Жанр: Детская
Приключения Кроша 1-3.
...ял это дело, я был у Софьи Павловны, в школе, у Михеева, у тех же
Агаповых. И вот является тин!
Нет, извините, пусть сам поищет!
Это я твердо решил: пусть сам поищет. Написал в газете, объявил по
радио - прекрасно! Пусть продолжает. Он - по своей линии, я - по своей.
- Прекрасно! - сказал я. - Пусть дает объявления, пусть пишет - это
делу не помешает. Но вот этим, - я показал на список солдат, - я буду
заниматься сам.
Дедушка ничего не ответил. Не знаю, одобрил ли он меня. Вероятно, не
одобрил. Но он хорошо понял, что я имею в виду. От него юный Агапов не
узнает об этом списке.
Дедушка наклонился к фотографии, показал на Бокарева:
- Старшина, видно, орел! А все же на войне бывает самый неожиданный
поворот событий.
19
Да, старшина - орел! Его могила, он разгромил штаб. Вот только кисет с
буквой "К"...
Мои разговоры с Михеевым, с Софьей Павловной, с теми же Агаповыми были
случайными, неожиданными: я застал людей врасплох, они не подготовились,
ничего не воскресили в памяти. А сейчас, по прошествии времени, воскресили.
Но идти к Агаповым я не мог - там Славик. Отпадает. К Софье Павловне?
Она живет в одном доме с Наташей. Наташа может подумать, что я ищу встречи с
ней. А я не ищу встречи с ней.
Ладно, схожу к Михееву, а там будет видно.
Михеева я застал опять в саду. Опять он стрелял из двустволки по
галкам.
Увидев меня, он опустил ружье.
- До чего вредная птица! Человек плоды из земли добывает, а она портит.
- Безобразие! - согласился я и перешел к делу. - Я к вам насчет
Вакулина.
- Какого такого Вакулина?
- Раненого солдата, что у вас лежал.
- А откуда известно, что он Вакулин?
- Суду все известно, - пошутил я.
- Не знаю, не знаю... Вакулин... Он мне своей фамилии не докладывал.
Он произнес это, как мне показалось, нервно, даже раздраженно. Он был
не такой прошлый раз, не такой спокойный и деловой, как тогда.
Потом спросил:
- Фамилию-то где узнал?
- В военном архиве.
- Только его фамилию сообщили?
- Нет, известны фамилии всех пятерых. Тот, кого вы показали, - Вакулин.
- А из остальных есть кто живой?
- Этого мы пока не знаем.
- Так, - задумчиво проговорил Михеев, - так чего ты спрашиваешь?
- Как Вакулин попал к вам?
- Раненый он был. Привели его два солдата и ушли. Один из них старшина,
другой просто солдат.
Я протянул ему фотографию:
- Есть здесь этот третий солдат?
Он надел очки, долго рассматривал фотографию, потом снял очки, положил
в футляр, вернул мне фотографию:
- Не могу сказать, ошибиться боюсь. Может, кто из этих, а кто - не
помню. Ивана помню, старшину помню, а третьего не помню. А зачем он вам?
- Как - зачем? Выясняем, чья могила.
- Так ведь могила того, кто штаб разгромил.
- Да.
- А штаб разгромил старшина, я ведь говорил.
- Но вы этого не видели.
- Не видел. Только все сопоставление фактов такое. Старшина разгромил,
никто другой.
- Допустим, - согласился я, - но где старшина прятался четыре дня?
- Вот этого я сказать не могу.
- Значит, его прятал какой-то местный житель.
- Весьма возможно. Только как этого жителя найдешь, может, нет его и в
живых... В войну кто здесь был? Старики или инвалиды вроде меня. Все почти
вымерли, и меня скоро не будет. По радио объявляли и в газете писали, может,
и придет тот, кто старшину прятал. Вам лучше знать, - заключил он, вероятно
предполагая, что я имею отношение к этим объявлениям.
Софью Павловну я застал в той же позиции - у телевизора. Смотрела
кинопанораму.
На мой вопрос: действительно ли убитый был такой высокий, как она
говорила, ответила:
- И, милый... Как теперь скажешь: высокий был или невысокий. Не стоял
ведь, а лежал. Ночью дело было. Помнится мне, яму длинную копали. А может,
показалось, что длинную, - я их никогда в жизни не копала, могилы эти.
Может, и не такая уж она длинная была. Торопили нас немцы: давай, давай,
шнель!..
- Хорошо, - сказал я, - допустим. Ну, а кисет - это точно его?
Она даже обиделась:
- Что же, я свой кисет подсунула? Я не курящая. В молодых годах
выкуришь, бывало, в компании папироску, а чтобы махоркой вонять, кисет - да
ты что, милый, в уме?
- Возможно, некоторые мои вопросы и выглядят нелепо, вы меня извините,
- сказал я, - но очень запутанное дело, и хочется выяснить.
- Чего же тут запутанного? - удивилась она. - Убили солдата,
похоронили, сберегли могилку. Теперь вот, говорят, памятник поставили. Хочу
пойти посмотреть, да ноги не ходят. Может, кто на машине подвезет...
- И долго тут немцы были?
- С месяц, наверно, были, а то и два, недолго пановали.
Я вышел от Софьи Павловны и во дворе столкнулся с Наташей.
Я далек от мистики. Но если подсчитать шансы "за" и "против" того, что
в те несколько минут, что буду пересекать двор, я встречу Наташу, то они
будут выглядеть, как единица к ста. И вот, представьте, я с ней столкнулся
во дворе.
Но главная мистика заключалась в том, что, идя сюда, я знал, что
встречу ее. Хотите верьте, хотите нет, но был уверен, что встречу. И
встретил.
- А, Наташа, приветик!
- Здравствуй!
- Как жизнь?
- Спасибо, - ответила она.
- Школьнички уселись за парты?.. Куют процент успеваемости?
Она не ответила.
- В сущности, - сказал я проникновенно, - это лучшее время нашей жизни.
Наташа и тут промолчала.
Она была в темном демисезонном пальто, в беретике, в темных туфельках.
Стройная, смугленькая девчонка, к сердцу которой я так и не нашел дороги.
Стоишь перед ней, чувствуешь другой, чужой и чуждый тебе мир. И не
понимаешь, почему это происходит.
- Чего ты на меня дуешься? - спросил я.
- Я? С чего ты взял?
- Я же не слепой.
Она пожала плечами:
- Я отношусь к тебе, как ко всем.
Она честно сказала, спасибо! Она относится ко мне, как ко всем, то есть
никак. А я отношусь к ней не так, как ко всем. В этом разница.
Но развивать эту мысль значило настаивать на том, чтобы она относилась
ко мне, как я отношусь к ней. Конечно, любовь должна быть настойчивой, ее
нужно добиваться, надо завоевывать женское сердце. Но я не знал, как это
делается. Есть такие упорные, настырные ребята, ухаживают, добиваются, даже
женятся в конце концов. Но я думаю, что в итоге ничего хорошего из этого не
может получиться. Если сразу не возникла обоюдная симпатия, то она уже не
возникнет, как ни старайся.
- Кстати, - сказал я, - у меня есть список солдат.
Она не поняла:
- Каких солдат?
- Ну, тех пяти, что на фотографии.
- Да? - оживилась она. - Как это тебе удалось?
Она способна на эмоции! Только не в связи со мной.
- Удалось! Тридцать тысяч курьеров доставили.
- Покажи.
Я показал ей список солдат.
- Отдай его в школу, - сказала она, - ребята этим будут заниматься.
- А ты не будешь?
- Ведь я в десятом, - ответила она, как мне показалось, с некоторым
сожалением.
Ах да! Розысками, штабом занимаются восьмые и девятые классы. Десятые
классы готовятся достойно завершить полное среднее образование.
Но я был рад, что сказал ей про список. У меня гора упала с плеч,
камень свалился с сердца. Я не скрывал этого списка. А докладывать о нем
Агапову не обязан.
- Ну, бывай, - сказал я.
- До свидания, - ответила она.
- Видали его! - Воронов обращался к инженеру Виктору Борисовичу. -
Вернулся! Не взяли тебя на шоколадную фабрику?
- Не взяли.
- Я знал, что ты вернешься, - сказал Воронов, - потому что ты в душе
своей бродяга. Хип-пи - вот ты кто!
И когда он произнес "хип-пи", растягивая его и смакуя, я окончательно
убедился, что я снова на своем дорожном участке. В Советском Союзе есть,
наверно, только один дорожно-строительный участок, где его начальник -
заметьте, инженер - произносит слова, значение которых плохо понимает.
"Хиппи"!
- А куда бродяге идти? - продолжал Воронов. - Дорогу строить - вот
куда.
- Это не совсем так, - возразил я сдержанно. Не хотел спорить.
Однако Воронова не интересовало, хочу я спорить или не хочу. Есть повод
поучить меня, вот он и поучает.
- А меня судьба назначила руководить вами, бродягами, - продолжал он, -
и это совсем не просто. Я прощаю тебе первое дезертирство, второго не прощу.
Если уж ты хиппи, то проявляй сознательность. Потому что здесь производство.
Понял? Про-из-вод-ство! А теперь иди, приступай к работе.
Я пошел и приступил к работе.
Механик Сидоров и ремонтники встретили меня так, будто ничего не
случилось. Возможно даже, не знали, что я уезжал в Москву: думали,
околачиваюсь где-нибудь на участке.
Некоторые изменения произошли в моем вагончике. Андрей купил "Курс
русской истории" Ключевского в пяти томах и теперь изучал историю не по
романам, а по первоисточникам. У Маврина физиономия была цела. Юра приобрел
новый японский транзистор "Сильвер", но ходил мрачный - поссорился с Людой.
Если среди нас и были бродяги, как утверждал Воронов, то это Люда. Ее
родители жили в Сочи, но она уехала оттуда, когда ей было шестнадцать лет.
Сейчас ей девятнадцать. Все едут в Сочи, все стремятся туда, а она удрала
оттуда.
Мне уже попадались вот такие бродячие девчонки. Все они, как правило, с
юга - из Сочи, из Ялты, из Сухуми. Такая Люда с детства видит людей, ведущих
курортный, то есть праздный образ жизни: не работают, днем валяются на
пляже, вечерами веселятся в ресторанах, на них модные костюмы, платья,
украшения. И Люде кажется, что в Москве все сплошные курортники. Она не
понимает, что перед ней такие же простые люди, как ее отец и мать, как она
сама, только на отдыхе. И если ее родители поедут в отпуск куда-нибудь на
Рижское взморье, то тамошним девчонкам и мальчишкам тоже будут казаться
бездельниками.
Ничего этого в свои шестнадцать лет Люда не понимала. Перед ней были
шикарно одетые и праздно живущие люди. Ей хотелось такой же жизни, хотелось
Москвы, столицы, модных тряпок, тем более что была смазливенькая. И вот
уехала в Москву. Как, каким образом, одна или не одна - я не знаю, она мне
не рассказывала, и не знаю, рассказывала ли вообще кому-нибудь. Может быть,
как большинство таких красоток, надеялась стать киноактрисой и околачивалась
в проходной "Мосфильма" или студии имени Горького. Или пыталась поступить в
театральное училище. Или выйти замуж за престарелого академика. Не знаю.
Только ни киноактрисой, ни студенткой театрального училища, ни женою
академика не стала, в Москве не прописалась. Очутилась на
дорожно-строительном участке, в вагончике, в должности нормировщицы.
Среди наших простых рабочих женщин она выглядела как белая ворона в
своей мини-юбке (я думаю, единственной), в своем мини-плаще (я думаю, зимой
он заменял ей шубу), в двух кофточках (одну она надевала утром, на работу,
другую - вечером, когда мы сидели под шатром в столовой). Наши кадровые
работницы, жившие в вагончиках, к примеру та же Мария Лаврентьевна, имели
где-то свой дом, семью, получали письма, сами писали, посылали деньги. Люда
писем не получала, сама, наверно, никому тоже не писала, а денег уж
наверняка не посылала. У нее их не было.
Она была перекати-поле - вот кем она была. Я никогда не думал, что ей
всего девятнадцать лет; думал, года двадцать три - двадцать четыре. И хоть
здорово поколотила ее жизнь, била и трепала ее, но, видно, уж такова ее
натура: она не могла сидеть на одном месте и собиралась уехать. А Юра не
хотел, чтобы она уезжала, ходил сам не свой, мрачный, злой, объявил, что не
отпустит Люду. По какому праву? Не отпустит, и все. Пусть попробует уехать!
Пусть только попробует!
Я не знаю, что скрывалось за этой угрозой. Убьет он ее, что ли? Мне
казалась странной такая примитивность нравов. А если Люда его разлюбила? Она
же свободный человек! Мне нравится Наташа, а я ей - нет; я отошел в сторону,
и все. Так и он должен сделать - отойти в сторону. Но ребята в вагончике
были другого мнения.
- Выходит, зазря он все это ей покупал, - говорил Маврин, - и туфли, и
кофточки, и плащ купил? Ведь на ней ни черта не было - я помню, как она к
нам приехала. А теперь смывается.
Я был поражен такой логикой, таким ходом мыслей, такой моралью.
- Выходит, он ее купил? Навечно! Она его собственность? Странная
философия.
- Ничего странного нет, - возражал Маврин, - если ты не собираешься с
человеком жить, тогда и не принимай от него ничего. Это ведь не коробка
шоколадного набора. Коробка шоколадного набора - это для знакомства, ну, еще
духи "Красная Москва". Но уж если он ее одевает, обувает, значит, сам
понимаешь...
- А если она ему отдаст его барахло? - сказал я.
- А зачем оно ему? - возразил Маврин. - Продавать? Другой дарить? Не в
барахле дело. А в том, что брала. Это все равно что жена.
- Почему бы им не жениться? - подхватил я.
- Легко сказать - жениться! - заметил Андрей. - А где жить? Думаешь, им
Воронов даст отдельный вагончик?
- Но ведь у нее где-то есть дом, и у него есть дом. И если люди любят
друг друга, то какое имеет это значение...
- Мальчик ты еще рассуждать, Сережка, - сказал Маврин, - ничего ты в
этом не понимаешь. Женщину надо найти самостоятельную, хозяйку, а Людка что?
- Из таких вот девчонок, как Люда, выходят самые лучшие жены, - объявил
я.
- Во дает! - усмехнулся Андрей. - А ты откуда знаешь? По собственному
опыту?
- Может быть, и по собственному.
Я действительно где-то читал, что легкомысленные особы становятся
верными супругами.
- Никак не пойму, - сказал Андрей, - ты на самом деле дурной или
притворяешься?
- Глядя на тебя, об этом даже не приходится задумываться, - врезал я
ему.
А Маврин твердил свое:
- Юрка этого так не оставит. Быть тут серьезному происшествию.
Но пока никаких происшествий не было и не предвиделось. Люда
по-прежнему сидела с нами в столовой, с нами обедала и ужинала, инженер
Виктор Борисович развлекал нас своими рассказами.
Как-то вечером мы сидели у костра: я, Юра, Андрей, Маврин, Люда и
Виктор Борисович.
Виктор Борисович говорил, что Максим Горький очень любил жечь костры и
даже придавал им мистическое значение. Не знаю, правда это или нет. Но,
когда жгли костер, вагончик был пуст, и я мог спокойно заниматься, а когда
кончал заниматься, присаживался к ним.
Пекли картошку, иногда жарили шашлык или просто мясо.
Сегодня пекли картошку.
Качалось пламя костра. В деревне лаяли собаки. Далеко маячили тусклые
огни Корюкова.
Люда щепкой вытаскивала из костра готовые картофелины, подвигала их
нам. Обжигая пальцы, мы снимали с них кожуру, посыпали солью и ели.
У нас на участке неплохая столовая, шеф-повар из Риги. Как говорил
Воронов, тоже бродяга и вот попал к нам. Но его Воронов ценил больше всех:
хорошее питание - залог устойчивости кадров. И все же столовая надоедала.
Такие ужины у костра мы очень любили.
- Из картофеля можно изготовить сто блюд, - сказал Виктор Борисович и
начал загибать пальцы, - картофель печеный, отварной, жареный, сушеный,
тушеный, в мундире, пюре, молодой в сметане, фаршированный мясом, рыбой,
селедкой. Картофельные оладьи, котлеты, крокеты, хлопья...
- Моя мамаша, - перебил его Андрей, - печет пирожки с картофелем -
пальчики оближешь.
- А моя муттер, - сказал Маврин, - в мясной стюдень кладет куриные
косточки. Объедение!
Он так и сказал - "стюдень", закрыл глаза, закачал головой, даже
замычал от удовольствия.
Странно было слышать, что у Маврина где-то мать и он помнит о ней.
Мне тоже хотелось отметить мою маму. Но я не сумел сразу вспомнить,
какое блюдо она готовит лучше всего: она их все хорошо готовит. Пока я
перебирал их в памяти, Виктор Борисович продолжал рассказывать про
картофель, про его происхождение и историю: как его завезли из Перу первые
испанские завоеватели, как принудительно насаждали при Екатерине, про
картофельные бунты и все такое прочее.
Виктор Борисович передавал общеизвестные факты. Но для ребят его
рассказы были гранью их тяжелой полевой жизни, и это была светлая грань. И в
том, как ребята слушали, и было очарование его баек.
Нас неожиданно ослепил свет фар - подъехала машина. Не наша машина -
наши машины, подъезжая ночью к вагончикам, переходят на ближний свет.
Шофер погасил фары, мы увидели старую "Победу". Из нее вышел человек и
направился к нам. Сердце у меня екнуло - это был Славик Агапов; я сразу
понял, зачем он пожаловал сюда.
- Простите, - начал Славик, подойдя к костру и блестя своими очками, -
где я могу...
Тут он увидел меня, тоже сразу узнал:
- Ага, я как раз к тебе. Здравствуй!
- ЗдравствуйТЕ!
Я подчеркнул слог "ТЕ", чтобы он мне не "тыкал".
- Слушай, - своим нахальным, категоричным голосом продолжал он, - в
школе мне сказали, что у тебя есть адрес этого солдата.
Значит, вот кто меня продал - Наташа. Впрочем, она не знает, что я не
желаю вмешательства этого типа.
- Какого - этого? - переспросил я.
- Ты ведь знаешь, о ком я говорю.
Ну что ж, раз он мне так упорно "тыкает", я тоже буду "тыкать".
- Видишь ли, - сказал я, - у меня есть адреса всех пяти солдат. Какой
именно тебя интересует?
- Старшина.
- Могу я узнать, почему именно он?
На его лице появилась гримаса, но он был в моих руках и понимал это: я
могу послать его ко всем чертям!
Я не услышал зубовного скрежета, но думаю, что он скрежетал зубами. Во
всяком случае, круглые стекла его очков еще никогда так хищно не блестели.
- Потому что он и есть неизвестный солдат.
- Из чего это следует?
Какого черта он приволокся сюда! Теперь все в отряде узнают, что я
занимаюсь делом неизвестного солдата. А я не хотел, чтобы здесь об этом
знали. И если этот будущий Стендаль хочет искать - пусть ищет. Я ему не
обязан докладывать о своих розысках.
Я говорил с ним так, что другой на его месте исчез бы моментально. Но
это был очень настырный и упрямый тип.
- Из чего? - спокойно переспросил он. - Его узнал Михеев, его узнала
моя мама, на него показывает женщина, которая его закапывала. И, наконец,
именно у него нашли промокашку.
Ребята, разинув рты, слушали наш разговор.
Я вынул из углей картошку, побросал в руках, отодрал сверху шкурку,
посыпал солью, куснул.
Славик стоял и ждал, пока я проделал эту процедуру. Он был в моих руках
и понимал это.
Андрей лениво поднялся, пошел в вагончик, принес табуретку.
Агапов сел, процедив сквозь зубы нечто вроде "благодарю". То, что он
хам, я заметил сразу. Но раз ты хам, то будь хоть вежливым хамом.
- Твоя мама не утверждает категорически, что ее взял именно старшина, -
возразил я, - она сказала: кто-то из них, то есть из двух солдат, взял
промокашку.
- Да, она так сказала, тогда для нее это было неожиданно. А теперь она
вспомнила и утверждает: промокашку взял старшина.
- Ну что ж, - согласился я, - промокашка, безусловно, доказательство.
Но, понимаешь, не единственное. Там был еще кисет. Ты его видел?
- Видел, - нетерпеливо ответил Агапов.
Мои вопросы начинали его злить. Ничего, потерпит.
- Ты видел, что вышито на кисете?
Он помолчал, и я ответил за него:
- На кисете вышита буква "К". Значит, имя или фамилия этого солдата
начинается на "К". А старшину зовут Дмитрий, фамилия его Бокарев. Так-то
вот.
Но на Агапова это не произвело ни малейшего впечатления.
- Это не имеет ровно никакого значения, - объявил он, - вряд ли молодой
солдат занимался вышиванием. Вышивала эту букву женщина, та, что подарила
ему кисет, и она могла поставить первую букву своего имени: Ксения,
Клавдия...
Рассуждал он логично. По всему, неизвестный солдат - это старшина
Бокарев. Но кисет, кисет... И один из солдат - Краюшкин. Славик этого не
знает и, что самое смешное, не хочет знать. Он интересуется только
старшиной. Он настолько убежден, что это старшина, что даже не спрашивает
фамилии остальных. Ну и пожалуйста!
- Так что тебе от меня нужно? - спросил я.
- Мне нужен адрес старшины. Как ты его назвал?
Я повторил:
- Бокарев Дмитрий Васильевич.
Он вынул блокнот, ручку и записал это.
- А адрес?
- Адреса у меня нет.
- Как - нет? Наташа сказала, что есть.
- Я не знаю, что вам сказала Наташа, - я опять перешел на "вы" и тем
самым пригласил и его это сделать, - но у меня их адресов нет. У меня есть
только названия населенных пунктов, из которых они в свое время были
призваны в ряды Красной Армии.
Так официально я все это сформулировал.
- Хорошо, - согласился Агапов, - а откуда был призван Бокарев?
- Село Бокари, Красноярского края.
Он записал, потом спросил:
- Точно?
- Не знаю, - усмехнулся я, - я при этом не был. Так значится в справке
военного архива.
- Вы можете показать мне эту справку?
Ну вот, наконец он понял, что мне нельзя "тыкать".
Мне не хотелось показывать ему справку. Я даже опасался, что он положит
ее в карман. От хама всего можно ожидать. Но нет, побоится, нас тут много, а
он один.
Я вынес из вагончика список.
Он поднес его к очкам, взялся за ручку и блокнот. Я думал, он сейчас
его перепишет. Но нет, он только сверил со списком свою запись о Бокареве.
Запись оказалась правильной, и он вернул мне список. Больше его никто не
интересовал. И это понятно. Ведь его не интересовал солдат сам по себе. Для
него он был всего лишь исторический персонаж. И этот персонаж, видно, уже
готов в его воображении, под это он и подгоняет факты. А может быть, он
вовсе не историк Просто легкомысленный, поверхностный человек, организатор
всякого рода сенсаций и шумих.
Как бы в подтверждение моих мыслей Агапов сказал:
- Между прочим, установлено: старшина прятался в нашем доме, на
сеновале, и, выйдя оттуда, разгромил штаб.
Ах вот оно что! Товарищ Агапов, оказывается, имеет некоторое отношение
к подвигу.
Он встал, положил в карман блокнот, сунул авторучку и, обращаясь ко
всем и ни к кому, сказал:
- До свидания!
Кто-то из ребят что-то пробормотал в ответ. А кто и ничего не
пробормотал. Этот тип всем не понравился.
Только Люда громко и насмешливо произнесла:
- Наше вам се!
"Се" обозначало у нее "сердечный привет".
Некоторое время мы сидели молча, потом Юра сказал:
- Ну ты и фрукт!
- Что ты имеешь в виду? - удивился я.
- За этим ездил в Москву?
- Попутно.
- И правильно сделал, - похвалил Андрей.
- А в чем суть? - спросил Виктор Борисович. - Я не все понял в вашем
споре.
Я рассказал и саму историю, и ее суть, и почему Славик настаивает на
Бокареве, привел все доказательства "за" и "против" Бокарева, "за" и
"против" Краюшкина и Вакулина.
- Все же самые убедительные доказательства - в пользу старшины, -
заметил Виктор Борисович.
Все согласились, что неизвестный солдат, скорее всего, старшина
Бокарев. Причем Маврин выдвинул такой аргумент:
- Из этих пяти только он один и мог разгромить штаб. Остальные шоферня
- они и гранаты не умеют бросать.
Но все также согласились, что надо точно выяснить и зря молодой Агапов
так торопится. В объяснение его торопливости тот же Маврин выдвинул
неожиданную версию.
- Выдали они нашего солдата, вот и заметают следы.
- Да нет, - решительно возразил я, - никто никого не выдавал, это
вполне порядочные люди, там совсем другое.
Однако нелепое предположение Маврина оказалось предметом нашего спора.
- Все могло быть, - сказал Андрей, - в войну все было. На его месте
любой бы торопился.
- Я бы не торопился, - возразил я. - Если бы кто-нибудь сказал про
моего отца, что он предатель, я бы просто дал этому человеку по морде.
- А если бы к этому были доказательства? - спросил Юра.
- Я бы сказал: пожалуйста, давайте их обсудим, давайте исследуем
историю каждого из пяти солдат, чтобы все было абсолютно ясно. Я бы не
торопился.
- А если Славик не верит своей бабушке? - настаивал Юра. - Сейчас она
хорошая, а двадцать пять лет назад испугалась немцев. Вот он и не хочет
никакого исследования. Хочет доказать, что их солдат разгромил штаб, а
потому, значит, они его не выдали.
- Это ты брось! - вмешался Маврин. - Раз выдали немцам нашего солдата,
то и нечего защищать.
- Что же ему, родных предавать? - возразил Юра.
При всей нелепости мотива спор начинал приобретать остроту.
Я сказал:
- Отца нельзя предавать. Отцу надо верить.
- Но исторические факты?! - возразил Андрей.
- Я не хочу знать никаких исторических фактов, - закричал я, - сын не
может предавать своего отца! Если мы не будем верить в своих отцов, тогда мы
ничего не стоим.
- Чего ты кричишь! - сказал Андрей. - Разобраться надо, а ты кричишь.
На свете есть подлецы, у подлецов есть дети. Что же этим детям - защищать
своих отцов-подлецов?
Вопрос был поставлен коварно. Все смотрели на меня, ждали моего ответа.
И во взгляде Люды я заметил что-то такое особенное. Видно, неважно у нее
сложилось с родителями.
- Говорите что хотите, - сказал я, - но я убежден в одном: сын не может
быть судьей своего отца. Если мой отец преступник, я не могу быть его
защитником. Но я не могу и быть его обвинителем. Пусть его судит суд,
общество, пусть его вина падет и на меня, и позор пусть падет на меня. Если
я не сумею жить с этим позором, я умру.
- А он дело говорит, - заметил Андрей.
Юра скривил губы:
- В теории все выглядит красиво.
- Между прочим, - опять сказал я, - эти пять солдат считаются
исчезнувшими при загадочных обстоятельствах, по их делу велось следствие.
Возможно, их родным сообщили, что они дезертиры. Мы здесь похоронили героя,
разгромившего немецкий штаб, а его сын ходит по свету с мыслью, что его отец
дезертир. Должен он этому верить? Нет, не должен! Дезертир! Докажите, что он
дезертир! Покажите
...Закладка в соц.сетях
