричал князь в чрезвычайном смущении: -
я знаю... но ведь я... я поручил это дело Гавриле Ардалионовичу. Сейчас
Гаврила Ардалионович мне говорил...
Но Гаврила Ардалионович вышел уже из комнат на террасу; за ним следовал
Птицын. В ближайшей комнате заслышался шум и громкий голос генерала
Иволгина, как бы желавшего перекричать несколько голосов. Коля тотчас же
побежал на шум.
- Это очень интересно! - заметил вслух Евгений Павлович. "Стало быть,
знает дело!" подумал князь.
- Какой сын Павлищева? И... какой может быть сын Павлищева? - с
недоумением спрашивал генерал Иван Федорович, с любопытством оглядывая все
лица и с удивлением замечая, что эта новая история только ему одному
неизвестна.
В самом деле, возбуждение и ожидание было всеобщее. Князь глубоко
удивился, что такое совершенно личное дело его уже успело так сильно всех
здесь заинтересовать.
- Это будет очень хорошо, если вы сейчас же и сами это дело окончите, -
сказала Аглая, с какою-то особенною серьезностию подходя к князю, - а нам
всем позволите быть вашими свидетелями. Вас хотят замарать, князь, вам надо
торжественно оправдать себя, и я заранее ужасно рада за вас.
- Я тоже хочу, чтобы кончилась наконец эта гнусная претензия, -
вскричала генеральша, - хорошенько их, князь, не щади! Мне уши этим делом
прожужжали, и я много крови из-за тебя испортила. Да и поглядеть любопытно.
Позови их, а мы сядем. Аглая хорошо придумала. Вы об этом что-нибудь
слышали, князь? - обратилась она к князю Щ.
- Конечно, слышал, у вас же. Но мне особенно на этих молодых людей
поглядеть хочется, - ответил князь Щ.
- Это самые и есть нигилисты, что ли?
- Нет-с, они не то чтобы нигилисты, - шагнул вперед Лебедев, который
тоже чуть не трясся от волнения, - это другие-с, особенные, мой племянник
говорил, что они дальше нигилистов ушли-с. Вы напрасно думаете их вашим
свидетельством сконфузить, ваше превосходительство; они не сконфузятся-с.
Нигилисты все-таки иногда народ сведущий, даже ученый, а эти - дальше
пошли-с, потому что прежде всего деловые-с. Это собственно некоторое
последствие нигилизма, но не прямым путем, а по наслышке и косвенно, и не в
статейке какой-нибудь журнальной заявляют себя, а уж прямо на деле-с; не о
бессмысленности, например, какого-нибудь там Пушкина дело идет, и не насчет,
например, необходимости распадения на части России; нет-с, а теперь уже
считается прямо за право, что если очень чего-нибудь захочется, то уж ни
пред какими преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при
этом восемь персон-с. Но, князь, я все-таки вам не советовал бы...
Но князь уже шел отворять дверь гостям.
- Вы клевещете, Лебедев, - проговорил он, улыбаясь, - вас очень огорчил
ваш племянник. Не верьте ему, Лизавета Прокофьевна. Уверяю вас, что Горские
и Даниловы только случаи, а эти только... ошибаются... Только мне бы не
хотелось здесь, при всех. Извините, Лизавета Прокофьевна, они войдут, я их
вам покажу, а потом уведу. Пожалуйте, господа!
Его скорее беспокоила другая мучительная для него мысль, Ему
мерещилось: уж не подведено ли кем это дело теперь, именно к этому часу и
времени, заранее, именно к этим свидетелям и, может быть, для ожидаемого
срама его, а не торжества? Но ему слишком грустно было за свою "чудовищную и
злобную мнительность". Он умер бы, кажется, если бы кто-нибудь узнал, что у
него такая мысль на уме, и в ту минуту как вошли его новые гости, он
искренно готов был считать себя, из всех, которые были кругом его, последним
из последних в нравственном отношении.
Вошло пять человек, четыре человека новых гостей и пятый вслед за ними
генерал Иволгин, разгоряченный, в волнении и в сильнейшем припадке
красноречия. "Этот-то за меня непременно!" с улыбкой подумал князь. Коля
проскользнул вместе со всеми: он горячо говорил с Ипполитом, бывшим в числе
посетителей; Ипполит слушал и усмехался.
Князь рассадил гостей. Все они были такой молоденький, такой даже
несовершеннолетний народ, что можно было подивиться и случаю, и всей
происшедшей от него церемонии. Иван Федорович Епанчин, например, ничего не
знавший и не понимавший в этом "новом деле", даже вознегодовал, смотря на
такую юность, и наверно как-нибудь протестовал бы, если бы не остановила его
странная для него горячность его супруги к партикулярным интересам князя.
Он, впрочем, остался отчасти из любопытства, отчасти по доброте сердца,
надеясь даже помочь и во всяком случае пригодиться авторитетом; но поклон
ему издали вошедшего генерала Иволгина привел его снова в негодование; он
нахмурился и решился упорно молчать.
В числе четырех молоденьких посетителей один, впрочем, был лет
тридцати, отставной "поручик из рогожинской компании, боксер и сам дававший
по пятнадцати целковых просителям". Угадывалось, что он сопровождает
остальных для куража, в качестве искреннего друга и, буде окажется
надобность, для поддержки. Между остальными же первое место и первую роль
занимал тот, за которым числилось название "сына Павлищева", хоть он и
рекомендовался Антипом Бурдовским. Это был молодой человек, бедно и
неряшливо одетый, в сюртуке, с засаленными до зеркального лоску рукавами, с
жирною, застегнутою до верху жилеткой, с исчезнувшим куда-то бельем, с
черным шелковым замасленным до-нельзя и скатанным в жгут шарфом, с немытыми
руками, с чрезвычайно угреватым лицом, белокурый и, если можно так
выразиться, с невинно-нахальным взглядом. Он был не низкого роста,
худощавый, лет двадцати двух. Ни малейшей иронии, ни малейшей рефлексии не
выражалось в лице его; напротив, полное, тупое упоение собственным правом и
в то же время нечто доходившее до странной и беспрерывной потребности быть и
чувствовать себя постоянно обиженным. Говорил он с волнением, торопясь и
запинаясь, как будто не совсем выговаривая слова, точно был косноязычный или
даже иностранец, хотя, впрочем, был происхождения совершенно русского.
Сопровождал его, во-первых, известный читателям племянник Лебедева, а
во-вторых, Ипполит. Ипполит был очень молодой человек, лет семнадцати, может
быть и восемнадцати, с умным, но постоянно раздраженным выражением лица, на
котором болезнь положила ужасные следы. Он был худ как скелет, бледно-желт,
глаза его сверкали, и два красные пятна горели на щеках. Он беспрерывно
кашлял; каждое слово его, почти каждое дыхание сопровождалось хрипом. Видна
была чахотка в весьма сильной степени. Казалось, что ему оставалось жить не
более двух, трех недель. Он очень устал и прежде всех опустился на стул.
Остальные при входе несколько зацеремонились и чуть не сконфузились,
смотрели однако же важно и видимо боялись как-нибудь уронить достоинство,
что странно не гармонировало с их репутацией отрицателей всех бесполезных
светских мелочей, предрассудков и чуть ли не всего на свете, кроме
собственных интересов.
- Антип Бурдовский, - торопясь и запинаясь провозгласил "сын
Павлищева".
- Владимир Докторенко, - ясно, отчетливо и как бы даже хвалясь, что он
Докторенко, отрекомендовался племянник Лебедева.
- Келлер! - пробормотал отставной поручик.
- Ипполит Терентьев, - неожиданно, визгливым голосом провизжал
последний. Все наконец расселись в ряд на стульях напротив князя, все,
отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили из одной
руки в другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все однако ж
молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: "нет,
брат, врешь, не надуешь!" Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для
началу произнести одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят
вместе, перегоняя и перебивая друг друга.
VIII.
- Господа, я никого из вас не ожидал, - начал князь, - сам я до сего
дня был болен, а дело ваше (обратился он к Антипу Бурдовскому) я еще месяц
назад поручил Гавриле Ардалионовичу Иволгину, о чем тогда же вас и уведомил,
Впрочем, я не удаляюсь от личного объяснения, только согласитесь, такой
час... я предлагаю пойти со мной в другую комнату, если не надолго... Здесь
теперь мои друзья, и поверьте...
- Друзья... сколько угодно, но однако же позвольте, - перебил вдруг
весьма наставительным тоном, хотя все еще не возвышая очень голоса,
племянник Лебедева, - позвольте же и нам заявить, что вы могли бы с нами
поступить поучтивее, а не заставлять нас два часа прождать в вашей
лакейской...
- И конечно... и я... и это по-княжески! И это... вы, стало быть,
генерал! И я вам не лакей! И я, я... - забормотал вдруг в необыкновенном
волнении Антип Бурдовский, с дрожащими губами, с разобиженным дрожаньем в
голосе, с брызгами, летевшими изо рта, точно весь лопнул или прорвался, но
так вдруг заторопился, что с десяти слов его уж и понять нельзя было.
- Это было по-княжески! - прокричал визгливым, надтреснутым голосом
Ипполит.
- Если б это было со мной, - проворчал боксер, - то-есть, если б это
прямо ко мне относилось, как к благородному человеку, то я бы на месте
Бурдовского... я...
- Господа, я всего с минуту узнал, что вы здесь, ей богу, - повторил
опять князь.
- Мы не боимся, князь, ваших друзей, кто бы они ни были, потому что мы
в своем праве, - заявил опять племянник Лебедева.
- Какое однако ж, позвольте вас спросить, имели вы право, - провизжал
опять Ипполит, но уже чрезвычайно разгорячаясь, - выставлять дело
Бурдовского на суд ваших друзей? Да мы, может, и не желаем суда ваших
друзей; слишком понятно, что может значить суд ваших друзей!..
- Но ведь если вы, наконец, господин Бурдовский, не желаете здесь
говорить, - удалось наконец вклеить князю, чрезвычайно пораженному таким
началом, - то говорю вам, пойдемте сейчас в другую комнату, а о вас всех,
повторяю вам, сию минуту только услышал...
- Но права не имеете, права не имеете, права не имеете!.. ваших
друзей... Вот!.. - залепетал вдруг снова Бурдовский, дико и опасливо
осматриваясь кругом и тем более горячась, чем больше не доверял и дичился, -
вы не имеете права! - и, проговорив это, резко остановился, точно оборвал, и
безмолвно выпучив близорукие, чрезвычайно выпуклые с красными толстыми
жилками глаза, вопросительно уставился на князя, наклонившись вперед всем
своим корпусом. На этот раз князь до того удивился, что и сам замолчал и
тоже смотрел на него выпучив глаза и ни слова не говоря.
- Лев Николаевич! - позвала вдруг Лизавета Прокофьевна: - вот прочти
это сейчас, сию же минуту, это прямо до твоего дела касается.
Она торопливо протянула ему одну еженедельную газету из юмористических
и указала пальцем статью. Лебедев, когда еще входили гости, подскочил сбоку
к Лизавете Прокофьевне, за милостями которой ухаживал, и ни слова не говоря,
вынув из бокового своего кармана эту газету, подставил ей прямо на глаза,
указывая отчеркнутый столбец. То, что уже успела прочесть Лизавета
Прокофьевна, поразило и взволновало ее ужасно.
- Не лучше ли, однако, не вслух, - пролепетал князь, очень смущенный, -
я бы прочел один... после...
- Так прочти же лучше ты, читай сейчас, вслух! вслух! - обратилась
Лизавета Прокофьевна к Коле, с нетерпением выхватив из рук князя газету, до
которой тот едва еще успел дотронуться: - всем вслух, чтобы каждому было
слышно.
Лизавета Прокофьевна была дама горячая и увлекающаяся, так что вдруг и
разом, долго не думая, подымала иногда все якоря и пускалась в открытое
море, не справляясь с погодой. Иван Федорович с беспокойством пошевелился.
Но покамест все в первую минуту поневоле остановились и ждали в недоумении,
Коля развернул газету и начал вслух, с показанного ему подскочившим
Лебедевым места:
"Пролетарии и отпрыски, эпизод из дневных и вседневных грабежей!
Прогресс! Реформа! Справедливость!"
"Странные дела случаются на нашей, так называемой святой Руси, в наш
век реформ и компанейских инициатив, век национальности и сотен миллионов,
вывозимых каждый год за границу, век поощрения промышленности и паралича
рабочих рук! и т. д. и т. д., всего не перечтешь, господа, а потому прямо к
делу. Случился странный анекдот с одним из отпрысков миновавшего помещичьего
нашего барства (de profundis!), из тех, впрочем, отпрысков, которых еще деды
проигрались окончательно на рулетках, отцы принуждены были служить в юнкерах
и поручиках и по обыкновению умирали под судом за какой-нибудь невинный
прочет в казенной сумме, а дети которых, подобно герою нашего рассказа, или
растут идиотами, или попадаются даже в уголовных делах, за что, впрочем, в
видах назидания и исправления, оправдываются присяжными; или наконец кончают
тем, что отпускают один из тех анекдотов, которые дивят публику и позорят и
без того уже довольно зазорное время наше. Наш отпрыск, назад тому сп
...Закладка в соц.сетях
