Жанр: Биография
Биография
...аз кончиком
головного платка.
Я понял, что воспоминания причиняют ей боль, и не настаивал. Позднее
догадался, что память об Альбине для Евдокии Макаровны слишком дорога.
Старуха ни с кем не хотела делиться ею. Альбин был для нее почти сыном.
Стояла весна. Цвели сады. Море дышало порывами прохладного ветра.
Приезжих было мало, и дача Евдокии Макаровны пустовала. Вечерами мы подолгу
сидели вдвоем на веранде у большого медного самовара. Пили чай с
прошлогодним вареньем, тихо разговаривали. Говорила больше Евдокия
Макаровна, а я поддакивал невпопад и снова и снова вспоминал утро того
удивительного дня...
Уже не первый год проводил я конец весны, а иногда и начало лета в домике
дяди Митрофана на окраине Алушты. Посреди тенистого виноградника хозяева
устроили беседку. Там стоял грубо сколоченный стол. За ним хорошо работалось
в яркие солнечные дни, когда небо кажется прозрачным и глубоким, а редкие
облачка цепляются за скалистые вершины гор.
Море было рядом, его шум долетал вместе с дуновениями легкого ветра.
Сам дядя Митрофан появлялся редко. Летом он больше жил в лесной сторожке.
- Чтобы не мешать отдыхающим, - объяснял он, когда заглядывал домой.
В то утро он был дома...
Помню, у меня не клеилось с очерком. Я бросил перо и вышел в сад. Дядя
Митрофан в трусах, толстый и грузный, восседал на скамейке под густым
зеленым навесом виноградных лоз. Маленькими глазками, спрятавшимися в
глубоких складках коричневого от загара лица, он следил, как Евдокия
Макаровна перебирала какой-то хлам в большом кованом сундуке.
Увидев меня, старик оживился.
- А, литератор, чернильная твоя душа, здорово, здорово! Чего дома
торчишь? Шел бы на море. Все равно больше не заплатят, если днем сочинять. Я
бы, если бы был сочинителем, только по ночам писал...
- Чего привязался к человеку! - ворчливо вмешалась Евдокия Макаровна. -
Лучше иди штаны надень. Срам глядеть! Если бы он был сочинителем!.. О чем
тебе сочинять, басурману лысому?
Однако дядя Митрофан был настроен мирно.
- Заглохни! - посоветовал он жене и, потирая небритый подбородок,
продолжал: - Мне есть чего рассказать... Мне из пальца высасывать не надо. А
он вот не знает, об чем писать. По глазам вижу. Верно?..
- Верно, - признался я.
- Ну то-то. Люблю за правду. А ты возьми и напиши, скажем, про меня.
Напиши, какой я есть. Правильно напишешь, живи бесплатно, пока не надоест...
- Тьфу! - плюнула Евдокия Макаровна и ушла в комнаты.
- Зачем она это тряпье хранит? - спросил я, чтобы переменить тему
разговора. - Все моль поела.
- Баба, - проворчал дядя Митрофан, заглядывая в сундук. - С нее какой
спрос. Она эту сундучину лет десять не открывала; все просила из погреба
вытянуть. Я сегодня выволок, так она теперь зудит, что из-за меня все
погнило.
Он запустил руку в сундук и сердито встряхнул тряпки.
Пахнуло сыростью. Стайка серебристых молей поднялась из тряпья и
заметалась в воздухе, спасаясь от солнечных лучей.
Дядя Митрофан выгреб из сундука сверток старых половиков и швырнул на
землю.
Один из половиков развернулся; в нем оказалось что-то, похожее на широкий
блестящий пояс с двойной портупеей. При виде пояса дядя Митрофан ошеломленно
ахнул. С быстротой, не свойственной его грузной фигуре, он нагнулся, схватил
пояс и принялся внимательно разглядывать, покачивая седой квадратной
головой.
- Что за штука? - поинтересовался я, указывая на ремни портупеи,
скрепленные серебристыми металлическими дисками.
Дядя Митрофан подозрительно глянул по сторонам.
- Это, брат, такая штука, - он натужно закашлялся, - такая штука... Да...
Леший знает, как сюда попала. Вот не думал, что она у меня осталась.
- А что это?
- Подожди, дай вспомнить, как было...
Дядя Митрофан потер небритые щеки, почесал голову.
- Эта штуковина от него ведь осталась. Вроде бы радио тут внутри, а
может, и еще что... Он эти ремни не снимал. Даже спал в них... И часто при
мне вот это колесико крутил.
Дядя Митрофан осторожно поскреб пальцем один из серебристых дисков на
ремнях портупеи.
Я нагнулся, чтобы получше рассмотреть диск. Он состоял из нескольких
колец, вставленных одно в другое. На кольцах были тонко выгравированы
деления и ряды цифр. В центре находилось выпуклое желтоватое стекло,
напоминавшее глаз. Я потрогал ремни портупеи. Это была не кожа, а какая-то
незнакомая мне пластмасса - прочная и эластичная. Едва ощутимые утолщения
свидетельствовали, что внутри портупеи скрыты металлические части.
Сырость и плесень не оставили следов на этом странном приспособлении.
Ремни были сухи и чисты, а металл блестел так, словно его только что
отполировали. Нет, это не было похоже на радиопередатчик, скорее на
крепление парашюта. Только для чего могли служить блестящие кольца с рядами
цифр, этот глазок и металлические детали внутри?
Я посмотрел на дядю Митрофана. Он был явно встревожен находкой. Его
толстые пальцы дрожали. Он беспокойно оглядывался по сторонам. Не выпуская
из рук портупеи, снова начал рыться в сундуке, перевернул ворох тряпья,
долго шарил под ним; потом поднялся, отер пот со лба и, отдуваясь, присел на
край сундука.
- Еще что-нибудь должно быть? - спросил я.
Он не ответил. Сидел, припоминал что-то.
- Зачем не за свое дело берешься? - раздался ворчливый голос Евдокии
Макаровны. - Кто тебя просил помогать? Ишь, расшвырял все. Шел бы лучше
спать, если дела найти не можешь.
- А что? Могу и пойти, - охотно согласился дядя Митрофан, поспешно
вставая с сундука и пряча портупею за спину. Он подмигнул мне, предлагая
следовать за ним, и поковылял в свою каморку под верандой.
Евдокия Макаровна подозрительно посмотрела ему вслед, покачала головой и
присела возле сундука. Я прошелся по саду и, когда Евдокия Макаровна
нагнулась над сундуком, проскользнул в комнату дяди Митрофана.
Он сидел на кровати, большими узловатыми руками поглаживал портупею.
Жестом пригласил меня сесть рядом.
- Можешь верить, можешь не верить, - сказал он, вздыхая, - а было так...
Он рассказывал долго и путано, часто останавливался, чтобы припомнить
события, пропускал подробности, потом возвращался к ним, многое повторял,
словно убеждая самого себя. Рассказ изобиловал отступлениями, в которых он
пытался по-своему объяснить происходившее. Эти объяснения были наивны, а
подчас еще более фантастичны, чем те удивительные события, свидетелем и
участником которых ему пришлось стать.
Для краткости я опускаю большинство рассуждений дяди Митрофана, сохранив
лишь главное-поразительную историю Беглеца...
Это произошло ранней весной тысяча девятьсот сорок третьего года. По
ночам зарево полыхало над крымскими лесами, в которых укрывались партизаны.
У моря в Алуште и Ялте гулко стучали по разбитым тротуарам каблуки
фашистских офицеров и полицейских.
Поздним ненастным вечером дядя Митрофан возвращался из лесной сторожки
домой. Пропуска у него не было, и он осторожно пробирался по тихим,
безлюдным улицам, проклиная немцев, ненастье и ревматизм.
Ни одно окно не светилось, под ногами хлюпала размокшая глина, над
головой быстро плыли черные, мохнатые облака. В просветах между ними изредка
появлялась луна, и тогда казалось, что облака останавливаются, а луна
стремительно несется по небу, торопясь сбежать из этой черной, враждебной
ночи.
У входа в кипарисовую аллею дядя Митрофан остановился. До дома было уже
недалеко, но в аллее темно, как в погребе. Легко нарваться на патруль. Дядя
Митрофан прислушался. Как будто никого... Только вдалеке шумело невидимое
море.
Он сделал несколько шагов и замер на месте. Впереди, возле одного из
кипарисов, шевельнулось что-то более темное, чем окружающий мрак.
"Влип", - подумал дядя Митрофан, мучительно соображая, что лучше - бежать
или прикинуться пьяным.
Темная фигура также не шевелилась.
"Сейчас полоснет из автомата и служи панихиду, - рассуждал дядя Митрофан,
чувствуя, как его прошибает холодный пот. - Толи дело до войны! Самое
большее бандита встретишь. Так это все ж таки свой... А тут, на тебе.
Разбери, что у него на уме. И чего ждет? Может, не патруль?.. Эх, была не
была..."
Дядя Митрофан сделал шаг вперед и шепотом спросил:
- Кто такой?
Темная фигура беззвучно отступила за кипарис.
- Видно, не патруль, - осмелел дядя Митрофан. - Чего надо? Чего по ночам
шляешься? - угрожающе продолжал он, делая еще шаг вперед.
Фигура продолжала молчать, но уже совсем близко слышно было тихое
прерывистое дыхание.
- Смотри, задуришь - стрельну, - быстро предупредил дядя Митрофан и, в
подтверждение своих слов, звякнул в кармане ключами.
- Нет, нет, - странным, чуть гортанным голосом отозвался незнакомец, - я
не враг вам. Но, во имя справедливости, помогите мне.
- Ранен, что ль?
- Нет.
- Жрать хочешь?
- Не понимаю, - помолчав, отозвался незнакомец. "Не наш, - сообразил дядя
Митрофан. - Но и не немец".
- Голодный?
- Нет...
- Так какого лешего тебе надо?
- Спасибо, - серьезно сказал незнакомец, - лешего мне также не нужно. Мне
ничего не нужно. Скажите только, где я и какой сегодня день.
Дядя Митрофан тихонько свистнул.
- Ясно, что за герой. А ну, пошли до хаты. На улице про такие дела не
говорят.
Незнакомец, видимо, колебался.
- А вы кто? - спросил он наконец, отступая на шаг.
- Тебе я друг, - решительно отрезал дядя Митрофан. - Помогу в чем надо.
Свою обязанность знаю. Мы союзников уважаем, хотя вы и не спешите со вторым
фронтом... Пошли...
- Хорошо, - сказал, подумав, незнакомец. - Но неужели у вас нельзя
говорить на улице о том, какое сейчас время?
- У нас, брат, такое время, что о нем лучше говорить, когда оно кончится.
- Кажется, я сильно ошибся, - сказал незнакомец.
- Это бывает, - охотно согласился дядя Митрофан. - Я сам вместо горилки
раз уксуса хватил. Пошли...
Пробираясь по темной аллее, он слышал за плечами настороженное дыхание
незнакомца.
Наконец скрипнула калитка виноградника. Дядя Митрофан облегченно
вздохнул.
- Однако добрались...
Ощупью нашел под крыльцом ключ, открыл дверь, пропустил гостя вперед. В
комнате занавесил окно старым одеялом и тогда уже зажег керосиновую лампу. С
интересом оглядел гостя. Перед ним стоял юноша лет двадцати, среднего роста,
с узким бледным лицом, темными бровями и светлыми пепельными волосами. Он
был одет в серую клетчатую куртку с черными отворотами и узкие бархатные
брюки. Под курткой виднелась белая рубашка с черной ленточкой вместо
галстука. Тонкий резиновый плащ с капюшоном, который юноша снял, войдя в
комнату, едва ли мог согреть хозяина в холодную мартовскую ночь.
- Продрог, небось, - сказал дядя Митрофан, поеживаясь в своем ватнике. -
Вот беда. Водки нет и дров, брат, не заготовлено. Завтра жинка печку
истопит. А сейчас я на керосинке чайку вскипячу. Погреемся.
- Нет, мне не холодно, - своим звенящим, гортанным голосом сказал юноша.
- Но я вам очень признателен, что приютили меня. Я здесь совсем никого не
знаю. Откровенно говоря, я даже не знаю, где я.
"Вот, сбрасывают людей, а без толку, - мелькнуло в голове у дяди
Митрофана. - Ни карт, ни одежонки приличной. Оденут, как клоуна, а он сразу
и засыпется. Этого, наверно, в Румынию предназначали, а он вот куда угодил.
Хорошо еще, не в море. И что бы делал, если бы меня не встретил".
- Ну, давай знакомиться, - продолжал он, обращаясь к гостю, - меня
Цыбулей звать, по имени Митрофан, по батюшке Кузьмич, а тебя как?
- Мое имя Альбин, - сказал юноша.
- Что же, имя неплохое, - одобрил дядя Митрофан. - А фамилия? - Зовите
меня просто Альбин, - смущенно улыбнулся юноша.
- Альбин так Альбин, - согласился дядя Митрофан. - Молод, а конспирацию
знает. И между прочим, правильно. Мне твоя фамилия ни к чему. Завтра я тебе
одежонку приличную достану; в твоей на улицу не выйдешь, сразу арестуют.
Документы-то есть? Паспорт или еще что?
- Не знаю, - нерешительно промолвил Альбин. - Но скажите, пожалуйста,
куда я попал? Что это за место?
- Алушта...
- Алушта? - повторил юноша, слегка пожимая плечами. - Не помню такого...
А какая... страна, или, как это называется... государство?
- Да ты что, с луны упал? - удивился дядя Митрофан. - Крым это. Крым-то
ты знаешь? Чему только вас учат там... А государство здесь было советское,
пока фашисты не пришли. Вот вышвырнем их, и опять оно будет... А тебе-то
куда надо было?
- Не совсем сюда, - горестно вздохнул юноша. - Теперь уже все равно, но
боюсь, это не единственная ошибка. Какой сегодня день?
- Шестое марта.
- Ну, а дальше?
- Чего дальше?
- Шестое марта какого года?
Дядя Митрофан ошеломленно разинул рот.
- Да ты что, шуткуешь надо мной, хлопче? - угрожающе протянул он и так
треснул кулаком по столу, что со звоном подскочили стаканы.
- Не сердитесь, Кузьмич, - тихо сказал Альбин. - Я правду говорю. Я не
знаю, какой сейчас год. Так получилось. Я... долго болел... Все забыл...
- А ты когда заболел друг, в каком году? - подозрительно осведомился дядя
Митрофан, не сводя глаз со своего гостя.
- Уж давно... Но я забыл...
- Как же тебя больного на такое дело послали?
- На какое дело?
- Ну ладно, - махнул рукой дядя Митрофан, - меня это не касается. Только
я тебе так скажу: врать надо с умом, а то сразу попадешься.
Альбин потер тонкими пальцами бледный лоб.
- Все-таки какой же сейчас год?
- Тысяча девятьсот семидесятый, - насмешливо проворчал дядя Митрофан.
Гость не обиделся. Он внимательно посмотрел на старика, соображая что-то,
и уверенно сказал:
- Нет, не может быть.
- Верно, не дожили еще. А если я скажу так - тысяча восемьсот
семидесятый?
Альбин вздрогнул. В его больших черных глазах блеснули золотистые
огоньки. Однако, чуть подумав, он тряхнул головой.
- Думаю, что и это неправда.
- То есть, как это "думаешь"? - рявкнул дядя Митрофан. - Да ты что? Ты
подожди! Слушай, а может, у тебя тут того, - дядя Митрофан повертел большим
пальцем возле виска. - Может, ты драпака дал из этого места, где вашего
брата под замком держат? Ну, понимаешь?
- Не понимаю, - сказал Альбин, - но, если вам неприятны мои вопросы и мое
присутствие, я уйду...
- Молчи, - оборвал дядя Митрофан. - Куда пойдешь, непутевая башка! Ложись
спать, завтра подумаем, что делать... А год сейчас, по правде сказать,
поганый; люди его крепко запомнят - военный тысяча девятьсот сорок третий
год.
- Тысяча девятьсот сорок третий, - повторил Альбин, прищурившись. -
Вероятно, вы снова шутите, Кузьмич.
- Шучу? - опешил дядя Митрофан. - Тетка твоя-курица пускай этим шутит.
"Да чего я с ним разговариваю? Ясно - сумасшедший". - Идем, продолжал он
вслух. - Постель в соседней комнате.
Гость не спеша поднялся, взял плащ, подошел к двери, но вместо того чтобы
отворить ее, ударился о нее со всего размаха лбом. Испуганно отпрянув назад,
он смущенно улыбнулся дяде Митрофану:
- Забыл, что надо самому...
Он потер лоб и, нащупав ручку, осторожно отворил дверь.
"Сумасшедший, - окончательно решил старик. - Откуда только взялся на мою
голову! Еще хату ночью спалит..."
Однако ночь прошла спокойно. На другое утро, заглянув в комнату Альбина,
дядя Митрофан застал своего гостя уже на ногах. Вид у юноши был измученный и
встревоженный. Он почти не коснулся скудного завтрака, отвечал односложно,
думал о чем-то своем.
На вопрос, чем он расстроен, коротко ответил:
- Со мной случилась большая беда, я предполагал. Не спрашивайте; все
равно вы не поймете, в чем дело...
Дядя Митрофан обиделся, но промолчал.
Прошло несколько дней. Альбин не покидал комнаты, почти ничего не ел. С
утра до вечера он сидел на кровати, напряженно думал о чем-то. Время от
времени, схватив листок бумаги, покрывал его строчками непонятных знаков,
цифр и кривых линий, писал, зачеркивал, снова писал, потом рвал все на
мелкие клочки и опять погружался в раздумье.
Иногда он вскакивал и принимался бегать по маленькой, тесно заставленной
комнате, бормоча непонятные слова. Потом успокаивался и часами сидел
неподвижно, безучастный ко всему.
Дядя Митрофан заходил, садился возле. Альбин молчал, устремив глаза в
одну точку. Казалось он не замечал присутствия дяди Митрофана.
- Куда он глядит? - недоумевал старик и старался найти на беленой стене
то место, которое так привлекало внимание Альбина.
- Верно далеко глядит. Ох, далеко... А что видит?..
Порой какая-то тень пробегала по бледному лицу Альбина. Тонкие черты
искажались гримасой боли: юноша резко встряхивал головой, словно пытался
прогнать тяжкие воспоминания.
"Переживает, - думал дядя Митрофан. - Конечно, будешь переживать, если не
туда попал, куда посылали... А может, ждет чего? Книжек ему, что ли каких
достать? Почитает, глядишь, про беду свою и забудет на малый час".
Дядя Митрофан слазил на чердак, разыскал среди старых ящиков и пустых
бутылок стопку запыленных книг - библиотечку ушедшего на фронт внука, выбрал
несколько штук, обтер тряпкой и принес Альбину.
- Старинные, - задумчиво сказал юноша, осторожно листая страницы тонкими,
длинными пальцами.
- Какие там старинные! - махнул рукой дядя Митрофан. - Перед самой войной
куплены.
- О, конечно, - смутился Альбин, - я неточно выразился. Книги - такая
вещь... Чем им больше лет, тем они ценнее... Я хотел сказать, что пройдут
столетия, и некоторые из этих книг станут большой редкостью. За ними будут
охотиться исторические библиотеки, музеи, любители старины. И даже не всегда
за тем, чтобы их читать. Тогда это будет иначе... Книга скоро утратит свою
роль сокровищницы человеческого опыта и знаний. Магнитные и электронные
записи гораздо удобнее. Книги будут интересовать лишь лингвистов, историков,
да коллекционеров. Вот эта, например, она станет настоящим сокровищем для
собирателей редкостей.
- Подорожает, что ли? - не понял дядя Митрофан.
- Подорожает? - повторил Альбин. - Ах, то есть станет дороже. Нет, это не
то слово. Оценивать ее никто не будет. Это ни к чему. Просто она станет
уникальной, бесценной... Библиотеки, имеющие такую книгу, будут вправе
гордится. Ее написал кровью сердца мудрый человек в годы Великой
Перестройки. Ее будут хранить среди других редкостей во дворце из металла и
стекла, куда не проникает жара и холод, влага и пыль...
Дядя Митрофан покачал головой и осторожно смахнул паутину с корешка
книги, которую Альбин держал в руках. Порывшись в кармане, достал старенькие
очки в поржавевшей оправе, приладил их на нос, через плечо Альбина с
любопытством и опаской глянул на заглавие. Удивленно заморгал маленькими
глазками и еще раз перечитал заглавие, шевеля толстыми губами. Потом
поглядел исподлобья на своего гостя.
Лицо Альбина оставалось задумчивым и серьезным.
- А ведь все-таки псих, - пробормотал дядя Митрофан и, насупившись вышел
из комнаты.
Книги не заинтересовали Альбина. Он перелистал их и больше к ним не
прикасался. По-прежнему сидел, молчал, думал... Казалось, он не отдавал себе
отчета в опасности своего положения. Дядя Митрофан со страхом размышлял, что
будет, если немцы устроят очередную облаву или обыск. Наконец он не выдержал
и решил поговорить с гостем начистоту. Свой рассказ о войне и оккупации он
закончил словами:
- Понимать надо, в какое время живем. Никто не знает, что через час
будет...
- Я понимаю, - тихо сказал Альбин, - и о многом я знал раньше. Но
действительность оказалась в тысячи раз проще и... страшнее. До чего я был
наивен Кузьмич! Чтобы понять по-настоящему, недостаточно знать, надо видеть,
участвовать самому... А я связан; связан понятиями и законами иного мира. Я
лишен прав вмешиваться. И это ужаснее всего... Если бы можно было начать
сначала! Поверьте, Кузьмич, я не могу сейчас помочь вам. Я вынужден ждать...
Может быть, силовое поле восстановится, и тогда... Как бы это объяснить? Я
еще не понимаю, что произошло, почему прекратилась связь и исчезло поле,
но...
- Я ему про деда, а он про бузину, - раздраженно прервал дядя Митрофан. -
Меня твои тере-фере не интересуют. И помощи я от тебя никакой не жду. Ты
лучше скажи, чего делать будем, если немцы нагрянут.
- Я сделаю все, что вы посоветуете.
- Первое разумное слово за неделю, - смягчился дядя Митрофан. - Тогда
слушай. Документы у тебя какие есть?
- Документы?.. Ах, да... Никаких нет.
- Беда с тобой. В такое время разве можно без документов!..
- Я не знал, - Альбин смущенно пожал плечами.
- Тогда вот что. Я тебя спрячу в сторожке в лесу. Туда немцы не
заглядывают. Ну, а там - поглядим... Согласен?..
Гость молча кивнул головой.
Они вышли на рассвете следующего дня. Альбин не стал переодеваться. Он
согласился лишь взять резиновые сапоги, а поверх своего черного плаща надел
старый брезентовый дождевик дяди Митрофана. На прощанье он низко поклонился
Евдокии Макаровне и поблагодарил за заботу.
- Господа мы прогневили, - запричитала старуха, - живем, как звери; по
своей земле крадучись ходим, всего опасаемся. Когда это кончится...
- Еше не скоро, - серьезно сказал Альбин. - Ваши через год сюда вернутся,
а война закончится в мае тысяча девятьсот сорок пятого.
- Ишь, пророк нашелся, - проворчал дядя Митрофан. - Это ты как же узнал -
по картам или из Библии?
- Просто мне так кажется, - смутился Альбин.
- Если кажется, перекрестись, - сурово сказал дядя Митрофан. - Такими
делами, брат, не шутят...
- А ты на него не гавкай, - вмешалась Евдокия Марковна. - Может, он
видит... Сынок, скажи, победом-то мы?
Альбин мельком глянул на дядю Митрофана, повернулся к Евдокии Макаровне
и, прочитав в ее глазах немую мольбу, твердо сказал:
- Вы победите; ваш народ.
- Спасибо, сынок. Спасибо... Только вот мы-то с ним, - она кивнула на
дядю Митрофана, - доживем до победы?
Альбин смущенно улыбнулся.
-Этого я не знаю, но горячо желаю вам дожить!
- Эток и я могу предсказывать, - заметил дядя Митрофан. - Пошли, пророк.
Логами, заросшими густым кустарником, они добрались до леса и вышли на
дорогу. Альбин молчал; дядя Митрофан бормотал что-то в усы, временами тихо
поругивался.
- Не понимаю, что ты за человек, - заметил он наконец. - Не то безумный,
не то только прикидываешься. Вроде бы и не плохой ты парень, а нет в тебе
чего-то. Решимости, что ли, в тебе нет? Откуда ты такой взялся?
- Не сердитесь, Кузьмич, - мягко сказал Альбин, - придет время я все
объясню. А сейчас не могу, и все равно вы мне не поверите и не поймете.
- Загадки загадываешь! А сейчас, дорогой, война. И на фронте и в тылу
люди гибнут. Ну я, к примеру, старик. За меня внуки воюют. А был бы
помоложе... - дядя Митрофан махнул рукой.
- Вы считаете, что я должен...
- Ничего я не считаю. Я ведь не знаю, зачем тебя прислали. Может, так и
надо...
- Молчите, Кузьмич! - голос Альбина дрогнул. - Вы вот говорите о гибели
людей. Но убивать - какой это ужас! В бесконечной Вселенной нет ничего,
поймите, ничего прекраснее жизни...
- Чудак! Кто этого не понимает. А для чего народ воюет? Для жизни. Чтобы
жили наши дети и внуки и внуки внуков. Ты знаешь, как у нас до войны было?..
А разве можно жить, как сейчас! Ты мог бы так - всю жизнь?
Гримаса мучительной боли скользнула по лицу Альбина.
- Вот то-то! Поэтому народ и воюет. За эту самую жизнь, лучше которой,
как ты сказал, нет ничего на свете. А как же, друг! Так оно и получается.
Нет другого пути.
- Все это так, Кузьмич! Но я... я... - Альбин остановился и закрыл лицо
руками.
- А ты что, из другого теста, не человек?
- Что же, по-вашему, я должен делать?
- Подумай, пораскинь мозгами. Может, и поймешь...
Немцы выросли как из-под земли. Лязгнули затворы автоматов. Дядя Митрофан
тоскливо оглянулся. Впереди два солдата в рогатых касках. Позади эсэсовский
под-офицер с пистолетом в руках.
- Партизаны?
- Лесник здешний! Не знаете, что ль!
- А он?
- Знакомый из города.
- Документы!
Дядя Митрофан принялся неторопливо шарить по карманам, соображая, что
предпринять.
Альбин, закусив губы, стоял рядом.
- А ну, побыстрей, свинья!
Под носом дяди Митрофана мелькнул кулак в кожаной перчатке, и в этот
момент случилось нечто непостижимое.
Вспышка, более яркая, чем солнечный луч, заставила зажмуриться. Что-то
зашипело, как рассерженная змея. Прозвучал краткий, прервавшийся стон, снова
шипенье, тяжелые удары упавших тел, и... тишина. В воздухе сильно запахло
озоном, как после близкого удара молнии.
Дядя Митрофан открыл глаза. Немцы лежали на песчаной дороге. У солдат
почернели лица под сожженными касками. Стволы автоматов свернулись спиралью.
Тело подофицера было наполовину обуглено. Альбин неторопливо вкладывал
что-то в карман своего плаща. Юноша был очень бледен, но удивительно
спокоен.
- Как же это ты их? - оторопело пробормотал дядя Митрофан, со страхом
глядя то на убитых немцев, то на Альбина.
- Новое оружие, - сказал Альбин и тяжело вздохнул.
- Партизанам бы такое, - заметил дядя Митрофан. - Надо будет тебя с ними
свести... У меня, брат, кое с кем из них связь есть. Да... Вот почему-то
только никто от них давненько не объявлялся... А вы, между прочим, дряни, -
добавил он, подумав. - С таким оружием второго фронта не открываете.
- Второй фронт? - повторил Альбин. - Ах, да... Но это оружие было
изобретено, когда... - он запнулся. - Одним словом, оно не создано для
убийства. Это страшное недоразумение, Кузьмич. У нас с вами не было другого
выхода. Эти дурны
...Закладка в соц.сетях
