Жанр: Детская
Приключения Кроша 1-3.
...фию.
Я не хотел ему мешать и отошел в сторону, рассматривая висящие на стене
гипсовые слепки рук.
Краснухин тоже делал вид, что не обращает внимания на Костю, ходил по
мастерской, чего-то перебирал, переставлял, выходил на кухню, разговаривал с
женой, снова возвращался. Было видно, что он не умеет не работать, не привык
отдыхать, не привык к темно-синему костюму, неважно чувствует себя в белой
рубашке и галстуке.
- Вы можете мне ее дать? - спросил Костя про фотографию.
- Насовсем - нет, переснять - пожалуйста.
- Это Владимир Николаевич? - спросил вдруг Костя.
Краснухин наклонился к фотографии.
- Да, по-видимому... Он был тогда в аспирантуре.
Это новость! Веэн еще в то время лично знал Мавродаки. Почему же он
ничего мне об этом не сказал?
- Вам не знакома такая фамилия - Максимов? - спросил я.
- Кто такой Максимов?
- Критик, наверно.
- Держусь от них подальше.
- Говорят, Владимир Николаевич прокатился по вашему адресу?
- Было дело.
- А что он писал?
- Тебя это интересует?
- Интересует.
Он кивнул на лежащую в углу кучу журналов:
- Поищи третий номер за прошлый год.
Найти журнал тоже оказалось не так просто. Я поразился беспечности
Краснухина. О нем написана статья, а он ее засунул сам не знает куда.
Я нашел журнал не в той куче бумаг, которую показал мне Краснухин, а
совсем в другом углу, за токарным станком.
В статье было написано, что творчество Краснухина не самостоятельно и
не находится в главном русле. Потом следовала фраза: "Искусство принадлежит
тому, кто несет его народу". Правильная мысль! Но ведь мне Веэн говорил
другое: "Искусство принадлежит тому, кто его любит, понимает и отстаивает".
Как-то раз он даже сказал: "Приходя на выставку, я чувствую себя
обокраденным". Он хочет, чтобы искусство принадлежало ему одному, хочет
набить им свои шкафы и полки. Дело даже не в том, что он думает одно, а
пишет другое. Веэн прохвост, это мне известно. Дело в том, что в статье
Максимова тоже трактовался этот вопрос. Я разыскал это место, вот оно:
"Искусство не принадлежит тому, кто им занимается. Оно прежде всего
орудие..." Мысли разные, но высказывал их один человек, это ясно, один и тот
же беспринципный человек. В статье Максимова было больше ругательств, в
статье Веэна - меньше, но писал их один человек, это точно.
- Вы дадите мне на пару дней журнал? - спросил я.
- Гм... А с чем я останусь?.. Впрочем, только верни...
Поразительный человек! Ни в чем не может отказать.
- Через два дня журнал будет у вас.
Краснухин достал из шкафа нэцкэ - круглую лакированную пуговицу с
изображением цветка на высоком, тонком стебле. Цветок тянулся к солнцу,
прекрасный, молодой, гибкий, излучающий радость и торжество жизни. Кругом
был мир и зелень, за горизонтом пылало солнце, а цветок стоял один, гордый,
сильный, чуть наклоненный в своем стремительном порыве.
Несколько минут Краснухин молча любовался пуговицей, потом сказал:
- Что прекрасно в этой нэцкэ? Прекрасно доброе чувство, которое двигало
ее создателем, сознание, что и сотни лет назад люди радовались прекрасному и
доброму. Я бы так и оценивал произведения искусства: по степени доброго
чувства, которое они вызывают.
- Это верно, - заметил я. - Еще Пушкин сказал: "Чувства добрые я лирой
пробуждал..."
Краснухин повращал на меня глазами, но ничего не ответил. А чего
отвечать? Лучше Пушкина не скажешь!
Краснухин положил нэцкэ в коробочку и протянул Косте:
- Возьми, это из коллекции твоего отца.
26
Мы вышли с Костей от Краснухина.
- Краснухин - человек, - сказал я.
Костя молчал.
- А Веэн написал про него подлую статью, - продолжал я.
Костя молчал.
- Хороший человек не напишет подлую статью, - заключил я.
Костя молчал.
- Ты знаешь, как умер твой отец?
Его лицо потемнело.
- Знаю.
- А почему он это сделал, знаешь?
- Моя мать ушла к другому человеку.
- Кто тебе сказал?
- Это не имеет значения.
- Тот, кто тебе это сказал, - лгун и обманщик.
- Молчи, ты ничего не знаешь!
- Ты молчи! Я знаю больше тебя, сейчас ты в этом убедишься. Давай
присядем.
Мы присели на скамейку. Я протянул Косте статью Максимова. Он прочитал
ее. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Сильный парень, ничего не
скажешь.
- Тебе все ясно? - спросил я.
- Зачем они скрывали от меня? - проговорил Костя.
- Как ты можешь это говорить! Ты не знаешь всех обстоятельств, ты ни
разу не говорил с матерью. Как ты можешь ее осуждать! Ты вообще не можешь ее
осуждать - она тебе мать.
- Я никого не осуждаю, - возразил Костя, - но не хочу с ними жить и не
буду.
Он произнес это со своим обычным упрямством. Убеждение его было
поколеблено статьей, но он травмирован неправдой, в которой вырос, никому и
ничему не верит. Ужасно жаль этого парня, но как его переубедить?
- Куда девалась коллекция?
- Не знаю.
- Ты поговоришь с матерью?
Он молчал.
- Ты поговоришь с матерью?
- Подумаю.
...Во дворе, у магазина спорттоваров, девушки разгружали фургон. Их
развлекал Шмаков Петр. Нес какую-то чепуху, а они смеялись. Какую бы ересь
ни порол Шмаков Петр, девчонки всегда хохочут. Несут футбольные мячи, а он:
"Забьем голешник"... Все хохочут. А что смешного? Тащат теннисные ракетки, а
Шмаков: "Полетим на этой ракете на Луну". Глупо? Глупо! А все смеются.
- Что делаем после работы? - развязно спросил Шмаков у Зои.
- А что вы предлагаете? - в тон ему бойко ответила Зоя.
- Есть дивные пластинки у меня, свободная квартирка у Кроша.
Я не против того, чтобы собраться. Но мог бы сначала спросить:
располагаю я свободным временем или нет?
Кроме электропроигрывателя, Шмаков притащил коробку с новыми
пластинками. На мой вопрос, где он их достал, ответил:
- Где достал, там уже нету.
Любит порисоваться, особенно перед девчонками. И командовать любит. И
пожрать.
- Девушки, наверно, голодны. Жарь яичницу, Крош!
- Я сама пожарю, - сказала Зоя.
Светлана и Рая мыли посуду, Зоя жарила яичницу, я накрывал на стол.
Шмаков менял пластинки на проигрывателе.
Все получилось очень весело и мило, не хуже, чем на пикнике. Мы съели
яичницу из восьми яиц (два я съел раньше), рубанули все плавленые сырки.
Шмаков еще потребовал, чтобы я сварил суп изо всех пакетиков, но я предложил
сделать это ему самому, и он отказался.
Потом мы смотрели по телевизору соревнования по художественной
гимнастике. Соревнования понравились девочкам - они сказали, что в их
магазине недавно продавались такие же костюмы, какие были на гимнастках.
Я предложил всей компании поехать завтра в Химки, на пляж.
- Завтра не могу, - загадочно улыбаясь, ответила Зоя.
- Ведь завтра понедельник - в магазине выходной.
- Потому и не могу, что выходной.
Девчонки захихикали, стали подмигивать друг другу, точно у них была бог
весть какая тайна.
- Вы чего? - недоуменно спросил я.
Они продолжали перемигиваться и хихикать, не обращая внимания на мой
вопрос, игнорируя мое недоумение, на что-то намекали, просили Зою чего-то
там купить. Они до того дохихикались, доперемигивались и доигнорировались,
что в конце концов проболтались: завтра Зоя едет в магазин для новобрачных.
Как торговый работник? В порядке обмена опытом? Ничего подобного! Зоя едет в
магазин для новобрачных как новобрачная. Она собирается выйти замуж. Черт
возьми! И за кого? За верзилу, которого я хотел считать ее братом.
- Это правда? - спросил я Зою с полным достоинством.
- Это правда, - ответила Зоя тоже с полным достоинством и со своей
проклятой улыбкой.
Шмаков Петр смотрел на меня. Еще ухмыляется, остолоп! Мне что! Я не
влюблен в Зою, как он. Его девушка выходит замуж, а он ухмыляется.
- Не огорчайся, Крош! - рассмеялась Рая. - Мы тебе найдем другую
невесту.
Дуры, как разговаривают со мной!
- Для меня это не новость, - сказал я. - Жених - шофер такси.
- Откуда ты знаешь? - удивилась Зоя.
- Видел, как он к магазину подъезжал, - заметил Шмаков, завидуя моей
проницательности.
- Я все знаю. Я так много знаю, что мне уже неинтересно жить.
Я повторил выпендрючку Игоря. Но здесь она годилась: главное было -
сохранить достоинство. А догадаться, кто приучил Зою раскатываться на такси,
было нетрудно.
Непонятно только, зачем она тогда, в лесу, разрешила себя поцеловать.
Таковы они!
Не так уж я любил Зою. Конечно, приятная девчонка. Но если бы,
допустим, мы плыли на пароходе - я, Зоя и Майка - и пароход стал бы тонуть,
я еще не знаю, на помощь кому бы я бросился в первую очередь: на помощь
Майке или на помощь Зое? По-видимому, сначала Майке. А уж вытащив Майку,
кинулся бы за Зоей. Не исключено, что за это время Зоя пошла бы ко дну. Но
не думаю - она крепкая девчонка и полная. А полные, как известно, лучше
держатся на воде и не так быстро тонут.
Если разобраться, то любви у нее ко мне не было, так, дурака валяла.
Недаром меня насторожила ее улыбка, насмешливая, поощрительная, с примесью
любопытства и с оттенком сомнения, - улыбочка Елизаветы Степановны, черт бы
побрал эту улыбочку! В сущности, это улыбка поверхностных, неглубоких натур.
У Майки не бывает такой улыбки. Майка никогда не ставит себя в двусмысленное
положение. Как она отбрила слесаря Лагутина, когда мы проходили
производственную практику на автобазе! И с Майкой есть о чем разговаривать,
бывают иногда разногласия, но это естественно - люди не могут думать
одинаково. А с Зоей я решительно не знаю, о чем говорить, мы не понимаем
друг друга. Шмакова Петра она понимает, а меня никак. Анекдот про английских
лордов и тот не поняла. И не слишком интересно ухаживать за девчонкой,
которая улыбается всем без разбора.
Я, конечно, утешал себя. Что там ни говори, обидно. То, что она дала
повод Веэну, - могло получиться случайно. Но зачем она дала повод мне?
Улыбалась, позволила поцеловать, ходила в кино. Легкомысленная девчонка!
Верзила совершает большую ошибку, женясь на ней.
Даже если они разыграли меня, все кончено. Кончено с Зоей. Но они не
разыгрывали. Достаточно вспомнить, как они обсуждали, что будут покупать в
своем пошлом салоне для новобрачных!
И все же было обидно. На душе скребли кошки. Богатое событиями лето: я
узнал, как бегают по спине мурашки и как на душе скребут кошки. Или, как
говорят наши наставники, у меня прибавилось жизненного опыта. Стало ли мне
от этого лучше - не знаю.
Я заставил себя не думать о Зое. Весь следующий день ждал звонка Кости.
Не выходил из дому, опасался, что он позвонит без меня. Питался супом из
пакетиков, но из дому не выходил. Порубал три пакетика.
Костя не позвонил, и я отправился к нему сам.
Дверь мне открыла худенькая женщина с грустными глазами - мать Кости.
Она сказала, что Костя у себя. Через большую комнату, где играла на рояле
Костина сестра, я прошел в лоджию.
Костя лежал на раскладушке и читал. Он скосил на меня глаза, но не
положил книгу.
- Чего не звонишь?
- Занят был.
Я кивнул в сторону большой комнаты.
- Говорил?
- Да.
- Ну и что?
- Все получилось из-за статьи.
- Все ясно, теперь сравни. - Я протянул ему журнал со статьей Веэна,
туда была вложена и переписанная мной статья Максимова.
Больше мне нечего было говорить. Костя достаточно умен, чтобы во всем
разобраться.
- Мама вышла за отчима через несколько лет после того, как все это
случилось, - сказал Костя. - И отчим меня усыновил. Они не хотели, чтобы я
знал, как умер мой отец, боялись меня огорчить, что ли, и потому скрывали от
меня правду.
- Ну что ж, - сказал я, - самое время подвести итоги.
- Я это сделаю сам, - сказал Костя.
- Мы это сделаем вместе, - ответил я.
...Веэн встретил нас настороженно. Не ожидал, что я приду снова, да еще
с Костей.
Костя поставил на стол фигурку мальчика с книгой.
- Откуда она у тебя? - спросил Веэн спокойно.
- Она всегда была у меня.
- Понятно.
За его спокойствием угадывалась тревога.
- Я читал вашу статью о Краснухине, она мне не понравилась, - сказал
Костя.
- Мне она тоже не слишком нравится, - ответил Веэн, - но напиши ее
другой, она была бы еще хуже.
Уж слишком издалека начинает Костя. Так мы никогда не доберемся до
сути. Я спросил напрямик:
- Вы знали такого - Максимова?
- Что за Максимов?
- В сорок восьмом году он написал статью о Костином отце.
Передо мной мелькнул знакомый мне уже мгновенный, колючий и вместе с
тем жалкий и обреченный взгляд.
- Да, такая статья была, я помню.
- Максимов бесчестный человек, - сказал Костя.
- Ты встречал абсолютно честных людей? Где? Назови! - сощурился Веэн.
Костя посмотрел на меня. Веэн перехватил его взгляд и пренебрежительно
поморщился:
- Крош бесплодный фантазер и мечтатель. А тебе предстоит жизнь. В мире,
где слабый падает под ударами судьбы. Тебя не обманет только твоя
независимость - я тебе ее дам.
Меня поразила страсть, с которой говорил Веэн. Он любит Костю, это
точно. Его неподдельная искренность поколебала даже меня. Я снова
почувствовал в себе раздвоение личности. Надо взять себя в руки! Что из
того, что он любит Костю? Вотрен тоже любил Люсьена де Рюбампре.
- У меня такое впечатление, - сказал я, - что статью о профессоре
Мавродаки и статью о художнике Краснухине писал один человек.
Того, что произошло вслед за этим, я никак не ожидал. Веэн бросился на
меня и схватил за грудь. Хорошо, что я сидел, если бы я стоял, то наверняка
бы упал - так стремительно бросился он на меня. И если бы Костя не схватил
его за руки, он наверняка задушил бы, слово даю!
- Ничтожество! - бормотал Веэн трясущимися губами. - Как ты смеешь!
Дрянь!
Вероятно, я немного испугался. Испугаешься, когда здоровый, спортивного
вида гражданин хватает тебя за горло. Если разобраться, то произошла
отвратительная сцена. Взрослый, как будто интеллигентный человек бросился
драться. Вот бы уж никогда не подумал, никогда не ожидал. А мы еще на
диспутах рассуждаем о мелком хулиганстве!
Веэн опустился в кресло и закрыл глаза руками. Довольно трагическая
поза. Мне даже сделалось как-то неловко. Но Костю эта поза никак не тронула,
я видел это по его холодному, бесстрастному лицу. И правильно! Хорошим
отношением к Косте Веэн хотел искупить свою вину. Но ведь он хотел сделать
Костю таким же проходимцем, каким был сам. Какое же это искупление вины? Это
- усугубление вины.
Не отнимая рук от лица, Веэн глухо проговорил:
- Все не так, как ты думаешь, Костя. Со временем ты все поймешь. Но
верь только мне! Все, что я делаю, я делаю для тебя, ты это знаешь.
- Максимов - это вы? - холодно спросил Костя.
- Нет! - закричал Веэн, отнимая руки, и я поразился тому, как сразу
постарело его лицо. - Максимов - это не я. Максимов - это время...
Потом я сообразил, как мне следовало ответить Веэну: "Плохого времени
не бывает, бывают плохие люди". Это было бы сказано! Но поздно думать об
этом! Впрочем, если представится случай, я это выскажу.
На улице я хотел обсудить с Костей все, что произошло. Надо было
выяснить еще некоторые детали. Но Костя не был настроен разговаривать. Я
только спросил:
- Будешь приходить к нам?
- Буду.
Он вынул из кармана нэцкэ - мальчика с книгой - и протянул мне:
- Возьми, может быть, будешь собирать...
- Зачем... Такая дорогая штука. И я не знаю, буду ли я собирать, скорее
всего, что не буду. И потом, ведь это...
Я хотел сказать, что ведь эта нэцкэ - память об отце. Но Костя не дал
мне договорить:
- У меня есть еще одна, та, что дал Краснухин, - цветок...
- Спасибо, - сказал я. - Так приходи.
- Ладно, - ответил Костя, повернулся и пошел по улице.
Некоторое время я видел его маленькую, но сильную фигурку, потом он
смешался с толпой прохожих.
Я представил себе, как он придет домой и будет разговаривать со своей
матерью и со своим отчимом. И когда я представил себе отчима, я подумал, что
на свете все же хороших людей гораздо больше, чем плохих.
Потом я открыл коробочку и снова рассмотрел нэцкэ - мальчика с книгой,
- лучшую нэцкэ из коллекции Мавродаки.
Мальчик пристально вглядывается в даль. Что видят его глаза?
Таинственные образы проносятся в детских мечтах подобно песням птиц. Но что
мы сделали для того, чтобы королевство фантазии стало рядом с нами навсегда?
Хорошая притча, правда?
Ею я начал, ею и заканчиваю свои записки.
До свидания!
1964-1965 гг.
Москва
Анатолий Наумович Рыбаков.
Неизвестный солдат
---------------------------------------------------------------------
Книга: А.Рыбаков. "Приключения Кроша"
Издательство "Детская литература", Москва, 1980
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 20 января 2002
---------------------------------------------------------------------
В детстве я каждое лето ездил в маленький городок Корюков, к дедушке.
Мы ходили с ним купаться на Корюковку, неширокую, быструю и глубокую речку в
трех километрах от города. Мы раздевались на пригорке, покрытом редкой,
желтой, примятой травой. Из совхозной конюшни доносился терпкий, приятный
запах лошадей. Слышалось перестукивание копыт по деревянному настилу.
Дедушка загонял коня в воду и плыл рядом с ним, ухватившись за гриву. Его
крупная голова, со слипшимися на лбу мокрыми волосами, с черной цыганской
бородой, мелькала в белой пене маленького буруна, рядом с дико косящим
конским глазом. Так, наверно, переправлялись через реки печенеги.
Я единственный внук, и дедушка меня любит. Я его тоже очень люблю. Он
осенил мое детство добрыми воспоминаниями. Они до сих пор волнуют и трогают
меня. Даже сейчас, когда он прикасается ко мне своей широкой, сильной рукой,
у меня щемит сердце.
Я приехал в Корюков двадцатого августа, после заключительного экзамена.
Опять получил четверку. Стало очевидно, что в университет я не поступлю.
Дедушка ожидал меня на перроне. Такой, каким я оставил его пять дет
назад, когда в последний раз был в Корюкове. Его короткая густая борода
слегка поседела, но широкоскулое Лицо было по-прежнему мраморно-белое, и
карие глаза такие же живые, как и раньше. Все тот же вытертый темный костюм
с брюками, заправленными в сапоги. В сапогах он ходил и зимой и летом.
Когда-то он учил меня надевать портянки. Ловким движением закручивал
портянку, любовался своей работой. Патом натягивал сапог, морщась не оттого,
что сапог жал, а от удовольствия, что он так ладно сидит на ноге.
С ощущением, будто я исполняю комический цирковой номер, я взобрался на
старую бричку. Но никто на привокзальной площади не обратил на нас внимания.
Дедушка перебрал в руках вожжи. Лошадка, мотнув головой, побежала с места
бодрой рысцой.
Мы ехали вдоль новой автомагистрали. При въезде в Корюков асфальт
перешел в знакомую мне выбитую булыжную мостовую. По словам дедушки, улицу
должен заасфальтировать сам город, а у города нет средств.
- Какие наши доходы? Раньше тракт проходил, торговали, река была
судоходной - обмелела. Остался один конезавод. Есть лошади! Мировые
знаменитости есть. Но город от этого мало что имеет.
К моему провалу в университет дедушка отнесся философски:
- Поступишь в следующем году, не поступишь в следующем - поступишь
после армии. И все дела.
А я был огорчен неудачей. Не повезло! "Роль лирического пейзажа в
произведениях Салтыкова-Щедрина". Тема! Выслушав мой ответ, экзаменатор
уставился на меня, ждал продолжения. Продолжать мне было нечего. Я стал
развивать собственные мысли о Салтыкове-Щедрине. Экзаменатору они были не
интересны.
Те же деревянные домики с садами и огородами, базарчик на площади,
магазин райпотребсоюза, столовая "Байкал", школа, те же вековые дубы вдоль
улицы.
Новой была лишь автомагистраль, на которую мы опять попали, выехав из
города на конезавод. Здесь она еще только строилась. Дымился горячий
асфальт; его укладывали загорелые ребята в брезентовых рукавицах. Девушки в
майках, в надвинутых на лоб косынках разбрасывали гравий. Бульдозеры
блестящими ножами срезали грунт. Ковши экскаваторов вгрызались в землю.
Могучая техника, грохоча и лязгая, наступала на пространство. На обочине
стояли жилые вагончики - свидетельство походной жизни.
Мы сдали на конезавод бричку и лошадь и пошли обратно берегом
Корюковки. Я помню, как гордился, впервые переплыв ее. Теперь бы я ее
пересек одним толчком от берега. И деревянный мостик, с которого я когда-то
прыгал с замирающим от страха сердцем, висел над самой водой.
На тропинке, еще по-летнему твердой, местами потрескавшейся от жары,
шуршали под ногами первые опавшие листья. Желтели снопы в поле, трещал
кузнечик, одинокий трактор подымал зябь.
Раньше в это время я уезжал от дедушки, и грусть расставания
смешивалась тогда с радостным ожиданием Москвы. Но сейчас я только приехал,
и мне не хотелось возвращаться.
Я люблю отца и мать, уважаю их. Но что-то сломалось привычное,
изменилось в доме, стало раздражать, даже мелочи. Например, мамино обращение
к знакомым женщинам в мужском роде: "милый" вместо "милая", "дорогой" вместо
"дорогая". Что-то было в этом неестественное, претенциозное. Как и в том,
что свои красивые, черные с проседью волосы она покрасила в рыже-бронзовый
цвет. Для чего, для кого?
Утром я просыпался: отец, проходя через столовую, где я сплю, хлопал
шлепанцами - туфлями без задников. Он и раньше ими хлопал, но тогда я но
просыпался, а теперь просыпался от одного предчувствия этого хлопанья, а
потом не мог заснуть.
У каждого человека свои привычки, не совсем, может быть, приятные;
приходится с ними мириться, надо притираться друг к другу. А я не мог
притираться. Неужели я стал психом?
Мне стали неинтересны разговоры о папиной и маминой работе. О людях,
про которых я слышал много лет, но ни разу не видел. О каком-то негодяе
Крептюкове - фамилия, ненавистная мне с детства; я готов был задушить этого
Крептюкова. Потом оказалось, что Крептюкова душить не следует, наоборот,
надо защищать, его место может занять гораздо худший Крептюков. Конфликты на
работе неизбежны, глупо все время говорить о них. Я вставал из-за стола и
уходил. Это обижало стариков. Но я ничего не мог поделать с собой.
Все это было тем более удивительно, что мы были, как говорится, дружной
семьей. Ссоры, разлады, скандалы, разводы, суды и тяжбы - ничего этого у нас
не было и быть не могло. Я никогда не обманывал родителей и знал, что они не
обманывают меня. То, что они скрывали от меня, считая меня маленьким, я
воспринимал снисходительно. Это наивное родительское заблуждение лучше
снобистской откровенности, которую кое-кто считает современным методом
воспитания. Я не ханжа, но в некоторых вещах между детьми и родителями
существует дистанция, есть сфера, в которой следует соблюдать сдержанность;
это не мешает ни дружбе, ни доверию. Так всегда и было в нашей семье. И
вдруг мне захотелось уйти из дома, забиться в какую-нибудь дыру. Может быть,
я устал от экзаменов? Тяжело переживаю неудачу? Старики ни в чем меня не
упрекали, но я подвел, обманул их ожидание. Восемнадцать лет, а все сижу на
их шее. Мне стало стыдно просить даже на кино. Раньше была перспектива -
университет. Но я не смог добиться того, чего добиваются десятки тысяч
других ребят, ежегодно поступающих в высшие учебные заведения.
Старые гнутые венские стулья в маленьком дедушкином доме. Скрипят под
ногами ссохшиеся половицы, краска на них местами облупилась, и видны ее слои
- от темно-коричневого до желтовато-белого. На стенах фотографии: дедушка в
кавалерийской форме держит в поводу коня, дедушка - объездчик, рядом с ним
два мальчика - жокеи, его сыновья, мои дяди, - тоже держат в поводу лошадей,
знаменитых рысаков, объезженных дедушкой.
Новым был увеличенный портрет бабушки, умершей три года назад. На
портрете она точно такая, какой я ее помню, - седая, представительная,
важная, похожая на директора школы. Что в свое время соединило ее с простым
лошадником, я не знаю. В том далеком, отрывистом, смутном, что мы называем
воспоминаниями детства и что, возможно, есть только наше представление о
нем, были разговоры, будто из-за дедушки сыновья не стали учиться,
заделались лошадниками, потом кавалеристами и погибли на войне. А получи они
образование, как хотела бабушка, их судьба, вероятно, сложилась бы
по-другому. С тех лет у меня сохранились сочувствие к дедушке, который никак
не был виноват в гибели сыновей, и неприязнь к бабушке, предъявлявшей ему
такие несправедливые и жестокие обвинения.
На столе бутылка портвейна, белый хлеб, совсем не такой, как в Москве,
гораздо вкуснее, и вареная колбаса неопределенного сорта, тоже вкусная,
свежая, и масло со слезой, завернутое в капустный лист. Что-то есть
особенное в этих простых произведениях районной пищевой промышленности.
- Пьешь вино? - спросил дедушка.
- Так, понемногу.
- Сильно пьет молодежь, - сказал дедушка, - в мое время так не пили.
Я сослался на большой объем информации, получаемой современным
человеком. И на связанную с этим обостренную чувствительность, возбудимость
и ранимость.
Дедушка улыбался, кивал головой, как бы соглашаясь со мной, хотя,
скорее всего, не соглашался. Но свое несогласие он выражал редко.
Внимательно слушал, улыбался, кивал головой, а потом говорил что-нибудь
такое, что хотя и деликатно, но опровергало собеседника.
- Я как-то раз выпил на ярмарке, - сказал дедушка, - меня мой родитель
та-ак вожжами отделал.
Он улыбался, добрые морщинк
...Закладка в соц.сетях
